депривация смерти

Оперативная эпидемиологическая сводка №104. На 10:00, 10.02.2022. Тема: О регистрации групповой заболеваемости ВНД в городской округ Феодосия Республики Крым. За широкими окнами падает снег. Розовый, синий, зеленый и красный. То ли в свете клубных софитов, то ли в спецэффектах от таких же разноцветных таблеток. Партия новая, свежая, хрустящая на зубок как свежий февральский снег. Сознание расширяется так, что набитого битком зала мало, и взлетает за крышу. Хэнк шатается, словно под ногами не танцпол, а покатая крыша. Всё шатается, кружит и бесконечно меняется, как в калейдоскопе. Но он видит всех и слышит всех, даже слышит их мысли. Отдающий прелым и старым душком бубнеж Егора, ищущего Анжелу. Искристые мысли Оксаны, противно отдающие скрипом снега и шорохом куртки. А Киса... Кису слышно, но ничего не понятно. Тот думает так быстро, что не успевает произносить буквы по-отдельности. Только и видно черную кашу из сотен слоёв чернил с торчащими острыми краешками. Они колются у Хэнка в своде черепа и за глазами, и он ловит Кису за влажную руку, требуя остановиться. Строчка в голове прыгает вперед, стукаясь о висок, будто маленький поезд. Хэнк морщится и перехватывает второе запястье. Киса смотрит на него. В цветных тенях его ресницы гуще, глаза больше, а карий отдаёт красным, синим, зеленым и розовым. — Больше бесплатно не угощу, мне семью кормить, — говорит Киса вслух и ответно хватает за руки, и кружит, и Хэнк кружится, а Киса в ответ. — Сколько с меня? — Хэнк спрашивает с коварством: цифры Кисе даются лучше слов. Он сейчас будет считать, и в голове у него будут мягким карандашом летать вычисления, как на полях в тетрадке. Киса размышляет. Числа и черточки кружатся в его голове вслед за телом, а серый карандаш отливает зеленым, синим, красным и розовым. — Пятьсот рублей, — говорит ему Киса, хотя Хэнк и без того видит ответ, обведенный в кружок. Ответ простой и непонятно, к чему были все столбцы расчетов с фигурными скобками. — Почему столько? — жалуется Хэнк, уже роясь в кармане. — Потому что я знаю, что у тебя столько есть. Киса умный, наверное, тоже мысли читает. Или видит ему сквозь карман. Хэнк достает свернутую пятихатку. Она была на такси, но и ну его нахуй. Киса пусть вызывает, у него точно есть. Киса кружит его, и цепкими мокрыми пальцами держит под кофтой. Вынимает, как фокусник, неизвестно откуда таблетку. Синюю, красную, а потом Хэнку из-за носа не видно. Он послушно открывает губы и ловит чужие пальцы, держит, пока Киса роняет колесо ему на язык. Киса ответно ловит губами купюру. Улыбается, не отпуская, хватает и прячет, как фокусник, опять неизвестно где. Хэнку теперь интересно. Он прощупывает бока и бедра, но не находит под тонкой тканью лишних очертаний. Только острые кости. Киса трогает его в ответ, хотя Хэнк ничего там не прячет. Киса пахнет духами с грушей и свежим потом, странно, но вкусно. Хэнк вспоминает о прогорклом Егоре. Ищет его в толпе, но толпа костенеет и сбивается во черную массу. Всё странное вдруг до тошноты. — Кис, ты чувствуешь? — кричит он в резко вспыхнувшем шуме. Кругом них судорожно гуляют волны из запахов-тел-голосов. Люди кричат, но слова не различимы. Уже салюты? Он всматривается в ближайшее окно сквозь волнующиеся тела. Салюты, да. За окном светлее, чем тут. Там горит белым снег, а на чёрном небе рассыпаются цветные искры. Если Хэнк напряжется, то увидит и дальше. Оксанку, Гену, и десяток людей, с которыми не знаком, но имена которых откуда-то знает. Его странно острое зрение выхватывает образы. Дорожный знак, затоптанный сугроб и путаница тел. Все на заднем дворе, счастливые и красивые, совсем не такие неприятно нервные, как внутри. Им с Кисой стоит забрать Егора и уйти. И, бог с ней, Анжелу. Снять с очередного приезжего и проводить до дома. Хэнк вертится, осматриваясь, а Киса льнёт к нему сзади и щекотно проводит по груди ногтями. Гиперзрение сбоит и мутнеет, когда кончается запал первой таблетки, и не успевает подействовать вторая. Но он видит одинокий фонарь, блестящий сугроб и ровную дорожку, а на дорожке знакомая куртка, розовая. Женские руки с блестящими ногтями, зелеными. Обычно белые, но сейчас красные. На обычно белой, но сейчас багровой шее. Всегда спокойное, меланхоличное лицо, сегодня такое же, застывшее усталой посмертной маской. Ни боли, ни страха. Всё вытекло на снег медным бордо. По позвонку ошпаривает холодным потом. Хэнк замирает, и мир вокруг приходит в движение. На них выпрыгивает Егор. — Надо идти! — он кричит и дрожит, но толпа вдруг становится громче. Остальные кричат бессвязно и истошно, и Хэнк просыпается. В аду. Всего стало слишком: людей, поворотов. Они петляют между эшелонами плеч и кажется ходят кругами. Комната не может быть такой большой. Лица повторяются и сливаются в две на всех маски. Ужас и злоба. Охотник и жертва. Резюме: за 9.02.2022. выявлено 62 случая заболеваемости вирусом частичной нейродегенерации в поселке городского типа Коктебель. Предполагается контактный тип заражения. Звуков до мигрени много: вопли, рык, чавканье, мольбы. И над всем этим Пирокинезис, доигрывающий после конца вечеринки. Егор тащит их, а вокруг с воплями густеет кровавое месиво. Тяжелое, давящее. Хэнк сжимает руку Кисы покрепче. Щелкают зубы и Киса кричит позади. Хэнк действует инстинктивно — отпустить Егора, оттолкнуть чужака, не отпускать Кису. Егор спотыкается прямо перед ним. Хэнк не видит, в чем дело, в слепую хватает под руку и тянет наверх, но рука скользит по липкому и влажному. Он отшатывается и вмазывается в стену. Хорошо, стена близко. В стенах есть двери. Им нужна дверь. Киса снова вопит и проскакивает вперёд. Тянет за собой с такой силой, что стреляет в плече. Боль отрезвляет. Оказывается, они в давке, но Хэнк едва её чувствует. В его теле слишком много звона и пустоты, а сердце долбится в грудь, как кулак. Он видит дверь у Кисы над макушкой, открытую, привлекательно темную. Он не видит парня, что стоит перед ней. Ни борозды от ногтей на дереве, ни капающую слюну и побелевшую радужку. Но Киса видит и замирает. Отпрянув, влетает в Борину грудь. Его крик дезориентирует, забивает уши и стучит по вискам. Хэнк думает быстрее, чем движется. И всё, что у него есть — больное и обреченное знание: так кричат перед смертью. Оказывается, не перед своей. Егор снова вырастает откуда-то сбоку, влетает в рычащее тело и роняет его на пол в дверях. Хэнк и Киса сталкиваются, прыгая в проём одновременно. В коридоре пусто и темно на мгновение, а потом нет. Им в спины давит живая масса, тесня в никуда. Толпа слепая, как обезглавленная курица — дрыгается судорожно и бессмысленно, то вправо то влево, не зная выхода. И Хэнк не знает, но он и не ищет. Он пытается вернуться. Дотянуться до Егора, назад и вниз, но не может. Человеческая волна вбивает его в стену раз за разом. Вперед и вверх, каждый раз топчась по телам на полу. То, что убивает Егора не сдерживает второго. Рык слишком близко, и Хэнк знает, что пора бежать. Киса всё ещё держится за него, бьётся в него всем телом, барахтаясь в обезумевших от паники телах, и с готовностью срывается с места за ним вслед. Теплое дыхание обдаёт его мокрую спину, а рык вибрирует на загривке. Зубы щелкают, но Хэнк не чувствует боли укуса. И Киса молчит. Ситуация: Сигнал поступил от отделения полиции №2 МО МВД России по округу Феодосия в 21:10 по МСК. На 10.00 10.02.2022 ситуация купирована, контактирующие с заболевшими помещены в карантин. Зарегистрировано 512 случаев с летальным исходом. Причина смерти: острая кровопотеря в ходе интенсивного контакта с зараженными. Предполагаемая причина: Нарушение карантинного режима пациентом №0 Мероприятия: 1. Ужесточены карантинные меры. 2. Осуществлён забор проб контактирующих. 3. Оказана паллиативная помощь контактирующим. 4. Усилены меры индивидуальной защиты. Лабораторные данные: На момент составления сводки материал в работе. Результаты ожидаются к 16.00 10.02.2022. Заключение: Рассматривается вспышка заболеваемости вирусом частичной нейродегенерации №104, положительной динамики заболеваемости не выявлено. На шестой день медсестра приносит ему блокнот и синюю ручку. Помогает не сразу — поначалу белый лист парализует его не меньше белых больничных стен. Она сказала писать, чтобы пережить эмоции. Хэнк кивнул, потому что с властью сейчас нельзя не соглашаться. Но эмоции не собираются в буквы. Они вполне отражены в белой бумаге — как бесшумный крик и вязнущие шаги в кошмаре. Хэнк смотрит час или меньше. На белый с каплей серого лист, на белую с каплей желтого стену и на свои черные веки. Со вчерашнего дня ему очень нравится подолгу моргать — больше не видно воспоминаний. Не мелькает кровь, пена, широко раскрытые рты и белки распахнутых глаз. На второй час он берет ручку. Писать нечего и он принимается рисовать. Очерчивает плитку на полу и зачиркивает синие комки одеял раскиданных по плитке людей. Кто-то спит, кто-то бродит. Кто-то режется в карты. Кису согнали за шулерство и он, прослонявшись час или больше, усаживается играть с каким-то дедушкой в шахматы. Хэнк не знал, что он такое умеет. А он, судя по отложенным в сторону белым фигурам, не прям уж проигрывает. Хэнк переворачивает страницу и зарисовывает их доски. Клеточки снова даются ему легче всего. Пока он выписывает пешки, Киса закидывает к ним ферзя. Пока Хэнк зарисовывает черного коня, они заканчивают партию. Хэнк разочаровывается в реализме. На третьем листе он снова выводит сетку квадратов, сам не зная зачем, но на середине у него кончается ручка. День тянется невыносимо медленно. Точно шестой? Мог бы быть и седьмой. Точно будет, если Хэнк снова поспит. Свет больничных ламп режет, а одеяло душит, и он пытается уснуть бесконечно считая позвонки на Кисиной круглой спине. Вниз и вверх, вверх и вниз. Хэнк делает ставки, на какой из счётов Киса потянется. Почти засыпает три потягивания и три проигрыша спустя, когда слышит звонкие шаги. Это персонал, их тюремщики. Местные шаркают тапками. Шаги приближаются и Хэнк слышит оклик. — Хенкин. Вставай, за тобой пришли. Свои эмоции — белый лист, и запоздало он срисовывает с Кисы: распахнуть глаза и подорваться. Он оборачивается к шагам и видит мужчину. Как все, он в защите, в перчатках, в презрении. Этот не врач, этот надсмотрщик. — Кто? — спрашивает Хэнк сипло, непривычный к своему голосу. — Хенкин Константин, знаешь такого? Отец. Отец. Он жив. Хэнку щиплет глаза от одних слов. Он забывает попрощаться с Кисой и нелепо машет из дверей, прежде чем его выпихнут вон. Через длинный коридор, шахматный, с одной рабочей лампой на две нерабочие, и через мутные пластиковые шторки, как в мясном отделе супермаркета. Слезы продолжают идти, но Кисы нет, и он не знает, почему. И почему Кисы с ним нет, вообще-то? При виде отца он пытается повторить за ним — у него выразительно радостное лицо, полное облегчения. Хэнк пробует поменять окоченевшую мимику, но движение кончается плохо. Когда отец ловит его и обнимает, Хэнк плачет навзрыд. Остальное как в перемотке: лифт, бланк с галочкой на подпись на который капают остатки слез, шаткий ряд кресел, с которого он едва не валится, надевая кроссовки. Серый асфальт, уходящий из-под ног, серый смог, черный кованый забор и отцовская машина. Отец останавливает его, когда Хэнк на автомате пристегивается. Он послушно оставляет ремень и складывает руки на коленях. Правила изменились. Штрафы не так страшны, как быть запертым в машине если на тебя нападут. Отец дважды пытается заговорить с ним, но Хэнк пропускает слова мимо. Думать о них слишком сложно. По дороге домой перед ним расстилается город. Дымный, пустой и заброшенный. В окнах не горит свет, а на улицах ни души. Они встречают всего две машины на ходу, но с десяток оставленных. И кругом баррикады и заборы. Колючая проволока и профнастил. Хэнк провожает их глазами, питаясь цветом, отличным от серого. Зеленый лучше, чем разлитый по земле красный. Они не разговаривают пока паркуются, поднимаются и расходятся по дому. Ну, Хэнк идёт вглубь квартиры как есть, а отец раздевается. Хэнк проходится по комнатам: проверяет ванную, туалет, кухню, зал, спальню родителей, спальню Оксаны. Дома никого нет. — Где мама? — Борь, присядь. Вас там хоть кормили? Я яичницу сделаю, чая нормального попьёшь. Будь мама тут, она бы приготовила сама. Она бы никуда не ушла одна в такое время. — А Оксана? Отец тяжело осаживается на стул на кухне. Выдыхает будто весь воздух разом, но в комнате его не прибавляется. В горле Хэнка оседает вкус гари. — Она же с тобой там была. Ты её не видел? — он никогда не слышал отца таким. Не просто усталым, не просто обнадеженным. Потерянным, какими не бывают взрослые вроде него. Да даже такие, как мама. Наверное, как мама Кисы. — Она была на улице, — хрипит он, хотя он и этого точно не знает, — Мы внутри. Там давка началась, а когда мы выбежали не было уже никого, кроме... Кроме тела хозяйки вечеринки на заметенной дорожке. Невкусная видать была. — Её нигде нет. Нигде, — глухо говорит отец не своим голосом, будто бы против воли. Хэнк ничего не уточняет. Если тебя не нашли, от тебя, скорее всего, ничего не осталось. А если нашли и что-то осталось — никто не будет тебя лечить. В карантин поместили только полностью чистых, как он и Киса. Сперва в одиночные комнаты, больше похожие на каморки, и только потом к таким же проверенным. Хэнк надеялся, что Оксана там же, в женском зале, а лучше дома, с мамой и папой. Нигде. Интересно, где это? Он раньше не думал. Представляется что-то пустое, но ведь даже пустота — это где-то. Причём, там должно быть довольно много места. Нигде же наоборот, должно быть невероятно тесным, чтобы там совсем ничего не поместилось. Как пылинка, которую невозможно порезать надвое. Было бы здорово сжаться в такую точку и быть нигде и никем. Рядом с Оксаной, так близко, что не разделить. Но у него есть только его пыльная комната и кровать. Отец приносит ему яичницу и чай и поднимает за шиворот. Усаживает насильно и ставит тарелку на колени. — Ешь. Потом спи. И помыться б не помешало. Хэнк кивает на всё сразу. Выковыривает кусок жареной сосиски и помидор, с трудом глотает и только тогда осознает, насколько он голоден. Налетает на тарелку и жует так быстро, будто сам с собой дерется за каждый кусок. Когда же он ел? Он точно оставил Кисе свой завтрак сегодня. А на ужин вчера... Было что-то... Черт его знает. Он не помнит вчерашний день, и любой из других. Только последнюю свободную ночь. Помнит как в последний раз видел маму. Она сунула ему денег, посмеялась над количеством его духов и принесла зубочистку, чтобы распустить намертво вставший узел на шнурках. Мама была в хорошем настроении, доброй, как всегда. Как никогда больше не будет. Последний раз по-настоящему видел Оксану на вечеринке, пил с ней вместе какой-то коктейль, намученный в банке Редбулла, смеялся непонятно над чем, а потом они разошлись, каждый к своему барыге. А как же там Гена? Его не было на карантине. Его Хэнк в последний раз видел в машине, по дороге на тусовку. Гена битбоксил, а Мел начитывал ужасный фристайл. Их ждал отличный вечер пятницы, но мир решил окончательно наебнуться именно тогда. Отец проверяет его каждые полчаса, как инвалида, но с разговорами не лезет. Только забирает пустую тарелку и отсыревшее полотенце. Хэнк почти спрашивает, как вышло что в ванной больше нет шпингалета и ни одной бритвы, но не решается. Ни он, ни папа явно не готовы вслух обсуждать смерть. Не в этих стенах. День тянется невыносимо медленно. За окном темнеет, и отец включает ему лампу в один из визитов. Хэнк может спать и без света, вообще говоря, но не говорит. В их загоне было темно с девяти до восьми, но вместо света у него была теплая рука Кисы. Его сопение нос в нос и грязная башка, от тяжести которой затекала рука, но которую Хэнк никогда не сбрасывал. Он надеется, Киса спокойно уснет. И его заберут так же быстро, если уже не забрали. Правда чем меньше у тебя родителей тем, похоже, меньше вероятность их встретить. Может и Лариса нигде. Хэнк не спрашивает о ней, потому что уверен, что папа не знает. И как узнать о ней и о Кисе он без понятия. Его телефон валяется где-то в снегу, а интернета скорее нет, чем есть. Да и писать ему некому. Его собственные мысли, по счастью, такие медленные, что еле живой вай-фай он почти не замечает. Он сам не знает, что рассчитывает найти. Новостей о жрущих друг друга людях и о ментах, отстреливающих людей со следами крови на одежде не было когда всех отправили на локдаун, нет и сейчас. Рекомендации по индивидуальной защите, сообщения о терактах, однотипные сообщения об отключениях интернета. И вереницы заблокированных ссылок, с какого хоста он бы ни зашёл и на каком языке не вводил запрос. Отец забирает у него пустую тарелку и приносит воды. Говорит скачать фильм на вечер, потому что после комендача свет отключат и проводной интернет отвалится. Хэнк даже хмыкает: любопытно, какие фильмы ему следует смотреть, чтобы не полезть ночью в петлю. Скука последняя из его проблем. Долгие, усыпляющие поиски в конце концов приводят его на двач. Там поживее, чем на официальных ресурсах. Массовый психоз Анонимный Пн 17/11/22 20:36:56 №20401731 Цитата >>20401740 >>20401751 Привет аноны. Вам не кажется, что кругом не просто новый грипп?Я курьер и хожу по домам, и я не видел ни одного больного человека.Не такого, что бы кашлял или жаловался на температуру.Я не понимаю сути этих карантинных мер.Такое чувство что нас загнали по домам просто чтобы что-то от нас спрятать. Первый раз я не предал значения, когда увидел труп.Подумаешь очередной алкаш замерз в сугробе.Я честно говоря прошел мимо домой с работы и забил.Но буквально на теже сутки я увидел ещё одного.Ему помогали, развернули и я никогда не забуду как закричала женщина, которая это сделал.Когда я подошёл я сам закричал - у человека была просто яма на месте груди и живота. И никаких объявлений про маньяка в районе.В новостях только чушь про то как всё плохо с карантином в европе и англии.В чатах некому писать потому что даже домашний интернет не работает.Это сообщение я пишу уже переехав.Чтобы выехать из города пришлось идти через лес,но я больше так не могу.Я живу в небольшом городе и как будто ирл вижу как он умирает.Через три дня после того случая я увидел как трупы сгружают в уазик.Без номеров,без надписей,но точно менты,я половину в лицо узнаю.Штук семь тел,черт не разлядеть, но они вообще не двигались.И при этом все связанны,перемотаны скотчем как мумии в своих мешках. Никаких объявлений о пропавших. Я не знаю что они прячат и мне страшно,если честно. Я боюсь не мертвых,но живых.Тусящих у нас росгвардейцев,шмонающих людей даже если они ходят как я по пропускам.Ментов.А последняя капля когда я стал бояться людей,открывающих мне дверь. Обычный заказ,отнести бабке с дедом продукты и лекарства.Звоню,звоню,ответа нет,но за дверью явно есть движ.А у меня заказ горит,я не могу просто не отдать и уйти,не то что совесть замучает,мне буквально пизды расдаст начальство что бросил дедов без продуктов,они щас не открывают,а потом начнут названивать что к ним не пришли.Ну,думаю,наверное упал кто-то,не могут открыть.Ищу ключ,параллельно звоню мчсникам,связи нихуя нет.На психах начинаю уже сам ломать дверь,вдруг там сдыхает кто-то, пока я копаюсь.Открылась. Когда зашёл всё затихло.Крипанул люто, зову,стою в дверях - молчат.Думаю ладно похуй уже поздно ссыковать.Прохожу.Халупа страшная,всё прелое,воняет,тараканы бегают. Бабка с дедом нашлись в спальне.Она лежит,он на корачках над ней.И медленно сука оборачивается.А я его еблище даже не вижу перед собой,в глазах тупо пелена.Смотрю на бабку,на лицо с выкаченным языком,глаза стеклянные в мою сторону.Волосы или в засохшей крови или в говне,тут уже не по запаху не по виду не поймёшь.А дед ко мне спиной,над ней висит и я вижу как с места где его кровь капает. Ждать пока дед обернется ко мне не стал.Побросал пакеты и вылетел оттуда.Выкинул рабочий телефон и побежал домой собираться.Уже две недели скрываюсь у мамы в родном городе.Тут начинается тоже самое, я чувствую.Не чистят дороги,канализация сломана и её не чинят,вода ржавая.Никому не говорил что уезжаю, на работе тоже. Никаких объявлений о моей пропаже до сих пор нет. Ответы: >>338129 Самый ранний тред и самый обширный. Кто-то спорит и уличает, кто-то рассказывает о похожем. Аноним 19/12/22 Втр 10:47:40 Да че вы несете все, гайки закручивают перед выборами чтобы на участки никто не пришёл и на митинги не ходил, а вы хуйню выдумываете. А то что у вас в мухосранске воды и света нет это не проблема зомби блять инфантильные ебланы Аноним 19/12/25 Пт 10:51:11 чел я из москвы и у нас половина станций метро перкрыта, автобусы и трамваи вообще не ходят в перекрытые районы, интернет дают на час в день в центре. космонавты ходят стаями и несколько раз в день слышно выстрелы. нахуя мне выдумывать? это можно проверить, заехать к нам попробуй. а то что по телеку нихуя нет вообще не показатель, там скоро смешарики кончатся и будут лебединое озеро крутить, тоже скажешь что бред? Аноним 31/12/25 Ср 17:30:21 Че мужики как кто отмечает? у нас вот в центре города барикады вместо украшений. Чето жгут там. Рили геноцидят нас? Мертвый каннибал? Анонимный Ср 03/01/22 06:13:48 №20497380 Отчет Цитата >>20497386 >>20497365 началась вспышка зомби вируса пишу сильно поздно, но до этого, честно, боялся, что за мной придут. я живу рядом с пулково и видел своими глазами падение самолёта. после "терракта" в самолёте туда нагнали воронков, всё оцепили, всех кто с камерами туда пошёл как я хуячили как на митингах. и понятно почему стало когда спасатели начали доставать из под обломков выживших началась натурально мясорубка. никто сначала не понял что вообще произошло, когда они начали кричать, пара человек попадало и силовики тоже нихуя не поняли, туда просто пошла одна из бригад врачей. слышу в толпе люди что-то говорят про кровь, думаю ну кровь и кровь, понятно что после падения если кто-то живой то весь в ранах, но странно что есть силы так орать. а что мчсники свалились так может там один из стрелявших попался. но я пошёл в толпе к тому месту откуда лучше видно, игнорируя крики. был с женой и она первая заметила Это. не врач, не чмсник, не чоповец. а обычно одетый мужик в пыли, какой-то штукатурке и крови. пол ебала я сначала подумал что снесло при падении, так как там была не просто кровь а блестело что-то как мясо, и в мессиве черты лица хуй разберешь. и двигалось странно, ритмично. потом я заметил как с него продолжает стекать кровь, а он идёт, пошатывается, из ноги черно-красная кость торчит, а он все равно идёт. прямо на нас. и только когда жена мне сказала, до меня дошло что движется у него на лице. он держит какой-то непонятный шмат мяса в зубах, он торчит у него до шеи, а он его жрёт. и смотрит на нас. первым опомнился какой-то мент. от выстрела мужика покосило, но он не упал. продолжил идти, теперь на мента. опять выстрел, и замершая от первого выстрела толпа как будто проснулась, начали поджимать со всех сторон, толкаться, орать. за периметром люди тоже активней зашевелились, начали суетится уже новые врачи с теми, что первые пришли, мужика с мясом обступили менты. жена начала тянуть меня со всеми подальше, я сам не знаю зачем упирался, а потом увидел новых. суета за оцеплением вышла из под контроля. сначала вскочил с носилок один из спасателей, потом врачиха, и слышно было даже в толпе как они РЫЧАТ. начали стрелять, там в совсем непонятное месиво всё слилось, ясно уже теперь что никто не был готов и не знал что делать. и если тот первый мужик выглядел так, будто должен был сдохнуть, но он ходил сам и двигался, то те, что его вытащили и те, что пытались помочь лечившим, те явно были свежие и полные сил. они бегали. и я блять не знаю что из этого страшнее. Сам Хэнк никогда бы не поверил в такую наглую крипипасту. Один начал, другие развили, сидят по домам и со скуки выдумывают бредни, даже не пытаясь быть реалистичными. Он закрывает ноут и остаётся в темноте и тишине. На самом деле нет, но ему отчего-то так кажется. Как в вату его завернули. Или в мешок и скотч, как этих, из треда. Только сам он внутри всё равно набит ватой. Зря Киса жаловался, что из него хреновая подушка. Он встряхивает головой и это, кажется, первое его движение на нормальной скорости с тех пор, как неделю назад он перестал бежать. На самом деле с ним всё нормально. На самом деле тускло, но светит лампа. Лампочка даже горячая, если потрогать, а если стереть пыль, станет капельку светлее. На самом деле не тихо: слышно как течет вода в душе и как шумит ветер. И за стенкой, в квартире соседки, что ещё в обед громко плакалась по телефону и громко вставляла провод в розетку, не совсем тихо. Звук необычный. Такой, будто кто-то скребется ногтями в стену.