депривация смерти

В деревню они, хоть и не без опаски, решают вернуться на своей тачке, а чертолеты недругов перевезти позже. Если все пройдёт хорошо. У них оставались сомнения, что там никого не будет, хотя мужики больше никого не упоминали. Точно никого, кто мог бы помочь раненым. Дорога показалась ему зловещей. То ли дело было в вековом лесе, погружающим трассу в тень посреди яркого солнечного дня, то ли в конечной точке маршрута. Особенно неприятно было выходить из машины, чтобы расчистить дорогу. Никаких других съездов по дороге к свалке не обнаружилось, а значит, деревенские уже все сделали за них, когда проезжали здесь. Но они все равно, из лишней предосторожности, тормозят там, где Хэнк впервые заметил прокол, и пешком проходятся дальше. Прямо в то место, что было выбрано местными для засады. Киса, мелкий долбоеб, преисполняется такой храбрости, что даже ныряет в лес, поглядеть не отставили ли там чего интересного. И действительно, в считанных метрах находится небольшая стоянка, явно устроенная кое-как и не пользуемая какое-то время. Наверное, с тех пор как истёк поток туристов. Или автохтонных жителей, пытающихся сбежать. Из вещей там остались только пластиковые стулья, криво прибитый навес от дождя, пепельница на столе да пара пустых гильз на земле. Хэнк невольно задумывается о том, что останься они тут, им придётся поступить так же — перекрыть съезды и окопаться от незваных гостей. Неприятно ставить себя на место тех обрыганов, но при мысли, что его близким людям будет угрожать незнамо кто, он точно знает, как поступит. Любые средства хороши, чтобы спасти последнее, что у него осталось. Семью. Кису. Хэнк косится на него всю дорогу. Киса рисковал собой, чтобы переломить ситуацию, пока он валялся с подбитой башкой. Кису могли пристрелить, убить голыми руками или укусить. Он был к мертвецу так близко... — Че опять? — Киса замечает его взгляд почти сразу, но долго молчит, позволяя этой странности висеть между ними. Они уже заезжают за последний поворот, за кустами видно цветные покатые крыши сельских домиков, и им сейчас лучше не отвлекаться. Хэнк молча отворачивается. Нужно следить за враждебной обстановкой. А на Кису он успеет насмотреться ночью. К тому времени глядишь и придумает, что ему сказать. В деревне нет ничего такого, чего он не представлял. Обшарпанные дома, лишь некоторые из которых выглядят по-настоящему заброшенными. Согнанные в одно место машины. Бродящие по улицам куры. От нескольких труб взвивался дымок, но никаких признаков людей. Они проезжаются по всем четырем улицам, убедившись что внешних признаков хозяев нигде нет, и возвращаются к главной улице. Дымили два самых больших и хорошо выглядящих дома с хорошими каменными заборами. Отец тормозит у ворот. Они с Кисой одновременно подаются к нему. — Ну, давайте Константин Анатолич, удачи, — бодро говорит Киса, — Я пока за рулем посижу, а Борис меня охранять будет. Ну и тачку, конечно. — Да нет там никого, — закатывает глаза отец. Хэнк тоже так считает. И пока эти двое препираются, было бы славно насладиться тишиной. Он выходит первый. Калитка оказывается заперта, но перелезть забор труда не составляет. Правда, если у него чуть закружилась голова наверху, и он подвис там чуть дольше, чем требовалось для осмотра двора на предмет собаки. Он чуть присвистнул, подманивая кого-нибудь, но по двору бродили только игнорирующие его голуби. Он спрыгивает (скорее падает), а они суетливо взлетают, рябя в глазах. От них ли, или от резкого скачка, но его мутит. Или дело в пульсирующей боли в виске. Если так, впрочем, то это никого не касается. Оказавшись в некогда богато и ухоженном дворе, он отпирает калитку изнутри, галантно пропуская Кису. Отец долго копается, и он решает его не ждать. Делает шаг, другой, и вот тогда это случается впервые. Небо всегда было таким большим и белым? Почти все вокруг белое и кружится, как льющееся в воронку молоко. Земля кренится и от падения его удерживает болезненно-цепкая хватка Кисы. Боль отрезвляет. В молоке появляются кружащие над ним птицы, а чуть ниже находится нервное лицо Кисы. Такое же белое, как молоко. — Ты че блять, не падай, — сипит он, придерживая его под руки, и усаживает на острый край клумбы, — Помри еще тут, еблан. Хочешь как Ярик? Хэнк пытается потрясти головой. Никто бы не хотел как Ярик. Пытается, но Киса вдруг хватает его за челюсть одной рукой, противно давя на щеки, а другой лезет в карман, вынимая пачку салфеток. — Я в норме, — говорит Хэнк. Ему уже намного лучше. — У тебя кровь идёт. Да, теперь Хэнк это знает — чувствует как она стекает на губы. Киса грубо вытирает их, прежде чем заткнуть ему нос. — Нормально, — настаивает Хэнк. Он чувствует что уже может встать, ему даже нужно встать. Острый край чащи с землей впивается в его жопу куда более неприятно, чем всё остальное. — Заткнись ты уже, — ноет Киса, — Вот прикинь пока я тебя нянькаю, со спины бы подкрался голодный, злобный... — Бу, — лаконично говорит отец, давая Кисе подзатыльник. Они оба подпрыгивают от неожиданности. Да, они бы непременно умерли. Папа окидывает его мрачным взглядом, тихо вздыхает и движется дальше. Обходит дом, как планировал Хэнк, пока не споткнулся на ровном месте. Ну и ладно, предосторожности всё равно излишни. Тут никого нет. Раньше тишина на еще теплых останках чужого быта навела бы на него тревоги. Сегодня он слишком истощен. Если из неоткуда и появится новая банда или стадо ходячих, Хэнк просто примет конец. Болтающееся у него ружьё поможет оттянуть неизбежное и умереть с минимальным достоинством. Хотя бы не как Ярик. Знать бы, кто из них его пристрелил. Не прилетит ли за него карма? Киса тоже не особо тревожится. Его бледность слезает с него пятнами, оставляя после обычное чуть стервозное лицо. Хэнк поднимается под его недовольным взглядом и вынимает затычки из носа. Не хочется ни бросать их тут, ни таскать кровяку с собой. Кто этих стояков знает, может, они почуют. — Чувствуешь жажду к насилию и сырому мясу? — интересуется Киса, шагая рядом с ним в сторону крыльца. — Рядом с тобой — постоянно, — Хэнк закатывает глаза и щелкает зубами перед чужим лицом. Киса мстительно хватает и сжимает его нос. Совсем, гаденыш, не боится. Ни его, ни за него. Любимый дневничок! День сегодня был тяжелый. Мы попали в аварию целых два раза. Второй раз Борис получил пиздов от дверцы своим височком и теперь его рубит как будто он скоро сдохнет. На случай, если этого не произойдет, я, Иван Кислов, взял на себя заботу задокументировать этот день чтобы Борис с его амнезией не чувствовал себя обделенным. На случай же если он умрет тоже не так страшно. Сегодня мы выяснили:

МЕРТВЫЕ ВСТАЮТ ДАЖЕ БЕЗ УКУСА

Не знаю какая тут логика моя теория такая что это потому что мы все переносчики вируса просто он не проявляется. Ну типа а если уж ты сдох то иммунитет подорван. Но пока не знаю как это проверить. И даж поделится мыслями не с кем, Хенкин-старый весь на нервах, Хенкин-красивый рубится каждые пять минут а когда не спит нихуя меня не слушает. Немощ. Дали ему добить косяк, вроде не жалуется. Хенкин-старый не жалуется но по-моему он сейчас заплачет. Зато он дал мне порулить!!! Дорога обратно правда была короткой, но мы Хэнк не дочитывает, пробегая остаток текста глазами, и закрывает блокнот. — Эй! — немедленно верещит Киса, — Ты не дочитал! Я старался, документировал! Хэнк откидывает тетрадку и потягивается, подкладывая руки под больную голову. Документы не предполагают применение слова «нихуя», для начала. А во-вторых... — Я был там, дятел, и я всё помню. — Как меня зовут? Хэнк не удостаивает это ответом. Осмотрев посёлок на предмет завалявшихся ходячих, они обосновались в пустом доме за высоким забором. Отец ушел топить баню, а Киса взял на себя труд сварить макароны и пожарить курятину из холодильника. Хэнку велели лежать и не трясти головой. Пару минут тишину нарушает только шкворчание мяса, жарящегося на слишком большом количестве масла. — Хэнк? — тихо и странно уязвимо говорит Киса, — Ты думаешь, мы тут останемся? — Такой был план. Тихое место вдали от крупных дорог, по которым бродят стада. — Так странно, да? Когда едешь, ощущение что в итоге приедешь домой. И всё будет нормально. А жить тут это... Совсем по-новому. И это новое отстой. Хэнк никогда не мечтал быть сраным фермером, жить без интернета и общаться всего с двумя людьми. — Да, странно. Зря получается на Питер откладывали, — вспоминается Хэнку, — Надо было всё пропить. Киса выдыхает с искренним страданием. — Это ж сколько можно было коньяка купить, — тянет он бесцветным от горя голосом. — Ну бутылки две, — прикидывает Хэнк. Они не прям уж хорошо копили, надо признать. Киса хихикает, помешивая мясо. — Кстати раз уж мы теперь на эко вайбах Германа Стерлингова двигаемся, надо сходить поискать грибы. Когда они начнут расти? Хэнк понятия не имеет. Он осмелится предположить, что с человеком, который до такой степени точно исследует тему не нужно ходить в лес и есть что-либо с его рук. Умереть в зомби-апокалипсисе обожравшись галлюциногенными грибами звучит, конечно, довольно круто, но не так же скоро! Хотя, думает он с тоской глядя на вошедшего отца, жизнь его будет ужасно длинной, сколько бы лет ему не осталось. В такой-то приятной компании. — Тебе получше? — сразу спрашивает он. — Да. Нет. Он отмахивается без особых причин, просто чтобы скорее отъебались. Пока он не теряет сознание — никого его самочувствие ебать не должно. Еще запретят ему мыться. — Садитесь уже, почти готово, — говорит Киса, не отрываясь от плиты. Хэнк послушно поднимается. И сразу встаёт всполоснуть тарелки. Всё в этом доме пропитано недавним присутствием одних из самых мерзких людей, которых он встречал. А теперь еще и мертвых, что тоже вызывает в нём суеверную неприязнь к их вещам. Через открытую форточку на кухню пробивается вкусный банный дымок, смешиваясь с жареным мясом и маслом. Слабый закатный свет прячет срач, оставленный прошлыми квартирантами, делая комнату удивительно уютной. По сравнению с тесной тачкой и бесконечными голыми полями его планка невелика. Пока Хэнк всполаскивает тарелки, от скуки взгляд сам собой блуждает и застревает на Кисе. Его профиль, подсвеченный золотым светом от вытяжки, выглядит почти нормально. Покоцанный и обросший пушистыми кудрями, теперь спускающимися до самого носа, но всё тот же. Сухопарое лицо, вечно сжатая челюсть и знакомые Хэнку с детства глаза, темные, блестящие и окаймленные густыми ресницами. Спокойный и с блуждающей улыбкой, словно пришел на одну из бесчисленных ночевок, и сейчас они пойдут в спальню Хэнка и будут смотреть очередной фильм. В кино все эти экстремальные вещи вроде конца света и массовых убийств выглядели намного веселее. Глаза Кисы устремляются на него. — Что? — Тебе надо постричься, — находится Хэнк, — Наверное вся хавка в твоей волосне. Киса надувается. — Тебе тоже! Им всем. Хэнк косится на отца. Этот успел побриться, пока хлопотал в бане. Стоит и курит в форточку, и даже мягкий малиновый свет не прячет его седину. Киса с хиппарской прической сойдёт за себя, но отцу его не обмануть. Он выглядит слишком старым и каким-то диковатым. Почти больно на него смотреть — слишком очевидно отсутствие мамы. Хэнк утыкается взглядом в тарелку. Мама и приготовила бы намного лучше. Но после консерв подогретых на костре, он не может придираться. Это настоящая еда, нет настоящая еда. В ней есть специи. Макароны не слиплись. Курица прожарена. Киса положил ему кусочки без шкурок. Может, когда они лягут спать, Хэнк вспомнит этот момент наедине с темнотой и позволит себе поплакать. После еды они выходят на крыльцо покурить. У лесистого горизонта догорают красным последние лучи солнца, а кругом привычная тишина, нарушаемая только новой дебильной привычкой Кисы щелкать дохлой зажигалкой. Один раз из десяти ему всё еще удаётся высечь искру. Хэнк считает и пытается предсказать удачную попытку, чтобы отвлечься от боли. Ни намека на действие дневного косяка в теле уже не осталось, если не считать ужасное желание поесть чего-нибудь сладкого. Интересно, Киса забрал у жмура свою жвачку? — Ты последний пойдёшь, — доносится до него голос отца, явно заканчивающего какую-то мысль. Хэнк рассеяно хлопает глазами, оглядываясь на него, — В баню. Когда она подостынет. Я тебя в предбаннике подожду, если плохо станет. Киса перестаёт щелкать, пока он говорит, и начинает снова, стоит только заговорить Хэнку. — Ну жди, если тебе делать нечего, — не то чтобы Хэнк собирается делать что-то скандальное. Настроения на дрочку у него сегодня нет, а для всего остального ему личное пространство уже не нужно. Сидящий на ступеньку ниже Киса фыркает. Смешно ему, что за Хэнком присматривают, посмотрите на него. — Я тогда первый, — с завидной бодростью говорит он и поднимается. — Воду всю не слей, — кидает папа ему вслед. Ответом ему служат только пустые щелчки зажигалки. Очередь Хэнка наступает уже за полночь. Он успевает вздремнуть на чужом диване, проблеваться ужином и провести несколько незабываемых минут проверяя зрение, разглядывая обложку Капитанской дочки, найденной в чужом серванте. Ему не показалось, глаз на стукнутой стороне теперь видит хуже. Даже не расстраивается — смотреть тут нечего. По телеку можно посмотреть только нарисованный кем-то в пыли смайлик с сиськами, а за окном чернеют пустые невозделанные поля. Киса торчит в бане без малого полтора часа, приходит вкусно пахнущий, чуть не скрипящий от чистоты при движении, румяный и подстриженный. Хэнк ужасно ему завидует. Должно быть, Киса сейчас чувствует себя так, словно заново родился, и Хэнк тоже хочет. Но он не хочет, да и не сможет мыться так долго. И он не сможет так постричься. Отец управляется быстрее и выглядит намного несчастнее, явно сдержавшись от того чтобы раскочегарить баню и париться лишний час. Хэнк приходит в приятное тепло, как после Оксанки в душе, что совсем не правильно. Его кости помнят правильный пар в редкие визиты к Генке в деревню и более частые в городскую баню с пацанами. Он тоскует по венику в крепкой руке Гендоса, холодному пиву и дурацким Кисиным шуткам. Интересно, поёт ли Кислов до сих пор, когда моется? И если да, то о чём теперь эти песни? Лично Хэнк невольно начинает насвистывать Любе. Всё-таки тоска и деревня не может не навевать ассоциации. И, как и ожидалось, рожденным заново он себя по итогам не чувствует. Он просто до ужаса устал. Самым приятным оказывается целый чан холодной воды, в которую можно окунать лицо и пить прямо так, как зверь на водопое. Пить бесконечно, сколько хочешь, и не думать о том, что запасы ограничены и надо делиться. В деревне три колодца и до ебени чистой воды. В предбаннике его, еле стоящего на ногах, ждёт Киса. На немой вопрос в его глазах он так же молча щелкает ножницами. Хэнк понятливо усаживается на стул лицом к открытой двери. Отказывается от предложенной сигареты и позволяет Кисе делать всё, что ему угодно. Трепать ему волосы полотенцем, просушивая, расчесывать и вытягивать пряди, прежде чем проворными движениями подрезать кончики. Несколько минут он в прострации слушает неритмичные щелчки ножниц и затяжки Кисы сигаретой. Затем его попускает достаточно, чтобы говорить. — Как твоё плечо? — Болит, — равнодушно отзывается Киса, — Дождь походу будет. А башня твоя? — Болит, — признаётся Хэнк в ответ, — Мы такие лохи. Мертвые встают из могил, а мы покалечились об какого-то рандомного мужика с пистолетом и об дверь. — Ну ты обожди, то ли ещё будет, — в голосе Кисы слышится зловещая улыбка. Ночевать они решают в том же доме. Хэнк находит чистое постельное и стелит себе на мансарде, в самой пустой и оттого не засранной хотя бы чисто визуально комнате. Завтра он обязательно приберется тут и выкинет всё говно, оставленное прошлыми жильцами. Останется только въевшийся в обои запах сигарет. Но на его чердаке пыльно и холодно, необжито и оттого уютно. Он к этому привык. На его мансарде только напольная вешалка с парой женских тряпок, матрас, стол без стула и нерабочий торшер. Он кратко обдумывает отодрать диодную подсветку из кухни, работающую, видимо на божьем чуде и очень хороших батарейках. Но стоит ему упасть на матрас, идея отпадает сама собой. Никуда он сегодня больше не пойдёт. Если захочет поссать, воспользуется окном. Никаких нахуй лестниц. Несмотря на усталость, сон не идёт. Он с полчаса наслаждается самим фактом лежания, распластавшись по койке в форме морской звезды. Потом свобода начинает его нервировать. Он сворачивается в позу эмбриона и приобнимает плед, скучая по убаюкивающему сопению Кисы. А как только его начинает усыплять тишина — в доме слышатся шаги. Он немедленно настораживается, рука сама хватается за приклад. Он приподнимается на локте, наводя ствол на дверь и прислушивается. Шаги затихают на минуту, две, три, и раздаются снова, уже ближе. Всё ближе и ближе. Хэнк садится. Шарканье по ступеням сменяется скрипом половиц. И, наконец, скрипом двери. Сердце Хэнка колотится непозволительно сильно и загнанно, и почему-то, совсем не успокаивается, когда он видит знакомый силуэт Кисы. Он держит свечу, окрашивающую его в золотой цвет, но его глаза остаются непроницаемо черными. — Не спишь? — вид наведенного на себя дула его не смущает, — Зашел проверить, что ты не сдох. Хэнк неохотно опускает пистолет. — Я пытался спать. Хочет сказать, что блуждания Кисы его напугали, но благоразумно молчит. Киса, получив веские доказательства того, что Хэнк не помер, почему-то никуда не уходит. Хэнк снова опускается на локти. Киса неподвижно стоит в дверях. — А чё не спишь? Днём выспался? В чужом голосе так и сквозит непонятное раздражение. Хэнк ложится поудобнее и молчит. Киса молчит тоже. До тех пор пока, не дождавшись ответа, не кашляет. — Я тоже не могу уснуть. Хэнк имеет смутное представление о том, куда это ведёт, но отчего-то наполняется предвкушением. Его сердце всё никак не успокоится. — Ладно?.. — Непривычно нихуя после тачки и палатки. — Ага, — аккуратно соглашается Хэнк. Ему тоже. Киса меняет руку, держащую свечу. Это верный признак, что он тут слишком долго. Еще и футболки на нём нет, стоит у Хэнка над душой белый, как привидение. — Во-о-от, — тянет Киса и шаркает ножкой. Хэнк вздыхает. — Кис, чё тебе надо? — Тебе не стрёмно спать одному? — Не знаю, Кис, я же не пробовал, спасибо тебе. Киса молчит, но начинает сопеть интенсивнее и с явной обидой. Хэнк ерзает, устраиваясь удобнее на своей подушке. Глаз Кисы не видно, когда он горбится и прячется за всё еще длинной челкой, но Хэнк чувствует волнами исходящую из него зависть. Очередная немая пауза затягивается. Кислов переминается с ноги на ногу и ворчливо вздыхает, напоминая сонную кошку. — Это всё? — не выдерживает Хэнк. По счастью, ему удаётся звучать холодно и непринужденно. — Ты думаешь, мы плохие люди за то, что мы сделали? Ну или я в основном, — Киса морщится, будто слова причинили ему боль. Хэнк снова приподнимается. Это не то, чего он ожидал. — Ну... Нет? Они напали первые. Это самозащита. — Защита не объясняет, почему мне так понравилось. Оу. — Мне бы тоже понравилось. Это ж.. Справедливость типа. Эти уебки на нас быканули, да и не только на нас. Туда и дорога. Расслабься, Кис. Он не умеет подбирать слова, но не особенно и старается. Часть его всё еще не может поверить, что Киса озабочен этим всерьёз. Киса? Ваня Кислов? Тот Ваня, которого он знает смог бы спокойно и мирно спать, даже соверши он теракт. Он живёт, вечно мучимый множеством сильных и острых чувств, но совесть не одно из них. — Ну вот я тоже думаю. Чё уже париться о чём-либо вообще. И о них и... Короче блять, можно тут поспать? Мне очково одному. Приснится еще, что ты подох, я проснусь, и реально тебя нет. Хэнк открывает и закрывает рот. И, прежде чем как следует подумает, кивает. Киса, не мешкая, скользит к его матрасу и задувает свечу. Хэнк покрепче обнимает свою подушку. Киса пришел без постельного, наглый уебок, и если половинкой пледа Хэнк согласен пожертвовать для товарища, спасшего сегодня его жизнь, то пиздатая ортопедическая подушка — это уж слишком. К тому же, он уже сегодня говорил Кисе спасибо. Не за спасение, а за стрижку и хавчик, технически, но Киса ведь не уточнял. Чужое присутствие болезненно ощутимо. Они не прикасаются друг к другу, но Хэнк чувствует на коже его дыхание, и сам не никак не может успокоить своё. Киса подбирает себе край пледа. Хэнк убирает пистолет на пол, к чашке с потухшей свечой. Оглядываясь назад, это была тактическая ошибка. Ему нужно повернуться обратно, и лечь на свою здоровую половину. Там Киса. На своем здоровом плече, лицом к нему. Хэнк должен был продумать это заранее и не пускать его. Лежать, повернувшись друг к другу, почти по доброй воле и в трезвом уме ощущается слишком. Боря не совсем понимает какое, но они нарушают табу. И в темноте совсем не легче. Не видя Кису, он начинает его представлять. Его мирное, сонное лицо, стекающие на бок кудряшки, изъеденные губы и черные глаза. И длинные, пушистые ресницы. Они делают Кису слишком мягким. Прикрывают злые глаза. Избегая своих нелепых мыслей, он представляет чужие. Стало ли Кисе спокойнее? Удобно ли ему без подушки? Он злится, что пришлось проситься в чужую кровать? Боре следует радоваться, что Кислов выбрал его? А что бы он делал, если бы Хэнк ему отказал? Он усмехается, но смешок выходит нервным и задушенным. Киса ни о чём его не спрашивает. Его дыхание остаётся спокойным. Хэнк даже не слышит его, но чувствует мерные выдохи на своей руке, вытянутой между ними. Киса достаточно далеко, дальше сгиба его локтя. Так и должно быть. От этого не легче. Он ерзает, пытаясь раствориться в ощущении тепла и наконец-то заснуть. Вместо этого он вдруг болезненно хорошо осознает свое тело. Напряженное, как перед броском, вплоть до спазмов в животе. И ему вдруг остро необходимо подложить туда подушку. Мало расстояния между ними. Нужно нечто осязаемое, плотное, и желательно давящее Хэнка чтобы не дай бог не... Он отказывается заканчивать эту мысль. На помощь неожиданно приходит Киса. Шуршит, двигаясь, и отвлекает его на одну блаженную секунду, прежде чем, как у Кисы водится, сделать намного хуже. Он придвигается ближе и кладет голову Хэнку на руку. Дыхание перехватывает. Блять, это тяжело, и неправильно, и у Кисы внизу совершенно точно была собственная подушка, и в машине тоже, и вообще, хватает же наглости!.. Его волосы такие мягкие. Приятно прохладные. А его голова уже привычно тяжелая и теплая. Ух. — А ты не боишься, что я обращусь в мертвяка и тебя укушу? — спрашивает Хэнк, чтобы разрядить обстановку. — А ты? — Пиздец как. Киса слегка сдвигается. Хэнк настораживается, и не зря. Киса прикасается к нему. Легко и непринужденно находит его лицо и кладёт руку на губы. — Тогда я просто сделаю так, — Хэнк снова слышит улыбку в его голосе, и готов поклясться, что сейчас она мягкая и светлая. Он хотел бы её увидеть. Чужая ладонь не оказывает на него никакого давления. Это расстраивает, потому что Хэнку пришлось бы тянуться навстречу, чтобы дотронуться до неё губами. Ладонь Кисы, кажется, всё еще там, когда он засыпает. И совсем рядом, в паре сантиметров от его лица, когда он просыпается. На окне нет штор и только-только вставшее солнце белым нимбом обрамляет темные взбитые кудряшки. Лицо Кисы расслабленно, а губы слегка надуты. Но дольше всего Хэнк смотрит на его ладонь. Полусогнутые бледные пальцы со сбитыми костяшками. Начавшая выцветать татушка. Тонкое запястье с темными венками, уходящими к локтю. Ничего особенного. Хэнк честно пытается найти, старается, но не видит в нём ни мужественности, ни особого изящества. Он бы даже не угадал, мужская это рука или женская, если б не знал, что она Кисина. Тогда почему Хэнку так сильно нужно её держать? Когда сдерживаться становится физически больно, он встаёт. Слишком резко для своей раненой головы, но вспышка боли даже бодрит. Пора наслаждаться новым днём. Отец внизу ещё спит. Его наручные часы, оставленные на тумбочке, показывают половину шестого. Хэнк кипятит себе чая на газу и заваривает найденный в чужих закромах дошик. Завтракает на крыльце, наслаждаясь чистым прохладным воздухом и еле заметным теплом весеннего солнца. К нему стекаются вчерашние голуби, явно рассчитывая что их покормят. Хэнк роется на чужой террасе и действительно находит пачку зерна. Вряд ли те мудоебы их кормили. Удивительно, что ещё всех не перестреляли, вместе с курами. Хэнк задумывается, а умели ли эти ребята достаточно хорошо стрелять? Были ли они бандитами до конца света, или подсуетились в процессе? Осмотр двора подтверждает его гипотезу, что голуби тусовались здесь из-за законных жильцов. На участке находится открытая голубятня. Хэнк не уверен, хочет ли знать, что случилось с хозяевами. Семейка была зажиточная. Чего стоят туи на участке! Хэнк снова впечатляется банным комплексом, замечает накрытый на зиму бассейн и сложенный батут в гараже. Да, им следует тут остаться. Киса будет в восторге. Больше роскоши на участке только срача, и Хэнк уже по-хозяйски планирует, как будет это всё расчищать. Дом спит, и он скучает. Ничего страшного ведь не произойдёт, если он сходит осмотреть другой богатый дом? Отец с Кисловым там вчера были, пока Хэнк лежал в обнимку с ведром на диване. Они всё проверили. Там ничего нет. Ну, разве что бесхозная собака. Но проходясь по улице под пустыми взорами окон, он её не встречает. В такое время не спит один Хэнк и птицы. Калитка нужного дома открыта, а двор мгновенно разочаровывает. Еще гаже. Как долго эти уебаны тут живут? В смысле жили. Бегло оглядев участок, он входит в дом. В плену стен и множественных поворотов ему неуютно. За каждым может ждать враг. Хэнк пользуется тем, что папы и Кисы нет, чтобы над ним смеяться, и тычет стволом в каждый угол. Разумеется, там ничего нет. Единственная жизнь находится на кухне — там, на столе, стоит открытая банка маринованных помидоров, вокруг которой кружатся мухи. Хэнк смотрит на банку оценивающе. Выглядит не как магазинные. И вся его сущность наполняется жаждой и воодушевлением: они ведь в деревне! Тут есть погреба! С соленьями! Ему ужасно и немедленно хочется соленых огурцов. На кухне он искать не пытается. Если тут что и завалялось, он не рискнет это есть. Он сразу принимается искать погреб. Если нет тут, обойдет каждый дом на улице. Страх отступает. Все эти люди в ужастиках, спускающиеся в одиночку в темные подвалы были правы. У Хэнка нет времени искать свечу или будить кого-нибудь. Он будет мужчиной и добытчиком. Киса проснётся и ахуеет, когда Хэнк поднесет ему чай с любимым Кисиным черничным вареньем. Когда люк в подпол находится под ковром, Хэнк не сомневается ни секунды. Нет ни единой возможности, чтобы там был заперт зомби, или что-нибудь в этом роде. Бандиты зачистили здесь всё. Внутри его ждёт только пахнущая пылью темнота. Он ошибается. Незачем держать в подвале что-нибудь опасное. Но глядя в живые, зареванные и безумно напуганные глаза, глядящие на него из-под кляпа и из темноты, он мгновенно понимает, зачем здесь она. Его первый инстинкт — захлопнуть люк. Он сдерживает этот порыв, но не может сдержать нервный смешок. Выражение лица связанной девушки с кляпом сложно разглядеть в потемках, но он догадывается, что она вряд ли разделяет его усмешку.