депривация смерти

С каждым днём всё сильнее вступает в свои права весна. Солнце в белом небе начало греть, стволы деревьев почернели без снега. Стоят на соседнем берегу подтопленные, скорченными тощими силуэтами, и тянутся к ним голыми ветвями. Река разошлась, серая, с белыми осколками льда, теснящимися в излучинах. Между осколками плывет утка. Не очень-то жирная после зимы, но на её костях достаточно мяса, чтобы обжарить его на костре и побыть счастливыми один вечер. Они с Кисой стоят на высоком берегу и следят за ней. у них обоих есть по пистолету, но никто из них его не вынимает. Утка продолжает мерно плыть по течению, всё дальше и дальше от них. Выше, на холме, еле слышны звуки помех. Отец Хэнка коротает время, перебирая радиочастоты в поисках хоть кого-нибудь. Он бы пристрелил утку, если бы знал о ней. И Хэнк, и Киса нервно поглядывают на машину, когда звук ненадолго стихает. Ему не стоит спускаться, прежде чем утка уплывет. Когда-нибудь они оба умрут от голода. Утка уплывает, виляя хвостом между льдин, когда отец спускается. — Ничего? — дежурно спрашивает Хэнк. Отец не считает нужным отвечать на нечто столь очевидное. Конечно, ничего. Никого. — Это не самый высокий холм, — Киса не теряет бодрости, всем недругам на зло. Они с отцом косятся на него одинаково недовольно. Некоторые из них приобрели особую легкость и свежесть с приходом весны. Некоторые, те что поумнее, находят это подозрительным. Кису до сих пор беспокоит рана, Киса до сих пор не сказал ни слова о матери. В ответ на все попытки Хэнка поговорить о случившемся наедине — Киса уходил в глухое молчание, настолько несвойственное всей его личности, которую Хэнк знал, что становилось до мурашек страшно. Потому Хэнк сдался довольно быстро. Не то чтобы его самого дохрена спрашивали про его мать и сестру. В машину садятся мрачно. Киса расстроенный, что его опять не пустили за руль, Хэнк — что наступил в лужу. У отца базовое. За руль садится Хэнк, бегло сверяясь с картой. Ездить так много и далеко ему непривычно, а уж тем более ездить по бумажному дорожному атласу. Их путь лежит на юг, делая бесконечные петли мимо городов. Но это хоть какая-то умственная работа, скрашивающая тусклые дни. Он регулирует сиденье после бати, а Киса щелкает магнитолой. Белый шум пустых радиочастот сменяется мягкими нотами очередного трека, который Хэнк никогда не собирался слышать часто. Но выбирать не приходится — плейлисты и у Кисы и у отца ограничены. Сегодня до обеда Кисин день, после обеда батин. А музыка Хэнка осталась в его мертвом телефоне, дома, тысячу поворотов назад. Солнце стоит прямо над ними и почти греет через стекло крыши. Подтаявший вид лишь чуточку отличается от привычного, набившего оскомину: уходящая вдаль дорога, голые макушки деревьев и пододвигающие горизонт предгорья. Они едут живописным маршрутом. Машина наезжает на очередную яму, как Хэнк не пытался объехать. Единение с природой не предполагает хороший асфальт. Последний раз они видели нормальную трассу позавчера. Издали и сверху, на покатом склоне, где они остановились для ночлега. До ближайшего города было пятьдесят километров, и рассыпанные по склону деревья ненадежно, но укрывали их от возможных наблюдателей. Но живых людей не было. Хэнк отошел от лагеря отлить, пока Киса гундел над сырым валежником, пытаясь развести огонь, а отец заливал в бак бензин и гундел, чтобы Киса заткнулся. У Хэнка были идеи, как эти двое могли бы помочь друг другу, но он промолчал. Его внимание привлекло движение внизу. Сперва он принял их за тень — черная масса, волокущаяся по серой нити дороги, почти так же, как тени уходящего наползают на деревья и поля, пока солнце заходит за горизонт. Но они двигались быстрее, чем солнце. Они шли со стороны Майкопа, сбившись в стадо и растянувшись на пару километров. Хэнк перевел глаза от дороги на съезд. Следы их шин на снегу показались ему в сгущающихся тенях слишком яркими. Два неоновых указателя для тех, что поумнее. — Кис, подожди с костром пока, — сипло говорит он и прокашливается. Резко разворачивается и возвращается к кострищу. Нечего орать попусту здесь, даже если ветер дует в их сторону. Одновременно с ним в лагерь добирается и принесенный с подветренной стороны запах: сладкая гниль, кислый пот, моча и гарево. Жечь их не помогает, даже всех без разбору с живыми, но, видимо, и у живых один инстинкт на всех. Они видели дым от кострищ в стороне каждого третьего города. Но столько мертвецов в одном месте не видели никогда. Обратно они приползают, стелясь как можно ниже к земле. Сердце Хэнка, запинающееся от мыслей, не поздно ли для конспирации, ударяется о каждый встречный корешок и камень. Стадо все не кончается, растягиваясь по узкой дороге как вода в щели. Но, похоже, никто из них не сворачивает. Грешным делом Хэнк думает о том, выжил ли кто-то в городе, оставленном ими. А есть ли там ещё мертвецы? Наверняка, та же мысль посетила и его спутников. Пустой, разоренный город. Орда мертвецов. Если они ушли, то не потому ли, что там не осталось добычи? Что если там их ждет пир из оставленных заправок, полицейских участков и погребков, где припрятано то, что успели выгрести из магазинов? В ту ночь они не разводят огонь. Почти не спят, забываясь каждый обрывочными, тревожными снами. На каждый час сна — по два бдения. Хэнк чуть глаза не стёр о черную ночь. А на рассвете они выехали на трассу и повернули в сторону Майкопа. В той стороне ничего не двигалось, даже дымок не взвивался над лесом. На пути им встретилось несколько отстающих. Девушка в зеленой ночнушке и без руки, хромой парень в ментовском кителе и дед в камуфляже. Все с одинаковыми белесыми слепыми глазами, в них — ни капли испуга и боли, когда кости крошатся от столкновения с машиной на полной скорости. Въезд был забаррикадирован, а за ним — тишина. Хэнк за ворот ухватил Кису, уже разогнавшегося лезть вверх и пихнул обратно к машине. Тут пригодится человек у которого работают обе руки. Мелкая сетка вверху неприятно впивается в руки через плотные перчатки, но Хэнк перебарывает брезгливость от мысли, что он поранится и занесет в кровь какую-то мерзость. Подтягивается и вглядывается в смог. Картина типична: брошенные машины, битые стекла. Никаких признаков людей, но людям тут делать и нечего. Едва заметное движение слева заставляет его дернуться, но и только. Это всего лишь отец. Осматривается и возвращается к тачке. Хэнк приходит последний, когда плечи и ладони начнут ныть совсем уж невыносимо. Отец хрустит спиной, Киса сидит на корточках у капота, счищая намотанные на решетку кенгурятника останки комьями снега и каким-то куском клеенки. На дороге валяется остальная, посеревшая от дождей и снегопадов, с едва читаемыми буквами: «продам уголь» и номером, на который никто никогда не позвонит. А жаль, Хэнк бы не отказался от пары мешков угля. Вот надо было эпидемии начаться раньше, чем шашлычный сезон? — Да пусть бы воняло, может, за своих сойдём, — говорит отец, когда Киса заканчивает. — Мы и так воняем, — буркает Ваня, — Так че, мы туда пешком пойдём? Лично я не пойду. — Нет, — отмахивается отец. Хэнк думает возмутиться, что его мнения не спросили, но он уходить от машины тоже не хочет. Долго они так всё равно не прокатаются. Пусть будет ещё один день. И вот, они снова катаются по краям обитаемого мира в надежде непонятно на что. Никаких новостей о стабилизации ситуации нет, людей нет, словно все кроме них повымерли. Кругом одни только птицы и белки. Хэнк краем глаза смотрит в атлас на развилке и сворачивает на намеченный отцом маршрут. Они снова едут к границе, но на этот раз не питая никаких надежд, что в Грузии будет как-то по-другому. Им давно пора осесть. Найти пустую деревню и окопаться там. Хэнк только надеется, что это будет так же просто, как звучало в устах отца. Хотя идея Кисы о монастыре в горах нравится ему больше. Тут слишком густой лес. Темно, тесно и до сих пор лежит грязный снег. Их первый кандидат всего в пяти километрах. Дальше только прямо и... — Выключи на секунду, — бегло говорит Хэнк, открывая окно. — Отстань, я люблю эту песню. — Я говорю выключи, — всё приходится делать самому. А хотелось бы покрепче вцепится в руль и не уехать в кювет оттого, как машину ведет то влево то вправо. Как будто они наехали на зыбучие пески. Но ответ в прозаичнее — они наехали на гвоздь. В тишине от слышит характерный ритмичный стук, совпадающий со шлепками резины о землю. Вот же блять. Отец, дремлющий на заднем сидении приподнимается. Хэнк не ждёт его указаний, сбавляя скорость. Впереди развилка к той деревне, что они наметили и какой-то свалке. Он выбирает свалку. В гости к тем, кто рассыпал гвозди на дороге, не хочется совершенно. — Возьми ствол, — командует он Кисе, наконец заметившему, как начало вилять тачкой. — Мы пробили шины? — Блять, поспал полчаса, — кряхтит сзади отец. — Есть за нами кто? — обращается к нему Хэнк. В зеркале заднего вида только грязь и следы шин. А впереди только грязь, будто тут никто не проезжал с тех пор как сошёл снег. Лес чуть расходится, и Хэнк чувствует себя спокойнее. Иметь обзор на опасность не бог весть какое облегчение, но он берёт что дают. — Нет никого нигде. Упершись в свалку, он тормозит. Ещё раньше, чем он остановится, отец и Киса выскальзывают из машины. Хэнку не нравится оставлять её жопой к дороге, но разворот резина сейчас не вывезет. Он снимает пистолет с предохранителя и выходит, оставляя двигатель включенным. Оставляет нараспашку свою дверцу, как Киса и отец до него. И во всём остальном они действуют также: молча и слаженно. Пробиты сразу три колеса. На два у них есть запаска, третьему придётся обойтись жгутом. Было бы ещё два домкрата. Хэнк возвращается и проезжает ещё немного, пока не слышит ёмкое: «вижу». Киса удивительно проворно находит пассатижи и вынимает гвоздь из заднего колеса, пока отец выгребает компрессор из багажника. Хэнк перехватывает ящик с инструментами из-под Кисы и находит шило-расширитель. Установить жгут надо в первую очередь. Пока он возится с отверстием и иглой, отец с Кисой вынимают запаски. Они урывают полминутки всюду где могут. Когда Хэнк подскакивает к ним, оставив компрессор качать, болты на одном из коле уже ослаблены. Он мимолетно смотрит вокруг. Никаких признаков людей. Если они продолжат так же хорошо, то уложатся в полчаса. А потом куда? В явно обитаемую деревню? Если подумать, живы ли ещё люди, оставившие эту ловушку? Хэнк не по-христиански надеется, что нет. Чисто математически некоторые из умерших заслужили смерти. Домкратом занимается Киса, пока отец ковыряет третье колесо. Хэнк отстраняет Кислова на роль часового, хотя тут же жалеет. Сидя на корачках у колеса Кислов был защищен хотя бы с одной стороны. Теперь его кудрявая, сверкающая янтарём на солнышке голова видна на весь лес. Но у Хэнка получается быстрее. Висящая в воздухе нервозность не мешает ему оплакивать убитые диски. Боже, они проехали-то метров триста. Вот Генкина тачка, бывало, и без бензина, и на спущенном колесе успевала прокатится полкилометра и ничего, как новая. Бля, а где бы им теперь добыть ещё хоть одно запасное колесо? Время почти застывает. Сколь медленно оно тянется, столь долго Хэнк жует в голове одну заевшую мысль. А думать сейчас надо о другом. Когда они заканчивают, Хэнк обнаруживает себя всего в поту. Он заливает глаза, и его изгвазданный клеем рукав не особенно помогает. Благо, видеть сейчас не его задача. А своё дело он знает достаточно хорошо, чтобы делать с закрытыми глазами. Они могли бы потренироваться еще немного и провести неплохой такой пит-стоп для формулы один. Последнее колесо даётся им словно за пять минут. Было б ещё время на гордость. — Проверь насос, — бросает он. Выполнять бросается Киса, пока отец держит сбившуюся подпорку. Осталось немного, совсем немного. Убрать подпорки, закинуть инструменты в тачку и уехать. — Тачка, — звонко говорит Киса, и Хэнк не сразу понимает, к чему это он. А потом вскакивает, нелепо замахиваясь домкратом вместо пистолета, неудобно убранного за резинку штанов. — Сядь, сядь, — нервно одергивает отец, — Ты всё? В машину! И, не дожидаясь, впихивает Хэнка на заднее. Именно тогда он слышит шум чужого мотора. Черное пятно в зеркале заднего вида обретает черты нихуя себе целого кадиллака, но Хэнк только мимолетно мажет по нему периферийным зрением, ныряя между кресел вперед, к педалям. Именно тогда он слышит выстрел. Киса взвизгивает сиреной, пригибаясь, но почему-то не лезет в тачку. Хэнк думает втащить его, но у него слишком мало рук и слишком много приоритетных задач, в которых путаются конечности. Следующие выстрелы слишком близко. И справа, и слева. Там где папа и там где Киса. Хэнк выжимает сцепление и нервно выкрикивает что-то, что должно намекнуть им влезть внутрь и не стоять там, где Хэнк собирается разворачиваться. Вместо этого Киса оказывается перед лобовухой, скрываясь от новых пуль. А пуль много, они свистят в воздухе и звенят в стеклах. Хэнк не успевает моргнуть, как по лобовому расходятся трещины. Кисы не видать, тот сидит на земле, идиот, а отец... Хэнк узнает это потом. Он наконец-то трогается с места. Дверца захлопывается сама, лишая Кису укрытия на долю секунды, прежде чем Хэнк развернется боком. Киса запоздало понимает намёк и запрыгивает на пассажирское. На долю секунды опережая отца. — Пригнитесь оба, — рявкает он. Хэнк не видит причин ослушаться. Он в принципе и не глядя сможет проехать прямо. Ну, мог бы, не будь там стремительно летящей к ним тачки. Но маслина в лоб... Он газует, горбясь на сидении и пытается объехать кадиллак, только сейчас замечая, что машин теперь стало две. Отец сам хватает руль, второй рукой сжимая дробовик. В остальные его дела Хэнк не вникает — всё случается слишком быстро. Визг шин, перекрытый двумя гробами проход и рефлекторная попытка объехать их через кювет. Подскок и падение, резко выросший выше капота сухостой, попытка подъема и толчок справа. Блять, там Киса! Толчок отправляет их обратно в яму и мотор глохнет. Киса заваливается на него со своего места на полу и тут же тянет руку с пистолетом в сторону. От выстрела закладывает уши, а правый висок начинает вдруг болеть. На щеке что-то липкое, а край зрения становится красным. О, похоже он въебался головой. Словно через толщу воды до него доносятся крики. Животные и людские, со словами и явно со слюнями. Кому-то так же плохо как ему. Это заставляет Хэнка улыбнуться. О, похоже у него ещё и что-то с челюстью. Новый выстрел становится обыденностью. У него тоже есть ствол, ничего такого. Вот он. Кажется необычно маленьким в его руке. Но только кажется, проницательно понимает Хэнк: у него просто не получается сжать его в руке. Пальцы не гнутся. Он смотрит на лежащей на ладони ствол и практично решает сосредочить всю силу в одном пальце, самом важном. Он зажимает курок как раз вовремя, когда дверь открывается. Хэнк, подобно амебе, реагирует только на чуть более яркий свет. Раздражителя оказывается достаточно, чтобы выстрелить. В саднящее ухо влетает вскрик, озлобленный и болезненный. Попал. Хэнк снова улыбается работающей частью лица, а потом ствол отбрасывают куда-то на пол, а его хватают за плечо. Пока его тащат куда-то, он мимолетно удивляется, что сразу не пристрелили. И остальных тоже. Он видит два мутных пятна в цветах отца и Кисы, подвижных и ярких среди тощих черных силуэтов, похожих на голые деревья. Боль в коленях, когда его бросают на землю, слишком слаба чтобы отрезвить. Как и заломанные руки, и подошва промеж лопаток. Его вдавливают грудью в землю, и он вдавливается, стараясь только держать голову прямо, и не извалять кровящий висок в грязи. Когда первая цель достигнута, Хэнк движется к следующей. Хорошо бы понять что происходит. Слух продолжает его подводить, он как ни старается слышит все голоса так, словно их принесло ветром издалека. Несмотря на сильную просадку фпс и гличи он знает, что это не так. Все очень близко. Тот мужик, что притащил его сюда и теперь прижимает к земле, Киса, лежащий справа от него, мужик, что сидит на нём, уперев ствол в затылок, и отец чуть поодаль, действительно, на капоте одной из тачек с целыми двумя конвоирами. Хэнк тщательно пересчитывает чужих. Не все из них в черном. Один с белым верхом и с красным пятном. Немного черного все равно проникает в него у плеча, там, где он прижимает что-то к ране. Еще один черно-белый сидит на земле у обочины, и вокруг него красная земля. Хэнк не хочет туда смотреть. Бесполезно. Он смотрит на Кису. Он что-то говорит, хрипло и быстро. Хэнк не разбирает его слов, но слышит осечку, когда сидящий на нем мужик гаркает протяжное: «заткни сосальню». Киса слушается с небольшой заминкой, во время которой его успевают ткнуть лицом в землю. Хэнку вроде получше. Он различает очертания вещей, о который прежде только догадывался. В затылок Кисы всё-таки упирается обрез, а не черное дилдо. Очень жаль. Хэнк смотрит туда ужасную секунду и отводит взгляд, не выдержав. Вместо этого он настраивает четкость вглядываясь в блеск черной кожанки. К сожалению, ни намека на красное. Следующие слова, которые Хэнку удается различить, исходят от мужика, держащего его сверху. — Мих, ты живой там? Может вы домой? — И че там, дома? — мужик с дырой в пузе отзывается слабо и далеко, но достаточно медленно, чтобы Хэнк успел обработать. — Ну обработать есть чем хотя бы! — У нас тут есть чем обработать! Хэнк непроизвольно жмурится, услышав вдруг слишком звонкий и детский голосок Кисы. Ему не следует говорить с такими людьми. Но Киса говорит и говорит. — Я могу достать пулю и его зашить, если он ещё не отрубился, то ничего важного не задело! Я в мед-шараге учился, правда, я знаю! Хэнк искренне старается следить за мыслью и думать какую-то свою собственную, но не получается. На мгновение ему невыносимо хочется лечь и заплакать. Потом он сжимает зубы, игнорируя боль в левой щеке и находит взглядом отца. Он уже не на капоте, а на земле, но его до сих пор пасут двое. Только один из них по-настоящему смотрит на него. Второй, ну конечно блять, смотрит на Кису. Все смотрят на Кису. — Сам шмаляешь, сам латаешь? — с усмешкой говорит тот мужик без верха, с раной в плече. — Где аптечка? — одновременно с ним спрашивает тот, что держит Хэнка. — В тачке под сидушкой. Хэнку явно достался самый главный. — Лёх, сходи, — повелительно бросает он. Лёхой оказывается тот у которого пробито плечо. Как и у Кисы, вспоминает Хэнк, приглядываясь к чужой светлой олимпийке. Кажется, ничего не разошлось. Кису и заламывают не так как Хэнка, у которого скоро отнимутся обе руки. — И че, малой будет меня латать? — слабый голос принадлежит второму раненому, но Хэнк больше на него не смотрит. Пусть бы и сдох. Раз их сразу не убили, значит, пока и не собираются? Места и времени для маневра не много. До Кисы пуля долетит за долю секунды и в любом случае попадёт. — А кто еще тебя будет латать, я что ли? — или нет. — Ярик ваще вон, крови походу боится, стоит шатается, — поддерживает главного один из отцовских сторожей, легкомысленно пихая напарника локтём. Ярик раздраженно отмахивается. — Так че, допрос окончен? — подаёт он голос, — Заканчиваем? Ого, допрос. Интересно, а у Хэнка что-нибудь спрашивали? Он бы попробовал поговорить. Его рот вроде вернул чувствительность и теперь с левой стороны жутко болит. Хэнк чувствует какая там налилась шишка. Как будто за щеку взял. Что, собственно, сейчас и происходит. — Слушайте, мужики, — боль отступает, стоит ему услышать голос отца, спокойный и четкий. На мгновение он, абсолютно нелепо, чувствует себя в безопасности, — Вы же сами стрелять в нас начали, причем сразу. Мы просто оборонялись, видите же, они просто дети. Что вам с них? Пустите их, они уйдут. — Ага, а потом ночью нам дом подпалят? — злобно перебивает его напарник Ярика. Параллельно с этим из тачки возвращается Лёха, неся в здоровой руке их аптечку. Он бросает её к ногам самого раненого, не выказывая о том никакой заботы. Присаживается на корточки спиной к нему и сам роется в кейсе. Не видно, что плечо его особенно беспокоит. Зато видно пузырь Кисиной жвачки, которую он успел найти. Мужик лопает его, вынимая пачку бинта. — Вы сейчас в пустую это потратите, давайте я, серьезно, — снова говорит Киса. Да что с ним не так? Киса ничего не знает о первой помощи. С медициной его роднит только мать, отучившаяся в своё время год в универе на врача и три в колледже на медсестру. — Слыш ты, инициативный, я тя к себе не подпущу. Щас мы тут разберемся, и я тебя одной рукой удушу. Дедукция подсказывает, что этого ранил Киса. Интересно, а Хэнк в которого попал? С мужика сверху вроде бы ничего не капает. Отец пытается вернуть тему к переговорам, но его снова перебивают. Верхний. — Да понял я, отец, не воздухань. Не обессудь, надо ж было вас припугнуть. А то так мы все б встали, выперлись, и вы бы первые стрелять начали? Извиняй, броников у нас нету. Надо было сразу мордами в пол и руки за голову, раз вы такие неебаца миролюбивые. А теперь всё, — последние слова он роняет нарочито ласково и сильнее давит в спину Хэнка своим ботинком. На ужасное мгновение Хэнку думается, что это сигнал. Он ждёт выстрела. Вместо этого, со слабым шелестом кожи по металлу, Миха стекает на бок и оказывается на земле. Это приводит всех в движение. Но если все просто вздрагивают, Ярик перешагивает через отца и подлетает к упавшему, оттолкнув Лёху, без особого страха склонившегося над ним. Хлопает по щекам, встряхивает плечи, зовёт тихо и испуганно. Рядом Лёха звучно лопает пузырь жвачки. — Пульс, пульс проверь, — роптают остальные. Стоящий над Хэнком молча сплевывает. — Слыш, а ты вообще живой у меня? — Хэнк с первого слова осознаёт, что обращается он к нему. И немедленно принимает решение закрыть глаза. Может, если они решат, что он не в сознании, мужик оставит его лежать без присмотра? А может и пристрелит, кто его знает, сука. — Его контузило что ли? — спрашивает Кисин сторож. — Да у него висок в крови весь, — отзывается Борин и пинает его в лопатку. Потом отпускает его руки и посильнее пинает в бок. Это больно. Но сдержать стон почти получается. Кажется, этот результат его мужика удовлетворяет. — Смотри за ним, — бросает он, шагая в сторону, — Дети у него, отпустите их, грит! А он мне всю руку ободрал, сука. Отец что-то совсем тихо говорит, но Хэнк не может разобрать. Открывать глаза ему тоже страшно. Пожалуй, не лишним будет выждать пару минут, прежде чем приставленный к ним с Кисой сторож отвлечется. В другой стороне явно движняк интереснее. — Ярик, да не стогни, сердце не стоит, дышит, кровь не течет почти. Ярик только истерично смеется. — Пусть пацан посмотрит, я хуй знает, я вообще не знаю что делать, я никогда столько не видел, у него скоро течь не будет, потому что вся выльется уже, — бессвязно тараторит он. Хэнк удачно прячет в опухшей щеке ухмылку. Хоть одному не насрать на смерть товарища. Вот и пусть скулит и страдает, гнида. Пусть бы они все сдохли. Нащупать бы приличный камень. Хэнк, как назло, пузом чувствует только мелкую гальку. Ну, лучше чем ничего. А песком в глаза можно кинуть. Только б подгадать момент. — Похуй, веди, — главарь перебивает чужой сбивчивый поток сознания очередной легкомысленной отмашкой. Долго ждать исполнения приказа не приходится. Справа тут же слышится возня и слабый стон Кисы. — Хуйнёй мне не страдай тут, понял меня? — шипит мужик после превентивного удара. — Понял, — выхлебывает Киса. — Жора, смотри на контуженного. Хэнк подавляет цоканье. Он надеялся остаться тут наедине с собой и своим коварством. Жора это который? Напарник Ярика? Говорили б они ещё все не одинаковыми прокуренными голосами. Он четче всех отличает только Ярика с его бессвязными шёпотом над телом. На каждое его: «Проснись, проснись», Хэнк мелочно желает твари сдохнуть и быть выброшенной в ближайшую канаву. А Ярик может лечь с ним и плакать, пока тоже не подохнет. — Рану надо промыть, — говорит Киса, в миг потеряв всю уверенность. Хэнк готов поставить деньги, что ему подурнело от вида дыры в чужом пузе. Щас еще хлопнется в обморок, — И наложить тампон. — Чё блять? — интересуется кто-то. — Ну реально называется так, епта, — чуть прибавляет нажима Киса, — Ткани в него всунуть, типа затычка. — Ты ж говорил, пулю вынешь, — проницательно ворчит главарь. — Она под таким углом вошла что... — Киса сглатывает не то от тошноты, не то придумывая на ходу, — Там скорее всего ещё больше кровяки потечет если вынуть. Поначалу. Я могу, но вы на нервах в меня не шмальнёте? Хэнк рискует и медленно приоткрывает глаза. Сразу смотрит в сторону кадиллака, где должен быть его смотрящий и отец. Папа смотрит на него. Смотритель — нет. Папа что-то говорит одними губами, но Хэнк слишком далеко, чтобы прочитать. Смотреть на Кису в окружении четырёх мужиков и над полутрупом он осознанно отказывается. Слишком явно придется вертеть головой, и вообще... Ему надо найти оружие, хоть какое-то. О, вот, есть отличный камень у его бедра и наипиздатейшая труба на обочине. Сперва Хэнк правда испугался, увидев нечто металлическое и продолговатое, спутав с их отлетевшей в кювет подвеской, но это всего лишь раковина и несколько труб, выкинутые кем-то на мусорку. Было бы славно, лежи они поближе и будь не скреплены. Ладно, он обойдется камнем. Медицинский консилиум всё это время не утихает. — Да не шмальнём, не шмальнём. Кому ты нужен, пулю на тебя тратить? — А чё тогда целитесь? — Слушай ты, медбрат, ты на понт нас взять что ли хочешь? — Мне надо руки обработать. И и...Инструмент. — Чё там, скальпель? Кто-то роется в аптечке и на время всё стихает. — Бля, молодой, ты щас с ним тут валетом ляжешь. Ты как вынимать собрался, когда у тебя руки так дрожат? — Щас, — сдавленно говорит Киса, — Мне бы, это... — Дорогу занюхать? — фыркает тот тип с жвачкой, и Хэнк не видит ни его, ни Кису. Но знает, что Киса в эту минуту вперился в него тем особым, что появляется у Кисы когда он находит то, чего хочет и знает, как этого добиться. Если мужики под солями это многое объясняет. — Да мне бы потренироваться надо, — говорит Киса спокойно, как вода в горном озере, — А чё, у вас есть понюхать? Если угощаете — я буду. — Да ты судя по лицу и в рот будешь, — хмыкает главарь. — Вы можете решать это быстрее!? — истерично врывается Ярик, — Он еле дышит уже. — Если я накосячу, там кругом кишки. Может я?.. — Нахуй иди, — отсекает жвачный. Хэнк никак не может вспомнить, как его звали. Миха? Леха? Похуй, — Этот всё равно щас подохнет, я епта мышь лабораторная? — У вас там тоже пуля. Если её оставить, будет воспаление, — настаивает Киса. Он и Хэнка уже заебал. Стоит восхититься терпением остальных, — Слушайте, я и в рот дам, только не убивайте меня, пожалуйста, дайте я полезное что-то сделаю и заткнусь. Нихуя себе. Хэнк кинет камень в него первым. — Лёха, ебать твою мать, да чё ты боишься? Максимум рука отсохнет, так ты всё равно другой дрочишь. — Загноится — всё равно отрубать, — добавляет тот, что стоит с батей. Явно скучает. Хэнк смотрит на него. Он смотрит в сторону столпотворения и выглядит нетерпеливым. — Лёха, тебя чё, держать? Лёха в ответ огрызается, но без прежнего огня. Дело похоже сдвинулось. — Возьмите че-нибудь в рот, — деловито говорит Киса, — В смысле в зубах зажмите. Больно будет. — Ты сам у меня в рот возьмёшь, если что не так! Медик, блять. Хэнк не может этого вынести. Он смотрит на них. Леха сплевывает жвачку прицельно в лежащее рядом тело. Хэнк с удовольствием отмечает, что все немного переместились от жмура, как раз ближе к нему. Проверив обстановку, он дотягивается до камня и подкладывает под себя, сжимая в кулаке. Знать бы, где сейчас его пистолет. Лёха вынимает нож — это плохо. Он зажимает рукоятку в зубах — так лучше. Киса распихивает сгрудившихся над ними мужиков, чтобы они не закрывали ему свет. Никто не целится в него открыто, но руки каждого лежат на кобуре. Главный и безымянный неохотно расступаются, а Ярик как сидел, так и сидит у машины, рядом с телом. Хэнк почти удивлен, что он не держит его голову у себя на коленях. Но держит запястье и шевелит губами, словно считает пульс. И всё смотрит и смотрит на Кису. А потом достаёт ствол и целится ему в голову. Сердце Хэнка тут же уходит в пятки. Ногти впиваются в камень в бессильной злобе. Он ни за что не долетит в чужую голову быстрее, чем пуля. А потом всё внимание на себя забирает операция. Киса поливает ватный диск антисептиком и прикасается к чужой ране. Шипение и судороги его пациента весьма красноречивы. Киса рефлекторно хватает его за плечо, а мужик хватает его в ответ и сжимает так, что Киса шипит еще громче. Затем мстительно тычет ваткой посильнее и вытряхивает руку из чужой хватки. — Его бы, по-хорошему, кому-то держать, — замечает флегматично, будто ему плевать. Будто не хочет, чтобы мужика держали вдвоём, держащий на мушке отца не сходил прямо сейчас поссать в кусты, а Ярик не сдох от горя. Держать Лёху неохотно решает безымянный. Хэнк с трудом отводит глаза от дула, направленного Кисе в висок и осматривает остальную сцену. Безымянный борется со злым, но явно слабым Лёхой, Киса мимолётно отмечает, что так выкручивать ему больную руку, пожалуй, не надо. Ну актёр, ну врач! Главарь закуривает и поправляет тряпку, обмотанную вокруг ладони. Миха лежит. Он поглядывает на отца и его охрану. О бля. Ему явно не стоило туда смотреть. Отец на месте, смотрит не пойми куда, а над ним возвышается этот высокий, жирноватый и щетинистый мужик, расслабленно целясь в голову отца, пока его нога давит ему на живот, а свободная от небрежной хватке на пистолете рука... Делает... Хэнк ведь не настолько стукнулся головой? Его рука в трениках, неспешно двигается, но чуть движений весьма очевидна. На что конкретно он дрочит? На стоны боли? Кровь? Полуголого Лёху в руках другого мужика? Хэнк лучше не будет об этом думать. Иначе первым, кому он разобьет камнем хлебало, будет он сам. Киса как раз вынимает из пакета пинцет. Долго он не копается. Он плавно скользит тонкими щипцами за края раны. Леха кричит, тут же выронив нож и дергается, щелкая зубами у лица Кисы. Почти как зомби. Киса разогнал тени, и сцена прекрасно освещена солнцем. Голый, в черных волосах торс Лёхи почти светится, а волосы Кисы пылают янтарём как факел. Свежая кровь сочного красного цвета, прокушенный язык Лёхи пачкает его зубы розовым, а зубы Кисы белые, как облака, когда он огрызается в ответ. — Ты не должен двигаться! Ох, они уже так близки. Хэнк с трудом отводит взгляд, чтобы проследить куда подевалась вторая тень. Главарь потерял всякий интерес к сцене, ковыряясь в их аптечке. У подошв Кисиных кроссовок валяется его окровавленная тряпка, пока главарь наматывает на ладонь белый бинт. Хэнк молодец, Хэнк поучаствовал. Ему пора подползти, всё равно никто... Он быстро проверяет задний план. Там свет тусклее. Ярик сидит в тени тачки, продолжая направлять на Кису ствол. А ещё чуть дальше, там, куда никто больше не смотрит, неестественно плавно поднимается Миха. Ярик не слышит его движения. И не слышит дыхания. Хэнк точно это знает. Ведь через всю сцену на него, такого же забытого, смотрят белые, слепые глаза. Они движутся одновременно. Мертвец рывком вгрызается в шею Ярика, а Хэнк вскакивает на ноги и оказывается рядом с Кисой как по дуновению ветра. Ярик кричит, пистолет стреляет, а Киса всаживает пинцет так глубоко в чужое плечо, как только может. Хлюпанье мяса тонет в остальных криках. Хэнк бросается на главаря, когда он выхватывает ствол. Тот нетвердо держится в явно не ведущей руке, а раскрученный бинт стелется до земли. Хэнк фиксирует куски сцены, лишь бы не смотреть, куда именно обрушиваются его удары. Выстрелы и крики не прекращаются, а его мужик затихает очень быстро. Три замаха и он оседает, открывая ему вид на задний план. Там никого. Ладно. Сперва Киса. Киса на земле, а над ним безымянный. Хэнк точно знает, что бьёт в затылок. Возможно, в то самое место, куда этот тип упирал дуло Кисе не так давно. Хэнк бьёт его и ногой, в висок, сбрасывая с Кисы. Теперь он видит несколько капель крови на Ванином лице и месиво из крови там, где у его врага раньше был рот. Он видит, как они оба сцепились руками на пистолете, и видит, смазанным движением, что во второй у Кисы плоскогубцы. Красные от крови и плоти. А потом он снова вгоняет их в лицо врагу. Тот хлюпает, и его кость приятно хрустит под ботинком Хэнка на его предплечье. А главное, Киса отбирает у него ствол. На этом Хэнк решает, что он в порядке. Отец-отец-отец. Он озирается в поисках, но отец находит его первым. Налетает, сгребая в свои руки и чуть ли не на руках тащит к чужой машине. Хэнк отпирается. Что произошло-то? Кругом так тихо. — Собирайтесь, пока другие не встали, — чеканит отец. Ну, или пытается. Чеканят монеты, а голос отца сейчас не походит на металл, даже медь. Скорее дребезг хрустального бокала. — Чё в смысле? — еле перебарывая говорит Киса. Он оказывается пугающе близко. Хэнк удивленно обнаруживает его по левую отцовскую руку, таким же взятым в охапку и брыкающимся. — Заведите машину, — рявкает отец. Хэнк обнаруживает камень всё так же плотно зажатым в своей руке. Киса продолжает держать чужой обрез и их плоскогубцы. Где он их вообще взял? А, блять, всё это началось с гвоздей и машины. Руки скользят по дверце кадиллака, а внутри так воняет, что это чуть не сбивает Хэнка с ног. Ключа в зажигании нет, и из козырька они не вываливаются. Там только самокрутка и маленькая фотография с большими сиськами. Конечно. Хэнк разворачивается и идёт к ближайшему трупу. Киса, с задержкой, в причине которой Хэнк ни одним нейроном своего мозга не сомневается, следует за ним. — Ты посмотри у своих. — Куда вы лезете, еб вашу мать? — их активность замечает отец. — Ключи. Уж извините, заводить соединяя проводки он не умеет. — Они поднимаются мертвые, даже если не укушены, — поясняет отец больше для Кисы. — Встают, — безмятежно поправляет Киса, — Как стояки. Хэнку вспоминается тот мужик над отцом и... О, вот и он. Лежит за другой тачкой. — А ту че, не завести? Он конечно тоже предпочел бы кадиллак гнилой четырке, но они, вроде как, торопятся. — Там тоже колесо пробито, — между делом бросает отец. Он занят такой же залуткой, рассовывая себе по карманам чужие стволы и патроны. И портсигар, Хэнк точно видел, как в руках у мистера ответственность в руках мелькнул чей-то портсигар. Ключи, как назло, находятся у самого последнего. Ярик, ах, Ярик. Мало наполовину отгрызенной башки, так кто-то ещё и пустил ему пулю в лоб. Миха лежит тут же рядом, с целыми тремя дырами, из которых больше не течет кровь. Глаза невидяще смотрят в небо. — Мы на нём поедем? Вещи-то надо тогда забрать, — говорит Хэнк, думая конкретно о паре пластинок хладогента, лежащих в ящике с хавчиком. Ему бы приложить холодок к своей раздутой как пчелиный улей половине лицв. — Мы на нём переедем головы и колени этим гандонам, а потом возьмем трос и вытащим нашу. Я свою машину на этот неповоротливый гроб не поменяю. Это объясняет зачем отец стаскивает трупы в одну линию. — И колеса снимем, — добавляет Хэнк. Вот им и три нужные запаски. Следующий час проходит рутинно. Как ни страшно было бы называть так наезд на чужие черепа, снятие вещей с трупов и не проходящую боль в черепе. Всё проходит отлично. Они находят много полезных вещей у чужаков и забирают свои. Меняют колесо. Отец неожиданно для Хэнка решает прикарманить себе чьи-то часы. Киса твердыми руками осматривает его голову и машет зеленкой. Солнце вплавляет его волосы в череп, и ему становится дурно. То, что накатывало с тех пор, как он уронил липкий от чужой крови камень, заполняет его целиком. Он думает, что его стошнит, но только сгибается к земле и кашляет. Глаза слезятся, и слёзы смешиваются с потом. — У тебя сотрясение, — диагностирует отец. Странно что не их новый кандидат медицинских наук Киса. Хэнку хочется поспорить. Разве это не нормально, чувствовать тошноту, когда кого-то убил? Вместо этого он выпрямляется. Киса вроде в порядке. Только глаза до сих навыкате, как у совы. Отец подводит их друг к другу и поливает водой из бутылки. Прохлада на лице живительна. — Па, а че у вас случилось? Я не видел после того как этот... Встал. — Тот ебанат его тоже увидел и начал стрелять. Пока вспомнил про меня я успел сделать подсечку, а дальше всё уже само. Хэнк пытается припомнить его раны. Ничего броского не было. Никакой тебе крови и вырванных с зубов с мясом. Наверное, отец свернул ему шею или что-либо такое же патетичное. — А Стояка и Ярика ты или он? Сквозь текучую воду Хэнк видит отцовское недоумение. — Это у вас с Кисой обоих больше кпд, чем у меня, — фыркает Хэнк, закрывая тему. Киса оживляется. — У нас по с тобой одному же, нет? Хотя последнего можно засчитать как полушку от меня и полушку от тебя. Но тогда Константин Анатолич и того с пинцетом тоже я на половину. Видали, как я ему с ноги хавальник ещё снес? Это потом уже вы, — Киса отряхивается от воды и в десятый раз протирает лицо. Хэнк стягивает сырую футболку. На нем совсем нет крови, вот уж странно. — Успокойтесь, нашли чем меряться. Главное, что мы живы, а они нет. И вдруг хватает Хэнка за подбородок, и Кису рядом за щеку. — Вы поняли? Без разницы, что вы сделали, как вы сделали, как я и все остальные вас раньше учили, всё это было важно тогда. А сейчас главное, что мы живы, а они нет. И теперь так будет всегда. Потом Хэнк помогает отцу обмыться, а Киса по-долбоебски зачесывает назад мокрую челку, отчего Хэнку хочется смеяться. А потом он вынимает черти откуда-то сухую самокрутку, закуривает и жестом предлагает сразу всем и никому. Хэнк затягивается без раздумий. Предлагает папе, и он принимает косяк у него из рук. Не тушит о капот , а усаживается на него и делает смачную затяжку. А потом передаёт Кисе, и Хэнку хочется смеяться всё сильней. Он садится рядом и ковыряет ногами не отцепленный трос. Надо всё убрать и уезжать поскорее. Косой доходит до него, и он снова не отказывается. На трупы начинает слетаться вороньё. Где-то в траве поют другие птицы.