депривация смерти

Хэнк проводит бесчисленные дни в анабиозе. Как сонная зимняя муха. Давно пора помирать, а она как-то держится, но не особо-то и живёт. О, или опарыш. Да, хорошо характеризующее его слово. Их пустая, выстуженная перебоями с отоплением квартира его кокон, а агонизирующий вокруг мир толкает его к обращению. Сейчас он побудет ещё немного бесформенной жижей без хребта и превратится в имаго. Может без крыльев, зато с экзоскелетом. Поначалу он настолько плох, что не может сжать руку в кулак. С тяжестью восьми атмосфер на груди и плечах встаёт с кровати. Его не должно удивлять, когда отец запрещает ему выходить. Хэнку нет восемнадцати и у него нет пропуска, а делать его отец, кажется, и не собирается. Судя по виду из окон — пропуска вообще ни у кого нет. По улицам стабильно ходят только стайки космонавтов. Не станут же они стрелять в Хэнка если он попадется им на улице! Он выглядит здоровым. Нет никаких причин сидеть в четырех стенах. Связи нет и ему никак иначе не проведать Гену, и Кису, и никак не помочь папе искать Оксану. — Куда намылился? — вопрос отца риторический. Любое место за их порогом — там, куда ему нельзя. — Я хочу помочь. Искать Оксану, искать припасы, — то, чем отец занимается теперь, когда полномочия полиции перешли к силовикам ввиду "острой нехватки кадрового состава", а отцу явно не понравились его новые обязанности. Хэнк сглатывает и изо всех сил старается не мямлить, — И я бы хотел узнать... Как там Кислов. И Гена. Даже когда связь была никто из них не отвечал. Отец смотрит на него устало и пусто до дрожи. — И что это может значить по-твоему? Ты че там надеешься найти? Он обжигается, но только шагает ближе. — Мне не пять лет. Я не могу просто сидеть тут целыми днями и ждать, что и ты не вернешься! — голос подводит, и он стыдливо отводит глаза, но снова собирается. Отец и бровью не ведёт. — А ты думаешь, с балластом в виде тебя мне безопаснее? — На улице даже никого нет! Даже нормальные люди не ходят, че уж говорить про больных! — Ты не знаешь, что там, — чеканит отец, — И не смей даже думать пойти один. О, пусть не сомневается, Хэнк думает об этом постоянно. — Я не хочу тебе назло что-то делать, — говорит он вместо этого, и говорит честно, — Я просто хочу тебе помочь. И я хочу найти её! Отец будто вздрагивает, но не удостаивает его взглядом и утешением. Он просто говорит нет. И снова, и снова. — Мне твоя помощь нахуй не нужна, — сообщает он, обуваясь очередным вязким утром. Хэнк еле дошёл до прихожей в этом плотном воздухе, — Мне надо, чтобы хоть один ребенок был жив-здоров и ждал меня дома. Потерпишь. Скоро тут всё устаканится. Хэнк теперь начал различать ночи и дни, и он знает, что "скоро" не должно тянуться так долго. Отец уходит, а он по-песьи смотрит на дверь. Не отрезвляет и боль — его только и хватает разжать руки. На ладонях полумесяцы от ногтей, шесть обычных и два с кровью. Зато у него снова есть силы сжать кулак. Движение жизнь ебать. Можно столько всего теперь сделать. Ударить кулаком в стену, начать отжиматься. Смахнуть пыль с турника над дверным проёмом. Повернуть дверную ручку. Ключей у него нет, но закрываться не так уж и обязательно. Зараженные не умеют открывать двери. Разве что от воров, которые, в отличие от него, уже ничего не боятся. 21.02 Если считать дни оказывается легче. Кроме чисел они ничем пока не отличаются. Сижу дома, жду. Готовлю, если есть из чего. Ем, если есть что. Интернета больше никогда нет. Начинаю скучать по дистанту. Очень интересно как там одноклассники. Остался кто-нибудь? Спрашиваю про кису, папа отмахивается. Занят Оксаной. Работы у него я так понял тоже толком нет, всё что надо и не надо делают космонавты. Почему он тогда за столько дней не мог съездить проведать кису с мамой не понимаю. Наверное ещё каждый день хуже находить еду. Зато зря мы смеялись над мамой когда она купила доебени туалетной бумаги. Ни одной книжки дома нет, нашёл только дневник Оксаны и мамину книгу рецептов. Перечитал уже все учебники что были, умнее не стал. Нашёл нычку Оксаны на 40к но деньги сейчас никто не берёт. Пытался починить видик, но нужна замена комплектующих. В основном сплю. 22.02. Понял почему Оксанка вела дневник максимум три дня подряд с перерывами на год, духота ещё та. Новостей пока нет. 23.02. Пробую себя в рисовании, вспоминаю Кису и забиваю болт. На карантине было поживее. Космонавты ходят по квартирам. Дверь не открыл. Хату соседки вскрыли кстати, до того как я начал считать дни. Не слышал ничего кроме выстрела. Надеюсь, у неё не было кошки. 24.02. Заебался есть дошики и консервы. 25.02 Весь город в дыму, жду батю чтобы узнать что случилось. Скорее всего сами что-то сожгли, но мало ли. Скорее всего тела. Оксану батя так и не привёл. Уходит уже не так надолго, как раньше, жду его к восьми. Вроде должно было уже стать либо лучше, либо намного хуже, как в кино, но такое ощущение что ничего не меняется. 26.02. Был нихуя не прав. Мотивации выйти одному он так и не наскрёб. В позитивные изменения можно записать разве что вернувшуюся способность удерживать достаточно длинные логические цепочки, чтобы написать текст. В остальном душевная тупость и телесное онемение держат его слишком крепко. Может у него какая-то своя, личная форма нейродегенерации? Слишком уж жалкая, слишком черная и беспросветная эта скорбь. До того, как он наткнулся на больничный блокнот, дни вообще не отличались друг от друга. Выродились в пустые часы между одним сном и следующим. В монотонную головную боль от пересыпа, тошноту от однотипной еды и привкуса кипяченной воды. Из крана идет только холодная и ржавая, и её страшно даже трогать насырую. Памятку как избежать заражения в него вдолбили ещё на карантине. В первый же день, когда на всех них надели намордники и под мясо срезали ногти. В тот последний долгий, настоящий день, когда Хэнк не спал много часов подряд, и возможно, не заснул бы до самой смерти, если бы Киса не обнял его со спины и не закрыл глаза своей ладошкой. Сказал, что разбудит через три часа на ночное дежурство и велел спать. И, кажется, так и не разбудил. Всё испортил. Хэнк не хочет лежать дома, он хочет бежать, искать, и никогда не закрывать глаза, чтобы никто не смог к нему подкрасться. Но отца не волнует, чего он там хочет. Он четко дал понять, что Хэнк отсюда не выйдет в те далекие несчетные дни. Воспоминания Хэнка путаются и наслаиваются одно на другое, одинаково безликие. Всё, что после той ночи — каша из вязнущих на зубах образов. Пока отец не возвращается слишком рано и с полупустой сумкой. Одна такая у них уже есть — там собрано все необходимое на случай, если придётся срочно уехать. Для него, для отца и для Оксаны. Её отсек Хэнк собирал сам. Новая тяжело гремит, когда отец ставит её в прихожей и велит ему собираться. Забрать еду и чистую воду, а одеться тепло и в спортивное, будто Хэнк не ходит только в таком каждый день. Хэнк действует быстро и чётко до автоматизма и не удивляется, наткнувшись на оружие в центральном отсеке. Теперь там оружие, шпроты и гречка. — Что случилось? — спрашивает он между делом. — Новая вспышка, — бросает отец, навешивая на него рюкзаки и всучая канистру с бензином. Хэнк мог бы заметить, что нагружать его и занимать руки, не давая никакого оружия со стороны отца... Непоследовательно. Выходить из дома нельзя, но если уж выходить то медленно и беззащитно. Отец берет свою часть вещей и тихо притворяет дверь. Закрывает, будто на автомате и кидает странный взгляд на ключ, словно не понимает, зачем он теперь нужен. Машина стоит прямо перед подъездом. Невероятно грязный внедорожник, который отец раздобыл незнамо где. Хэнк планирует спросить об этом когда закончит сгружать вещи в багажник. Отец стоит рядом, быстро закончивший со своей частью, но не ушедший в салон. Только торопливо тянет Хэнка к пассажирскому за шкирку. Он выворачивается во вспышке раздражения. Он не инвалид и не ребёнок. И ворон на улице не считает, как мог бы после затворничества. И, для протокола, Не провожай его отец до сиденья, а сразу пойди на водительское — было бы чуть быстрее. Ему вообще много что есть сказать о чужой скорости. Можно было бы оставить тачку заведённой. Но, пожалуй, сейчас не лучшее время впустую тратить энергию. Никаких полчищ зараженных на улице нет, и пара секунд, потраченных на зажигание, их не убьёт. Как не убило бы, если бы Хэнк сам открыл себе дверцу. — Чёт не похоже на вспышку, — отмечает он, когда они выезжают с пустого двора на пустую улицу. Вид угнетающий, но не страшный. — Они идут туда, где много людей. Здесь уже давно немного. Хэнк понятливо смотрит на дым. Не на тот смог, висящий в воздухе, а на бьющий в небо черный столб, с багровым заревом, поднимающимся над крышами. Он пытается сообразить что там. Больница? — На карантине что-то случилось? — Ага. Там началось, потом на космонавтов перекинулось. О. Значит, защитные костюмчики не помогли. Хэнк под горло застегивает молнию на куртке. — Куда мы едем? — Загород. — На дачу что ли? — удивляется он. Если бы это было вариантом, они бы съехали туда давным-давно. — Нет. Стоило бы узнать больше, но он думает только о сестре, что так и не вернулась домой. А если вернётся, уже не найдёт там семью. Глаза запоздало щипнет от смога. Отец проезжает поворот на выезд. На секунду всё в Хэнке поднимается. В конце этой улицы живёт Киса! — Мы едем?.. — Выезды перекрыты, придётся изъебываться чтобы проехать их баррикады, — обрывает отец его восторженный лепет. — Мы должны заехать за Кисой, — куда тверже говорит Хэнк. Рука сама по себе хватается за ручку. — Я ему ничего не должен, — отец звучит почти ошарашенным его наглостью, — Головой думать начинай, а? Всё, больше никаких кис. Как ребенок, ей-богу. Нахлынувший на него ужас пробирает до костей, как ветер в метель. — Он умер!? — по-детски спрашивает он и сам же себя обрывает. Нет. Или да, но уж точно отец ничего об этом не знает. Он не потрудился бы проверить. — А ты думаешь жить сейчас просто? — рявкает отец, но Хэнк не слушает. Он в ужасе смотрит, как мимо проносится нужная улица. Они едут дальше, в другую сторону. В другую, сложную жизнь. Наедине с человеком, с которым они оба предпочли бы никогда не оставаться наедине. Нахуй такую жизнь. И второй, и возможно последний раз в жизни Хэнк на ходу выскакивает из машины. На трезвую это больнее. Но он быстро вскакивает, пружиня на адреналиновой волне вперед и вверх. Сзади визжат тормоза, и Хэнк бежит не оглядываясь. Перескакивает пустую дорогу, скользит на гололедице и ныряет в колодец двора, саданувшись боком о шлагбаум. Проскакивает подъезд насквозь, лишаясь наконец хвоста. Одному резко становится гораздо страшнее. Он, разумеется, игнорирует чувство за ненадобностью. У него есть не так много времени. Каждый шаг по нечищеному снегу кажется оглушительно громким. Собственное дыхание кажется громогласным. Слишком, слишком заметным. Заскакивая между домами он едва не падает, резко затормозив. Перед подъездом фигура человека. Движется. Хэнк замирает в стойке, готовый бежать, но фигура остаётся безразличной к нему. Это выбивает из колеи сильнее, чем нападение. Фигура — осколок красного на сером полотне. Кровь покрывает его от шеи до ног, стекая от яркого багрянца до затхлого коричневого. Он укушен и он заражен, иначе не смог бы стоять на ногах. А он стоит и даже неспеша ходит, сжав в руке метлу. Сметает в кучу осевший на мерзлую землю пепел. За спиной Хэнка открытая пустошь улицы, где он будет как на ладони. Для отца и для сущностей намного страшнее. Он сглатывает и заходит за угол. Не сводит глаз с мужчины с метлой, пока пересекает двор и перемахивает через забор, срезая путь. Перебегает пустую детскую площадку, стараясь не думать про следы крови на сугробах. Как ни странно, машины отца под подъездом Кисловых нет. Зато там лежит тело. То ли лицом в снег, то ли вовсе без головы. Он не приглядывается: оббегает его по широкой дуге, чувствуя тошноту. Тела имеют свойство вскакивать и бежать, это все теперь знают. Но, по крайней мере, Хэнк узнаёт в теле чужака. Кисин сосед сверху, на ладе приоре и в вечном сером пальто. Дверь подъезда закрыта. Он бесшумно матерится. Кто же знал, что ему надо взять с собой выданные Кисой ключи. Недолго думая, он направляется к нужному окну. Продолжает держать труп в поле зрения и ненароком думает, не поискать ли у него в карманах ключи. А потом думает о том, что его убило и далеко ли оно ушло. Кисловы живут на первом этаже и не составит большого труда добраться до нужного балкона сквозь подмороженный снег. Хэнк проваливается и вязнет, едва ступив. Не от нового упадка сил, а от парализующего ужаса. Только сейчас он замечает настежь открытое окно. Нет ни одной вероятности, что это означает что-то хорошее. Его тело движется раньше, чем сознание оттает от ступора. Нельзя оставаться тут рядом с укушенным, на открытом пространстве, запыханным и без оружия. Он лезет дальше. Подтягивается на чужой балкон и заглядывает в сумрак квартиры. В темноте ему рисуются ужасные сценарии: он войдёт, а нечто, похожее на Кису нападёт на него и Хэнк мучительно умрёт; нечто, бывшее недавно Кисой, будет неподвижно лежать на полу и выстуженный воздух над ним будет кристально спокоен, не тревожимый живым дыханием. — Вань? Кис? — он зовёт слишком тихо, боясь услышать рык в ответ. К чёрту. У него нет времени бояться. И он не уйдёт просто так, — Кис!? Достаточно громко, чтобы тварь услышала и прибежала на свет. Но квартира отвечает ему молчанием и пустым взглядом темных проемов. К чёрту. Он залезает внутрь. Хэнк не так много знает о тварях — знает, что есть те, что кусают и те, что съедают. Оказывается есть те, что выходят на работу. Быть может есть и такие, что устраивают засады. Но если они такие умные, то вряд ли рассчитывают на дурака, как Хэнк. Другой не стал бы лезть — значит умнее было бы мгновенно напасть. Вероятней всего, что тут побывали мародеры. Чего бы им и не вылезти в окно? Он крадучись проходит в комнату, пустую и чистую. Сложен диван, где спал Киса, открыт шкаф с вещами, и на журнальном столике разложенная аптечка. Дальше. Осторожно, сам не зная для чего так тихо, он открывает дверь в комнату Ларисы. Пусто. И такое же настежь открытое окно. Его мурашки мало связаны с февральским холодом, гуляющим по квартире. В прихожей он замечает куртки всех обитателей дома. Спотыкается, хватая Ванину любимую лимитку. Её никак не должно быть здесь. Она осталась в летнем домике Бабичей на той вечеринке. Они выскочили на улицу в чем были, а на карантине с них сняли последнее. Куртка словно хранит запах духов с грушей и шмали, которыми пахло от Кисы в ту ночь. На кухню Хэнк входит, держа её перед собой, как щит. Едва ли кинуть её на врага сильно поможет, но... Никаких врагов в комнате нет. Киса не лежит и не бросается: Киса сидит за столом, напротив открытого окна, и не оборачивается на скрип. — Кис! — слишком громко радуется Хэнк, бросаясь к нему сам. Хватает за плечи, роняя куртку, и поворачивает к себе, торопясь заглянуть в его живое лицо. Ему снова не отвечают. Киса разглядывает его, трепетая ресницами и теряясь в собственных слишком широких зрачках. Конечно, наелся таблеток. — Ты, блять, больной!? — рявкает Хэнк, встяхивая его за плечи, — Больной!? Ты че делаешь? — А ты? Откуда здесь? — сонно скрипит Киса. Он, кажется, очень долго молчал, либо недавно кричал. — Я за тобой! Одевайся, собирайся, мы уедем! За вами, — запоздало исправляется он, — Где твоя мама? — В ванной, — бесцветно отзывается Киса. Ох, слава богу, все дома. Но что с ними всеми не так!? Хэнк осознаёт, что она тоже молчала, уже перед дверью в ванную. Его ладонь зависает на середине удара. Он прислушивается. Внутри не горит свет, и стоит мертвецкая тишина. — Кис, что случилось? Не стоило и надеяться на ответ. Хэнк сглатывает новый дрожащий вопрос и толкает дверь. Предсказуемо не заперто. Щелчок выключателя озаряет тесную комнату, отражаясь режуще белым от плитки. Тут вообще все белое: лампы, кафель, плитка. И только некогда бывший белым тюль начинает желтеть. Под ним слишком легко разглядеть очертания тела. Вслед за бьющим в глаза острым светом в нос ударяет запах. Он понимает, почему Киса открыл все окна. Мороз и дым гораздо лучше сладости разложения. Его тошнит в белую раковину, и немного на белый пол, и совсем немного себе на кроссовки. Желтой желчью. Хлопает дверью и возвращается к Кисе на кухне. Он хочет его ударить. Уже хватает за ворот и замахивается, когда слышит стук в дверь. Его подбрасывает от резкого испуга, а Киса валится обратно на стул. Это, должно быть, отец. — Одевайся, — бросает Хэнк тихо, на случай если за дверью все же чужак, и отправляется в прихожую. Смотреть в глазок ему страшно, и он ждёт какого-то сигнала получше. А пока хватает чужие ботинки. Кисе бы тоже вещи собрать, Кису бы встряхнуть как следует, вывезти в безлюдное поле и накричать. Но он вынуждает себя успокоиться. Киса не виноват, что Хэнк заглянул в лицо смерти. Он не виноват, что в укрытом кружевным тюлем силуэте ему почудилась Оксана. Киса, как ни удивительно, сидит в той же позе, что Хэнк его оставил, а его куртка валяется, как и валялась на полу. — Боря, блять, ты там? Мне в окно что ли лезть!? — приглушенный голос отца его успокаивает. — Подожди в машине, — выкрикивает он, натягивая рукава на чужие ватные руки. — Ещё че сделать? Дверь открыл! Быстро. Хэнк накидывает на Ваню капюшон худи и принимается обувать. — Мы через окно вылезем, щас. Две минуты. Он соберет Кисе немного вещей и выкинет его в сугроб. — Ты же не нажрался таблеток, чтобы сдохнуть? — осеняет его, и он круто разворачивается в проходе. Ответа не дожидается — хватает за капюшон и подтаскивает к кухонной раковине. В душе открутить было бы легче, но и тут, — Пять минут. Отец матерится и особенно сильно дергает дверь. Киса вдруг шевелится. — Да не ел я ничё, — буркает он, усталый и ломкий, — Она всю аптечку выгребла, сука. Оставила бинты и пластыри. Че ты ждёшь, что я мазь звездочку сблюю? То есть осталась ещё и мазь, подозрительно думает Хэнк, но решает не тратить время на недоверие. Может, у него от шока такие зрачки. Или в потемках. К своей спальне Киса идёт почти сам, подгоняемый тычками промеж лопаток. Полоска света на полу возле ванной приводит Хэнка в ужас, и он ширится в горле и просится дальше, наполняя рот знакомым желчным вкусом. Он прокусывает щеку изнутри, и желчь смешивается с медью. Киса решает снова быть полезным и молча пинает набитый чем-то рюкзак. — Тут всё. Хэнк снова выбирает поверить на слово и накидывает его на плечо. Мелькает шальная мысль — а когда Киса планировал уйти, думал ли он заглянуть к нему? Мысль забивается хрустом снега. Он спихивает Кису из окна, как мешок, и быстро выпрыгивает следом. Отец-таки ждёт их тут, стоя у открытой дверцы. От выхлопухи тянется лёгкий дымок — сейчас они, стало быть, не экономят. И обрез отец больше не прячет. На улице не очень-то тихо. На отдалении слышны сирены, по смежной проносится несколько машин, а на периферии зрения слишком бело — тело на снегу исчезло. Это подгоняет Хэнка, как кнутом в спину. Он вталкивает Кису на заднее сиденье и влезает следом. Дверь не успевает захлопнуться, когда машина трогается с места. Свою отец тоже захлопывает на ходу. Они молча сворачивают. Хэнк, затаивший было дыхание, расслабляется и мысленно обругивает себя. Он боялся что отец не пустит его в машину с Кисловым? Выстрелит тому в лицо у него на глазах? Глупость. Хэнк пихает чужой рюкзак под сиденье и отряхивает его и себя от снега. Вообще-то, Киса мог бы и сам. Хэнк разгибается и оборачивается, намереваясь об этом сказать, но мысль гаснет во вспышке инстинкта. Он дергает его на себя, а Ваня дергается к нему, а шины визжат в заносе, когда в боковое стекло со стороны Вани врезается тело. Хэнк успевает различить искаженное злобой лицо, оскал, белесые глаза и крупные ладони, расхристанные по стеклу. Машина обгоняет тварь, и та успевает только скользнуть лапами по багажнику, прежде чем неумолимо отстать. Слишком далеко, чтобы коснуться, но недостаточно, чтобы скрыться из виду за очередным поворотом. Они не сводят с неё глаз, вжимаясь друг в друга в середине, подальше от обеих дверей, и всё ждут, когда же тварь выдохнется и скроется в смоге. Вместо этого к ней присоединяется вторая. После третья. На четвертой, в черном костюме и шлеме космонавта, Киса отворачивается. — Мы можем ехать быстрее? — Нет, — лаконично отвечает отец. Это больше, чем Хэнк от него ожидал. Он разворачивается и ловит его нечитаемый взгляд в зеркале заднего вида. — Тебя долго не было, — говорит он, меняя тему. Он не хочет размышлять о том, что будет если их догонят, или им бросятся под колеса, или их окружат целой толпой, или их занесет на повороте, они врежутся и не смогут уехать. — Пробки, — хмыкает папа, поправляя зеркало. Так Хэнк больше не видит его, а ему, наверное, лучше видно их преследователей. — Чё там? — снова подаёт голос Ваня. Хэнк не ожидал от него такого любопытства, — Новые приехали? Или эти, пожарники прибежали? — Пожарники? — не понимающе повторяет Хэнк, когда становится ясно, что отец с ними уже наговорился. — Дым че, не видишь? Они больницу сожгли, типа там зараженные. Оцепили, никого не выпускали. А потом один из их кружка щит бросил и такой , — Киса несколько оживляется и тянется к Хэнку, широко раскрывая рот и щелкая зубами над его плечом, — Ам. — Ты откуда знаешь? Был там? — отец оказывается многословнее, когда задаёт вопросы. — Да, ходил посмотреть. Телека-то дома нету. — Ты сразу ушёл? — настораживается Хэнк. Хотя ему куда интересней какие черти понесли его туда. Что если там был кто-то, кого они знают? Вдруг Гена? Кису выпустили явно позже него. Знать бы когда и под чью ответственность. И что вообще?.. Они наезжают на крупную кочку и подкидываются над креслом. — Да, я же не долбоёб, — отмахивается Киса, оглядываясь назад. Хэнку вот не надо оборачиваться — он и в боковом зеркале видит, что они наехали на труп. Половину, если точнее. Присыпанную снегом, но не мертвую; она поворачивает голову им вслед. — Не долбоеб бы туда не пошёл, — бормочет он, в безуспешной попытке отвлечься. — Ходил я и в похуже места, — так же без огонька спорит Киса и сползает пониже, горбится на сиденье так, чтобы не глядеть ни в какое окно. Мысль кажется Хэнку спасительной, и он делает так же, прислоняясь к чужому плечу. — Так куда, говоришь, мы едем? — выдыхает он сонно, чувствуя навалившуюся усталость. — Искать чистое место. Я договорился с людьми, мы собираемся на съезде перед поворотом у Яблочного, и кстати в конкретное время, дольше которого никого не ждут, — Хэнк игнорирует явную претензию в отцовском голосе, прикидывая карту в голове, — Оттуда вместе выдвигаемся. Многообещающе. Как Хэнк не старался не смотреть, он видит, когда город наконец-то заканчивается. Сумерки сгущаются, когда они оказываются в тени деревьев, но никуда не девается смог. Возможно, ему стоит заснуть. Если они проведут много времени в дороге, логичным будет спать по очереди и сменять отца за рулем. Даже интересно, достаточно ли апокалипсиса, чтобы отец пустил за руль своей тачки Кису. Он выпрямляется. Здесь они, пожалуй что, в безопасности. Отец сказал, что больные стремятся туда, где побольше здоровых. И лесные белки, хоть сколько здоровые, им не нужны. Между кресел болтается початая бутылка минералки. Он споласкивает рот и сплевывает в приоткрытое окно. Киса повторяет за ним: приоткрывает свое и выбрасывает оставшийся снег. Отец дожидается, пока они оба закроются и приоткрывает своё, чтобы покурить. Они с Кисой действуют как единый организм — подаются к нему, как два подсолнуха к свету. Хэнк готов поставить свою последнюю заначку, что и глаза у них сейчас одинаково умоляющие. Отец, как ни странно, вытряхивает для них по сигарете из пачки. Затягиваясь халявной сигаретой плечом к плечу с Кисой, грядущая новая жизнь кажется чуточку лучше. Не одни они пытаются уехать. Возле сорокового километра они проезжают перевернутую машину в кювете, с окроплёнными кровью стеклами. Внутри видно движение: резкий бросок и очередная тварь бьется им вслед, но не может преследовать. Они не умеют открывать двери. А эта слишком мала, чтобы разбить стекло. К точке сбора они приезжают вовремя, и все же опаздывают. Грунтовый съезд с трассы стерегут не те самые люди с припасами и оружием, на которых отец надеялся. Он бьет по газам, но одна из них успевает кинуться им наперерез и пробивает трещину на лобовухе. Перекатывается через крышу, явно пытаясь зацепиться и падает на дорогу, под ноги остальным. Отец матерится вслух, но как-то совсем уж тихо и обреченно, продолжая вдавливать педаль в пол. Заезжать в лагерь и там собирать лут они, стало быть, не будут. Они с Кисой снова не могут оторваться от бездны — позади медленно удаляются искалеченные, покрытые чужой и своей кровью люди, которым не повезло приехать сюда вовремя. И теперь все их планы, цели и надежды что та пыль под колесами. Прах под ногами чудовищ. — Расцепитесь и хватит туда смотреть, — напряженно требует отец, — Сами поедем. У нас всё есть. И лишний рот для твоей, блять, моральной поддержки. Последнее обращено, конечно, конкретно к Боре. Он осознаёт только когда Киса слушается и отодвигается — они всё это время держались за руки.