калифорния

Утром Эндрю просыпается в постели Нила; они так тесно прижаты друг к другу, что, когда Эндрю пытается откатиться и перевернуться на спину, ему кажется, будто он встречает некоторое сопротивление. Перед его футболки чуть влажный, Нил — настоящая печка, и от потока свежего воздуха между ними Эндрю бросает в дрожь. Он чувствует себя так, будто обгорел на солнце — кожа натянута слишком туго. Близость, что прошлой ночью была бальзамом, теперь вызывает клаустрофобию, и он упирается ладонью между лопаток Нила и отталкивает его. Нил мгновенно просыпается, садится ровно и осматривается в поисках опасности. Сначала проверяет дверь, потом Эндрю, и шумно выдыхает, сдуваясь, убедившись, что нигде нет ни крови, ни пожара. — Вали, — говорит ему Эндрю. Нил вскакивает на ноги прежде, чем с лица успевает сойти замешательство. Он стирает его грубой ладонью и спрашивает хриплым голосом: — Кофе? — Если сможешь сварить приличный. Это веселит Нила. Он усмехается, нагибаясь за самыми развратными беговыми шортами, какие только доводилось видеть Эндрю на ком-то настолько не склонном к поддразниванию, как Нил. Они новые. Края заигрывают с изгибом его задницы. Эндрю тянется к нему, просовывает два пальца под пояс и настойчиво дёргает на себя, пока Нил не поворачивается и не наклоняется за поцелуем. Он мурлычет: — Это смотря кого спросить. Эндрю снова отталкивает его. Нил подбирает с пола футболку и выходит с ней в коридор, закрывая за собой дверь. С его уходом становится заметно тише, словно сердцебиение Нила каким-то образом заполняло всю комнату, словно эта хлипкая дверь способна полностью отгородить Эндрю от внешнего мира. Он поудобнее вытягивает руки и ноги, пытается расслабиться и сфокусироваться на одной точке. Фактурный потолок спальни Нила — новое лицо старого знакомого, ставшее для Эндрю исповедником в два часа ночи, наперсником, которому он доверяет всё самое худшее в себе. Он всматривается в него сейчас, но не находит привычных теней, движущихся в лунном свете. Через час и двадцать восемь минут Эндрю встретится с Аароном в кафе в Силвер-Лейк, чтобы поесть панкейков и экзистенциально вывернуться наизнанку. Он не был уверен, хочет ли, чтобы Аарон выбрал то же самое, что и он, — панкейки, — но лёгкий трепет от полученного ответа вызвал странную эйфорию. Раньше его предпочтения никогда не имели значения. Они были бессмысленными, вырванными из контекста. Теперь каждое из них кажется весомым, важным. Что он выбрал для себя сам, а с чем просто родился? Сделав несколько глубоких вдохов, Эндрю сосредотачивается на участке потолка с плотным рисунком. Ещё несколько — и его тело отключается, словно механизм, каждая конечность —выведенная из строя система. Когда он становится не чем иным, как ритмом сердцебиения, а его мысли — статическим шумом, то цепляется за единственную нить: Аарон. Ему нужно попасть домой, принять душ, переодеться. Нужно быть вовремя. Его джинсы валяются на полу, ботинки заброшены в угол. Он натягивает их, забирает термокружку с кофе, которую протягивает Нил, и постукивает пальцами по рулю на каждом красном светофоре и знаке «Стоп» по дороге домой. Он принимает душ, сушит волосы, встаёт перед зеркалом в чёрных брифах и чёрных носках. Надевает чёрную хенли и оставляет себе немного пространства для дыхания, расстёгивая на одну пуговицу больше, чем нравится Нилу. Заправляет её в чёрные джинсы-варёнки. Ткань на бёдрах протёрлась до тёмно-серого, прямые штанины плотно обхватывают щиколотки, не собираясь лишним объёмом над ботинками. Он добирается до ресторана и обнаруживает, что серебристая арендованная машина уже стоит там. Эндрю аккуратно паркует свою все ещё не до конца отреставрированную «Акуру» девяностых годов выпуска рядом и сканирует взглядом окна. Наконец замечает Аарона, сидящего на открытой веранде, забившегося в угол. Эндрю заходит через главный вход и петляет между узкими рядами столиков. Когда он добирается до Аарона, около того уже стоит официантка — она бросает на Эндрю беглый взгляд, отворачивается, но тут же снова смотрит с изумлением, когда он садится на пустое кресло напротив Аарона. — Извините, — говорит она с лёгким смешком. — Наверное, с вами такое происходит постоянно. Аарон одаривает её натянутой улыбкой. Эндрю откидывается на спинку кресла и даже не заморачивается. — Извините, — повторяет она более серьёзно. — Что будете пить? Эндрю так и не притронулся к кофе, который приготовил ему Нил. Он был слишком… как сказать… нет, нервным — не то слово. Скорее, взволнованным. А если взглянуть под другим углом, то можно было бы назвать его рассерженным. Эндрю опускает руку на стол; кончики пальцев выбивают беспокойный ритм, перебирая три варианта. Аарон смотрит на него, а затем снова на официантку. — Мне фирменный латте. Эндрю всё упрощает. — Кофе. — Спасибо, — говорит Аарон, но это добавлено с явным запозданием, и она уходит, даже не постучав меню по столу. Наедине им не на ком срываться, кроме как друг на друге. Волосы на затылке Эндрю встают дыбом — предупреждение об опасности. Аарон расправляет плечи. — Ты меня ненавидишь? — А должен? — Она оставила меня. Эндрю пожимает одним плечом с пренебрежением. — С таким же успехом это мог быть и я, — говорит он, бесцветно передразнивая вчерашнее возражение Аарона. Аарон снова натянуто улыбается. — Как ты хочешь это сделать? — Вопросом на вопрос, — предлагает Эндрю. — Отвечаешь на каждый вопрос, который сам задаёшь. — Кто начинает? Первый участник расскажет о себе две правды — вопрос, который он решит задать, раскроет о нём как минимум столько же, сколько и ответ на него. — Ты, — говорит Эндрю. Аарон улыбается, как будто разгадал уловку Эндрю, но не уклоняется от удара. Он спрашивает: — Кто самый главный человек в твоей жизни? Значит, сразу с места в карьер. Для Эндрю это сложный вопрос, если он будет играть строго по правилам. Как ему выбрать между ними — Рене и Нилом? «Это не проверка», — напоминает себе Эндрю. Речь идет о правде. — Их двое, — отвечает он. Во рту появляется незнакомый привкус — чего-то кислого, как у слова «делиться». — Рене и Нил. Они приёмные братья и сестра. — Твои? — уточняет Аарон. Эндрю мотает головой. — Мы с Рене работаем вместе. Твоя очередь. — Наверное, моя бывшая, — отвечает Аарон и кривится; даже это выходит куда мягче, чем обычная ухмылка Эндрю. — Кейтлин. У нас есть двоюродный брат Ники, но он живёт в Германии. Ещё тётя и дядя, но они довольно строгие. Не из тех, кто умеет проявлять нежность. Они не одобряли, ну, образ жизни Ники. — У тебя нет отца? — спрашивает Эндрю. Он весьма хорошо представляет, о каком образе жизни идёт речь. Об этом даже не стоит уточнять. — Никогда не встречал этого человека, — отвечает Аарон с притворой бодростью, слишком очевидной для Эндрю. — У тебя есть девушка? — Нет, — говорит Эндрю и мысленно отмечает, что, по мнению Аарона, у них есть что-то общее — девушки. Но что у них, по всей видимости, действительно общее, так это глубокая форма одиночества. Ну или, по крайней мере, раньше это их объединяло. Эндрю не знает, как бы он ответил на этот вопрос, если бы Аарон нашёл его год назад. Тогда ответ дался бы ничуть не легче, просто по другой причине. Эндрю задаёт вопрос: — Что станет причиной гибели человечества? Плечи Аарона наконец расслабляются, опускаясь от ушей. — Толстосумы. У них общий любимый цвет (синий), и они оба потратили свои скудные деньги, подаренные на тринадцатилетие, на покупку скейтборда, но на каждом повороте жизнь была чуточку благосклоннее к Аарону. Их мать решила оставить его себе. Эндрю попал в систему. Когда Аарон предстал перед судом, его отправили на реабилитацию. Эндрю же отправили в колонию для несовершеннолетних. Они аккуратно, без слов, очерчивают границы своей травмы, но Аарон рассказывает достаточно, чтобы Эндрю уловил суть: таблетки, гнев, побои. Эндрю не даёт никаких намёков на свою собственную историю. Какую бы версию «плохого» Аарон ни считал приемлемой, пусть она так и остаётся у него в голове. Проходит два часа, прежде чем они расходятся к своим машинам на парковке. — Ты надолго здесь? — спрашивает Эндрю. Аарон пожимает плечами, но Эндрю не верит в эту беспечность. — Как получится. — Работа? — Пустяки. — Ты не можешь жить со мной, — говорит Эндрю. Аарон кивает. — В этом нет необходимости. Он протягивает руку между ними, оттопырив большой палец для рукопожатия. Эндрю осознаёт, что они так ни разу и не прикоснулись друг к другу. Такое чувство, будто Аарон лопнет, если Эндрю дотронется до него, — как хрупкий, переливающийся мыльный пузырь, мерцающий мираж. Но Аарон твёрдый, когда Эндрю встречает его ладонь своей, — плоть и кровь. Плоть и кровь Эндрю. — Оставайся, — говорит он. Через пять дней состоится вечеринка в честь двадцать первого дня рождения Нила, и Эндрю сидит на планёрке по этому случаю в лофте Элисон с кирпичными стенами. Он каким-то образом оказался зажатым между Элисон и Рене на неофициальном «главном» месте на гладком модульном диване в стиле мидсенчури. Он не думает, что это было сделано специально. С другого конца комнаты Нил, уютно устроившись под рукой Мэтта, неотрывно наблюдает за ним. Эндрю полагает, что у него есть на то причины, учитывая, что давно потерянный близнец Эндрю буквально свалился с неба и утянул за собой остальную часть этого неба. План, который долго согласовывался, представляет собой компромисс между девизом Нила «ничего особенного» и девизом Элисон «именинник, мать вашу!»: они арендовали банкетный зал в боулинге, и Элисон наняла личного шеф-повара, который будет готовить тапас прямо при гостях; после этого в клуб — к Рене и Эндрю, конечно же, где деньги Элисон придутся как нельзя кстати; последняя остановка — пляж и костёр на рассвете. Все взяли выходной в день праздника и на следующий, чтобы прийти в себя. Эндрю впечатлён, что Элисон удержалась от того, чтобы нанять съёмочную группу для документального фильма. — Я веду его по магазинам, — объявляет она. Или, возможно, всё-таки не удержалась. — На сколько образов? — спрашивает Мэтт. — Один, — говорит Нил, и это решительный ответ, который Элисон отметает одним поворотом запястья, взмахом пальцев, таким же невесомым, как и её тон. — Два. На пляже тебе захочется переодеться. Мэтт складывает ладони в молитве, по пути зажимая голову Нила своим бицепсом. Нил вырывается из этого мясного плена с взлохмаченными волосами, которые Эндрю хочет растрепать ещё сильнее, полностью разрушить. У него ещё будет шанс, когда всё это закончится: он посадит Нила на пассажирское сиденье своей машины, отвезёт домой и повалит на кровать. Или, может быть, на диван. Тот ближе к двери. Возникают ещё пара вопросов и замечаний, после чего они прерываются на пиццу. Эндрю берёт три куска, но его перехватывают, когда он проходит мимо Мэтта. — Нил завтра придёт в зал, — говорит Мэтт. — Ты свободен? — Для чего? — спрашивает Эндрю. — Лёгкий спарринг, — отвечает Мэтт. — Ты подходишь ему по росту. Эндрю ищет Нила и обнаруживает, что тот увлечённо разговаривает с Дэн. Впервые за весь вечер Эндрю смотрит на него, не встретившись с его пристальным взглядом. Разрушить его сегодня ночью, а потом разрушить снова завтра? Почему бы и нет. К девяти вечера они уже в квартире Эндрю. Он сидит верхом на Ниле на диване, джинсы спущены до бёдер, трусы сдвинуты под яйца. Они оба смотрят на член Эндрю, тёмно-розовый и подрагивающий. На лице Нила написано неприкрытое желание. Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть снизу вверх на Эндрю, и тихо спрашивает: — Можно я к тебе прикоснусь? — Если я скажу «стоп»… — начинает Эндрю, и Нил кивает, заканчивая предложение: — Мы останавливаемся. — Да, — говорит Эндрю, соглашаясь и отвечая на вопрос Нила одним слогом. Нил понимает, что он имеет в виду. Обычно понимает. Нил сплёвывает себе на ладонь, и это до такой степени невероятно горячо, что член Эндрю краснеет и становится длиннее, смывая все остатки сомнений. Нил обхватывает его достаточно нежно, но от первого движения уже хочется умереть — он сжимает член Эндрю у основания, а затем плавным поворотом запястья надавливает на головку, именно так, как нравится Эндрю. Нил внимательно следил всё то время, что Эндрю кончал ему на лицо. Эндрю стискивает пальцами его подбородок и целует жадно, жёстко, сталкивая губами. — Смазка, — произносит Нил, когда Эндрю отпускает его, и это слово вырывается из него одним потоком воздуха. Эндрю встаёт, сбрасывает джинсы и хватает смазку с тумбочки, купленной на барахолке. Нил берёт её, и в следующий раз, когда он вновь обхватывает член Эндрю, его ладонь прохладная и гладкая, легко скользит по наэлектризованной коже. Другой рукой Нил обвивает шею Эндрю — безмолвная просьба, которую Эндрю исполняет, наклоняясь для ещё одного поцелуя, который вскоре подстраивается под ритмичные движения руки Нила. Этот темп заразителен. Эндрю подхватывает его, гоняясь за ощущениями, слишком возбуждённый, чтобы смущаться хриплых вздохов, вырывающихся у него изо рта. Обычно у его наслаждения есть предел, точка, за которой накатывает клаустрофобия, но сегодня оно зашкаливает. Он взбирается всё выше, выше, выше и кончает на грудь и лицо Нила после того как сдавленное предупреждение встречается поцелуем и шёпотом: «Давай», проникающим глубоко в нутро Эндрю и вытягивающим его позвоночник через член. Французская философия называет это «маленькой смертью»; Эндрю и правда чувствует, как вся его жизнь проносится перед глазами, внезапно швыряя в настоящий момент — каждое нервное окончание горит огнём, во рту вкус Нила, его пальцы зарыты в волосы Нила. Они отросли с тех пор, как Эндрю познакомился с ним несколько месяцев назад, и теперь его хвостик достаточно длинный, чтобы закручиваться на концах. Нил отращивает их ради образа Харли Квинн. Руки Эндрю сжимаются от этого воспоминания, от неожиданного прилива отчаянной нежности, которая не должна иметь с сексом ничего общего. Это отрезвляет. Эндрю отпускает Нила, слезает с его коленей, убирает свой член. У Нила заметно стоит, но он не жалуется, когда Эндрю уходит, не возражает, когда он кидает в него упаковку салфеток. — Мэтт сказал, у нас завтра спарринг, — говорит Нил, вытирая одной из них подбородок. — Похоже на то. — Тебе нужно хорошенько выспаться? — спрашивает Нил, и это звучит скорее как предложение, а не как вопрос. Последние две ночи Эндрю провёл в постели с Нилом. Хочет ли он сегодня остаться один? Ответ в некотором смысле оказывается столь же тревожным, как и тот недавний всплеск привязанности: «нет». Нет, не хочет. — Да, — говорит он. В этом самоотрицании есть что-то приятное. Естественное. Эндрю высаживает Нила у его дома, не целует на прощание и едет обратно, чтобы пялиться в собственный потолок. Вибрация отвлекает его от мыслей, которым он предаётся, накручивая себя, — телефон. Сообщение от Аарона: я рассказал ники а ты кому-нибудь говорил? Эндрю отправляет: нилу и рене Точки, точки, точки, потом ничего, потом: я познакомлюсь с ними? Стоило бы. Раз он собирается присутствовать в жизни Эндрю, то ему придётся присутствовать в жизни Эндрю, а не быть спутником на орбите. Не похоже, что у Аарона есть своя жизнь, чтобы чем-то себя занять, во всяком случае, здесь. Если он остаётся, то вариантов, кроме как совершить аварийную посадку и адаптироваться к местным обычаям, у него нет. завтра, — отвечает Эндрю. прачечная львиное сердце 13:30 Он переключается на другой чат и коротко набирает: не спишь? Телефон вибрирует в руке, когда Рене реагирует на сообщение эмодзи с большим пальцем вверх. Он отправляет: «20 минут» и скатывается с кровати. Через восемнадцать он уже стоит на пороге их дома; ноги в чёрных носках засунуты в потёртые шлёпанцы. Он надел серые спортивки и накинул толстовку на молнии поверх майки, в которой ложился спать, нарукавные повязки затолкал в карманы. Внутри темно, только мягко светится телевизор. Место прямо перед домом пустует — их «Элантры» нет, но Эндрю припарковался в конце улицы, перед «Теслой». Он стучится вместо того, чтобы воспользоваться своим ключом, и ему открывает Рене, широко распахивая дверь, убедившись, что это он. В гостиной никого. Бросив взгляд в коридор, он видит, что дверь спальни Нила приоткрыта, а за ней глубокая темнота. — Нил поехал за джелато, — объясняет Рене. — В то местечко в районе Сенчури. Он просто сваливает на час-другой, вот что он делает, занимает себя совершенно ненужным поручением, лишь бы Эндрю мог рассказать Рене то, о чём явно не хотел говорить при Ниле. То, что он предугадывает его потребности, уже само по себе скверно — оскорбительно даже, — но этот грёбаный джелато, за которым он поехал к чёрту на куличики, превращает всё это в настоящее унижение. Эндрю справляется с этим по-своему — делает вид, будто Нила вообще не существует. Он кидает ключи на приставной столик, тяжело опускается в кресло в гостиной и обмякает в нём. — Завтра он приедет в прачечную, — начинает Эндрю. Никому из них не нужно подводок и пояснений, чтобы понять, что Эндрю имеет в виду его, того самого Его с большой буквы Е: Аарона. — Здорово, — говорит Рене, устраиваясь на диване. — Мне не терпится с ним познакомиться. — Он не такой уж интересный, — замечает Эндрю, его голос выжжен досуха. Рене улыбается очевидной ерунде. — Какой он? — Мягкий, — говорит Эндрю, а затем уточняет: — Эмоциональный. Рене приподнимает бровь. Эндрю пытается снова: — Он хочет, чтобы у нас были отношения. — А ты этого хочешь? — Я вообще ничего не хочу. — Мы оба знаем, что это неправда, — говорит Рене, её голос — мёд, под стать глазам, густо пропитанным тёплым весельем. — Секс — это другое, — начинает Эндрю, но Рене поднимает руку, останавливая его. Эндрю слушается. Он и сам не горит желанием слишком пристально рассматривать это утверждение. — Я хочу услышать правду. Аарон — какой он? — Умный, — неохотно произносит Эндрю. — Хочет стать врачом. — У него есть партнёр? — Бывшая, — отвечает Эндрю. — Ещё двоюродный брат хрен знает где. Дерьмовые тётя и дядя. Похоже, это всё. — И о чём это тебе говорит? — Что он одинок. — Ты боишься, что он увидит в тебе решение? Эндрю отдал всё, что мог, ещё до того, как ему исполнилось шестнадцать, истекая кровью и вцепившись в руку Кэсс посеревшими пальцами. У него ничего не осталось. Он никому не спаситель. — Если так, то его ждёт разочарование. — Ты не разочаровываешь. — Я не чей-то ответ. — Тебе не кажется, что всё зависит от вопроса? — Я сказал ему остаться, — говорит Эндрю, позволяя последнему вопросу пройти вскользь, ограничивая возможный ущерб, который тот способен нанести. Он не может дать ему срикошетить внутри — по крайней мере, не сегодня. — Не обязательно, чтобы всё было идеально с самого начала, — замечает Рене. — Вы найдёте свой путь вместе. Или не найдут. — Он теперь навсегда, — говорит она. — У тебя теперь есть брат. И никто не может этого отменить. Даже ты. Разобранный на части. Распущенный на нитки. Ненужный. Столько раз ненужный — отодвинутый в сторону, вытолканный за дверь. Он вообще редко хотел чего-то постоянного. Во всяком случае, до появления Кэсс, но и это для него плохо кончилось. Он лишился её и своей души тоже, хотя последняя исчезла ещё задолго до того, как первая ушла из его жизни, оставив с зияющей пустотой внутри. Он пытался заполнить её виски и сексом, не требующими от него никакой уязвимости, но ничто так и не убедило его в том, что он не сломлен. А потом появились Рене, и Нил, а теперь ещё и Аарон… Эндрю всегда был проблемой спроса и предложения — слишком высокого спроса, — но он никогда не предполагал, что сам окажется в роли предложения. Осталось ли в нём вообще хоть что-то? И как далеко он ещё может расползтись? — Большинство братьев и сестёр всё равно терпеть друг друга не могут, — говорит Эндрю с напускной живостью, которой на самом деле не чувствует. Нил принял бы это за сокращённую версию настоящего ответа и оставил бы Эндрю с его гордостью и правом на недосказанность. Но Рене заставляет его проговорить всё до конца, пригвоздив взглядом, который бьёт сильнее её хука справа. Её руки спокойно сложены на коленях. Она — Гипатия, если бы Гипатия занималась смешанными боевыми искусствами. — Я открыт для этого, — выдавливает из себя Эндрю. — Я стараюсь. — Возможно, ты ещё несколько недель не будешь понимать, что чувствуешь по этому поводу. А может, и дольше. Вся твоя жизнь меняется. И это нормально. Жёсткая линия плеч Эндрю опадает — они медленно опускаются от ушей, и уходящее напряжение разливается по мышцам тёплым покалыванием. Он молчит, но для Рене, должно быть, очевидно, что он расслабился. В этом и заключается ответ. — Я горжусь тобой, — говорит она ему. — И ты всегда можешь на меня положиться. «Я горжусь тобой» возвращает Эндрю к солнечному свету на кухне в пастельных тонах, нежному голосу, руке на его плече. Это кажется таким далёким. Таким давнишним. Тогда он хотел, чтобы у него была мать, так же сильно, как, по его мнению, Аарон хочет его сейчас: той же всепоглощающей, глубокой потребностью в близости. Эндрю уже несколько месяцев испытывает это чувство с Нилом, ощущая его всем своим существом, вплоть до кончиков ногтей, глубоко в коренных зубах, вдыхая, как сигаретный дым, в лёгкие. Он уже не уверен, что помнит, как чувствовать что-то другое. Добавить Аарона — всё равно что смотреть на себя в запотевшее зеркало в ванной: очертания прослеживаются, виден образ, но есть и туман, плотный, влажный воздух, и всё ещё остающаяся на коже Нила солёность, зовущая его обратно к воде. — Как думаешь, Нил будет себя хорошо вести? — спрашивает Эндрю. Рене смеётся — короткий, неожиданный взрыв смеха, который удивляет даже её саму — её глаза округляются, и она смеётся снова, теперь уже скорее над собой, чем над Эндрю, который обычно не имеет привычки задавать глупые вопросы. — Если ты этого хочешь, я уверена, он рассмотрит такую возможность, — говорит она, её тон всё ещё лёгкий от веселья. Этого ли хочет Эндрю? Или в нём есть какая-то часть, которая хочет натравить Нила на Аарона? Впереди ещё много всего того, через что им с Аароном предстоит пройти, но Эндрю с этим не справится, если не будет удерживать голову Аарона под тёмной поверхностью своего горя. Аарон бы слишком легко в нём утонул. Но Нил, если понадобится… Нил без зазрения совести разрушил бы весь карточный замок чужих иллюзий, всего лишь подув на него. В отличие от Эндрю, Нил может смотреть на Аарона так, чтобы его собственные границы не кровоточили. Нет, Эндрю понимает, что Нил не собирается давать Аарону никаких поблажек. У него нюх ищейки на неприятности; если хоть что-то в Аароне не пройдет проверку его чутьём, Нил не успокоится, пока не докопается до сути. И не дай бог оказаться у него на пути. — Мне надо покурить, — говорит Эндрю. Они оставляют этот тяжёлый разговор внутри и выходят на узкое крыльцо, где садятся и принимаются строить планы о кругосветном путешествии с рюкзаками, в которое бы отправились, если бы не деньги и время. Эндрю успевает выкурить большую часть первой сигареты, прежде чем Рене отбирает её и, прикрыв глаза, делает последние три затяжки с видом человека, который лишь сильнее раззадорил свою жажду. Она как-то рассказала Эндрю, что бросила курить, когда ей было двенадцать лет, — услышала, как от её первой затяжки Нил закашлялся так сильно, что чуть-ли не разорвались лёгкие, и тут же затушила свою сигарету. Именно благодаря Нилу она смогла разглядеть в себе ребёнка. Относясь бережно к Нилу, она в каком-то смысле бережно относилась к себе. Спасая его, она спасала саму себя. — Где-то там существует совсем другая версия меня, — сказала она Эндрю однажды, несколько месяцев назад. — Та, что совершила много ужасных поступков. Существует ли другая версия Эндрю тоже? Кроме Аарона. Версия, в которой они вообще никогда не разлучались? Квантовая фантастика — поле разрушенных памятников несбывшимся мечтам. — Что ты думаешь о соулмейтах? — спрашивает у неё Эндрю. Она относится к вопросу серьёзно: склоняет голову вбок, сосредоточенно хмурит брови — с той же вовлечённостью, которая делает её хорошей компанией во время ночных смен. Уточняет: — С реинкарнацией или без? Они уходят с головой в обсуждение целой теории о том, как на самом деле устроены родственные души, и вдавливают окурок второй сигареты в землю. Знакомая машина заезжает на своё обычное место. Мутные фары и передняя решётка радиатора в широкоглазом, змеевидном оскале придают неприметному бежевому седану оттенок агрессии. Басы пульсируют изнутри, как сердцебиение; Эндрю знает, как именно вибрировало бы стекло под его пальцами, будь он достаточно близко, чтобы прикоснуться к нему. Нил дома. Когда двигатель глохнет, музыка смолкает так резко, что звук открывающейся двери со стороны водителя разносится эхом в ночной тишине. Эндрю чиркает большим пальцем по колёсику зажигалки, но так и не высекает искру. Уличные фонари играют малиновыми бликами в волосах Нила, когда он выходит из машины и распрямляется. Он красив и силён. Яд, если любовь и смерть переплетены. Позже он поймает Эндрю и будет баюкать в объятиях своих бёдер и рук. Эти суставы сейчас расслаблены, двигаются легко, пока Нил идёт по дорожке к дому, его ступни находят привычную опору на неровном бетоне. Рене плотнее запахивается в плед, встаёт и проскальзывает в дом, оставляя Эндрю подняться и ждать Нила на верхней ступеньке. Нил делает шаг на нижнюю, затем на среднюю. Он в нескольких сантиметрах от Эндрю; его тело наклоняется вперёд, голова запрокидывается, чтобы встретиться со взглядом Эндрю. Голубые глаза ясные и глубокие, как ледниковое озеро, которое Эндрю видел однажды во время поездки в Орегон. Волосы Нила тёмные и, когда Эндрю пропускает их сквозь пальцы, влажные на концах. Должно быть, он принял душ перед тем, как поехать за джелато. Когда Эндрю повалит его на кровать через пару часов, он будет свежим и чистым, от него всё ещё будет пахнуть кокосом, ванилью и дешёвым кондиционером для белья. Эндрю хочет его всеми пятью чувствами — от осязания до вкуса, от зрения до обоняния. Он хочет его и шестым чувством — теми гармонирующими частотами, тем ощущением «да, так правильно, так хорошо», которое возникает, когда Нил оказывается рядом. — Завтра Аарон пойдет с нами в прачечную, — говорит ему Эндрю. — Хорошо, — отзывается Нил, сверкая глазами. — Отлично. — Я всё ещё пытаюсь решить, какую предупреждающую табличку на тебя повесить. — Какие главные претенденты? — спрашивает Нил, качнувшись чуть ближе. Эндрю крепче сжимает его волосы, резко оттягивая голову назад — кадык Нила заметно дёргается, когда тот сглатывает. — «Осторожно», — с лёгкой насмешкой начинает Эндрю. — «Проблемный характер». — «Иногда я кусаюсь», — предлагает Нил, и в памяти Эндрю вспыхивает очень яркое воспоминание о зубах Нила на его пульсе. Его сердце начинает биться учащённее от призрачного давления — кровь отливает от головы и устремляется в низ живота, возбуждение накрывает внезапно и оглушительно. — Не кусать, — приказывает Эндрю, подразумевая «кого-нибудь ещё», и по тому, как губы Нила растягиваются в самодовольной полуулыбке, он понимает, что его послание было получено. — Твое джелато тает, — говорит Нил. Уводит разговор в сторону, резко меняет курс, но это работает. Он поднимает пакет. — Я взял тебе тирамису и сливочный десерт. Дома Нил садится в кресло, в то время как Эндрю занимает обычное место Нила на диване. Они едят джелато — настолько вкусное, что за ним стоило тащиться через весь город, — и вводят Нила в курс дела относительно всего того, что успели выяснить об устройстве родственных душ. Им всем нравится мысль о том, что одни и те же души притягиваются друг к другу в каждой новой жизни — что неудивительно для кучки приёмных детей, — но Нил ненавидит саму идею мультивселенной; он говорит, что не хочет размышлять о судьбах, которые мог бы прожить вместо этой. Они прибираются, а после Эндрю следует за Нилом в спальню и запирает за собой дверь скорее по привычке, нежели из-за необходимости. Не найдётся мест, где он бы чувствовал себя в большей безопасности, чем здесь. Даже его собственная квартира не в счёт. — Раздевайся, — говорит Эндрю. Он сжимает свою майку сзади и стягивает её через голову, освобождает предплечья от повязок. Нил снимает футболку и вышагивает из спортивных штанов. Он раздевается полностью и предстаёт перед Эндрю во всей своей наготе. Линия его загара расплывается примерно до середины бёдер. Его грудь золотистая, гладкая; тёмно-рыжая дорожка волос тянется от пупка к полувозбуждённому члену. — На живот, — приказывает Эндрю и включает bluetooth-колонку Нила. Рене, конечно же, знает о них — возможно, они обсуждали это с Нилом, даже если с Эндрю она данную тему не поднимала, — но быть осведомлённой о том, чем они занимаются, и буквально купаться в звуках, которые они издают, — две абсолютно разные вещи. Он заходит в Spotify и включает «Ударь меня сильно и нежно», продолжая с того места, на котором ранее остановилась музыка в машине Нила. Пока эрекция Нила зажата между животом и матрасом, а глухие удары басов перекрывают шорох кожи о ткань, Эндрю начинает с его ушей и постепенно спускается ниже: прикусывает мочку зубами, целует тонкую кожу за ухом. Затем вытягивает левую руку Нила над головой и ведёт губами по её внутренней стороне, утыкается носом в подмышку и облизывает нежный участок под ней. К тому моменту, когда Эндрю проводит кончиком носа по пояснице Нила, тот уже дышит поверхностно и тяжело. Эндрю обхватывает обеими руками его ягодицы, округлые, упругие, и раздвигает их. От первого медленного скольжения языка Эндрю по входу Нила, его тело выгибается от плеч до бёдер, из него вырывается низкий, пронзительный всхлип. Он приятен на вкус, как чистая, солоноватая кожа, и он жаждет новых ощущений без малейшей тени стыда. Во всем, что они делают вдвоём, есть невинность, неподкупная простота доверия, прикосновений и удовольствия; никаких скрытых мотивов, никаких расчётов. Никаких наручников. Никаких рычагов давления. Эндрю пожирает задницу Нила до тех пор, пока тот не перестаёт сдерживаться и не кончает себе в ладонь — приподняв бёдра над матрасом, подаваясь навстречу лицу Эндрю, крепко сжимая пальцами собственный член. Эндрю слышит лишь приглушённые отзвуки, которые Нил издаёт, уткнувшись в подушку, и его кожа под губами Эндрю гладкая и вся в слюне. Сам Эндрю возбуждён, как никогда прежде, в бреду, он задыхается, его язык вонзается в задницу Нила так глубоко, насколько возможно, кончик твёрдый, как острое копьё. Нил содрогается от оргазма, его тело съёживается. Губы отрываются от подушки, и вырывающийся хриплый выдох больше похож на скулёж, чем на стон. Эндрю седлает дрожащие бёдра Нила и дрочит себе одной рукой. Другой он скользит между ягодицами Нила, большим пальцем надавливая на мягкий, податливый ободок ануса. Он думает о том, каково это — вводить пальцы в себя, об этой заполненности, об этом сладком давлении, и представляет, как заполняет Нила так же — представляет, как Нил плотно сжимается вокруг его костяшек, как густо и солёно кончает ему в горло. Нил всё ещё тяжело дышит, покачивая бёдрами навстречу руке Эндрю, почти погружая в себя большой палец. Эндрю бурно кончает, выстреливая струйками спермы до самых лопаток Нила, сжимая член почти до боли. Это белая молния, вспышка жара, пальцы рук и ног скрючиваются. Детская салфетка с прикроватной тумбочки устраняет беспорядок, но, быстро взглянув на электронные часы, Эндрю замечает три цифры там, где ожидал увидеть четыре: уже половина второго ночи. Чуть больше чем через шесть часов они должны встретиться с Мэттом в зале. Потом — прачечная. И Аарон. Из-за чего нервничает Эндрю? Из-за того, что эти два мира столкнутся? Из-за того, что Аарон окажется галлюцинацией? Или из-за того, что всё станет реальным, как только Аарон встретится с Рене и Нилом? Из-за того, что сама задумка иметь брата прекрасна, но на деле может оказаться отстоем? Эндрю слезает с Нила, ложится на кровать, перекатывается на бок, чтобы Нил смог перевернуться на спину. Они устраиваются рядом; Эндрю всё ещё одет, Нил по-прежнему голый. Нил говорит: — Пусть приходит на вечеринку. Аарон. Это предложение застаёт Эндрю врасплох. Последнее, чего, по мнению Эндрю, хотел бы Нил, — так это присутствия постороннего на вечеринке по случаю его двадцать первого дня рождения, не говоря уж о ещё одном пополнении в списке гостей, который и так разросся и теперь включает Жана, Джереми и Кевина. — Значит ли это, что ты собираешься быть с ним помягче? — спрашивает Эндрю. — Ой, не. Точно нет. Эндрю роняет голову набок, но Нил по-прежнему смотрит в потолок и не поворачивается к нему в течение нескольких долгих секунд. Когда он всё-таки переводит взгляд на Эндрю, то спрашивает: — Ты впускаешь его в свою жизнь? — и его голос эхом отражает всю тяжесть предстоящего: собирается ли Эндрю рисковать, становиться уязвимым, наделять кого-то властью причинить ему боль? Насколько ему небезразличен Аарон, чтобы на это решиться — иными словами, достаточно ли Аарон важен? Эндрю кивает. — Тогда он должен быть на вечеринке. — Возможно, он не очень приятный собеседник, — предостерегает Эндрю. — Люди могут меняться, — говорит Нил, как будто это философия, а не обещание, подкреплённое быстрым, острым языком и ловким умением сшивать слова с мыслями — мастерством, отточенным годами, когда он перекраивал плохо сидящее окружение под себя. Вот в чём дело: он не ошибается. Эндрю изменился. Его изменили. Он освободил часть себя от оков, чтобы потянуться навстречу рукам, которые протянули ему Нил и Рене, и испытал эйфорию от того, как тяжёлые истины выскальзывают из его уставшей хватки. Это просто их магия? Поделятся ли они ею и с Аароном? Или же то, как они втроём притёрлись друг к другу, уникально только для них? Если бы Рене нашла работу где-нибудь в другом месте, лежал бы сейчас в постели Нила другой бармен? Оказался бы кто-то другой втянут на ту же схлопывающуюся орбиту, преодолевая гравитацию с помощью одной лжи за другой про то, что ненавидит его? Нет, Эндрю не может себе этого представить. Он никогда не видел, чтобы Нил смотрел на кого-то ещё так, как смотрит на Эндрю, с таким жадным вожделением. А ведь у него было место в первом ряду перед бесчисленными возможностями: от миллениалок до небинарных барабанщиков и бывших дрэг-квин, от невозможно застенчивой новенькой из баблтишной до недавно вышедшего помощника официанта в клубе, который продолжает называть Нила «Триггером» — весьма прозрачный намёк на то, что он не прочь оседлать его и ускакать с ним в закат. Столько вариантов — и ничего, хотя, с другой стороны, у Нила появилось новое увлечение лодками и вёслами, а ещё имя, высвечивающееся на экране его телефона: Кевин. Этот человек маячит на периферии сознания Эндрю — ещё не угроза, но уже и не совсем не угроза, просто медленно мигающий жёлтый огонёк. У них нет соглашения, у Нила с Эндрю. Никакой сделки. Никаких правил. У них есть, может быть, дружба, взаимопонимание и секс, похожий на какой-то сорт плетистой розы. Стебли крепко обвивают их, а цветы сладкие и пьянящие, и даже от уколов шипов кровь бежит лишь быстрее, но ничто не мешает Нилу трахаться с Кевином, или Роем Роджерсом, или с их седым очкастым трансвеститом, ведущим бинго. Ничто, кроме, пожалуй, того, что с кем-то другим это уже не было бы вот так. — Девяносто два процента, — говорит Эндрю, потому что иначе он не может выразить свои чувства. — Поспи немного, — предлагает Нил, и в его голосе слышится улыбка. — Я тоже не стану с тобой сюсюкаться. Эндрю показывает ему вытянутый средний палец, а следом полностью накрывает раскрытой ладонью его ухмыляющееся лицо, отталкивая и переворачивая на бок, чтобы самому свернуться у него за спиной. Он опускает одну руку низко на бёдра Нила, а другую засовывает под подушку и закрывает глаза. Чересчур длинные волосы Нила щекочут ему нос — он сдувает непослушные пряди с лица и думает о том, как Нил всегда оставляет левый бок чуть уязвимым во время прямого удара справа. Он засыпает под образы Нила, который снова и снова бросается на него, размахивая кулаками, но ему снятся танцы, а не схватка, сильный ветер и мелкие песчинки под подошвами оксфордов.