Не входит в обязанности

Киёми слишком привязался к команде. Понял он это тогда когда ему пригласили работу менеджера у Адлерсов а у Сакусы и не было мысли соглашаться а мысли были заполнены моментами с командой. Он считал их своей семьёй, хотя у самого она уже имелась, Киёми понял, что привязался, слишком поздно и слишком тихо — не в момент, когда ему озвучили предложение от Адлерсов, а чуть позже, когда он остался один в пустом кабинете и обнаружил, что мысль о переезде не вызывает ничего, кроме глухого раздражения. Работа менеджера была логичной, удобной, почти идеальной. Карьерный шаг. Рост. Уважение. Всё то, что он всегда ставил выше эмоций. И всё равно внутри было пусто. Он смотрел на экран с письмом, не открывая вложения, и ловил себя на том, что вспоминает не условия контракта, а раздевалку Чёрных Шакалов: шум, смех, привычный беспорядок, чужие голоса, которые за это время стали фоном, почти необходимым. Семья — слово, которое он бы никогда не произнёс вслух. У него уже была семья, настоящая, по крови, по обязательствам. Этого должно было быть достаточно. И всё же мысль о том, что он просто уйдёт, вызывала странное, почти физическое сопротивление. Ацуму всплывал в памяти неожиданно часто, и Киёми злился на себя за это. Он списывал всё на профессиональную деформацию: привычка следить за расписанием, состоянием, за тем, как человек двигается, как держит плечи, не перегружает ли запястья. Это была работа. Он повторял это, как мантру. Ничего личного. Просто Ацуму был… громким. Его невозможно было не замечать. Киёми отказывался называть это чувствами. Это было неудобно, неуместно и совершенно не входило в планы. Он не ловил себя на мечтах, не искал взгляда, не ждал касаний. Он просто отмечал присутствие — как отмечают температуру воздуха или уровень шума. И всё же иногда ловил себя на том, что в комнате становится тише, когда Ацуму выходит, и слишком шумно, когда он возвращается. Он говорил себе, что это временно. Привычка. Эффект близкого круга. Командная динамика. Всё, что угодно, лишь бы не копаться глубже. Он не позволял себе останавливаться на ощущениях, потому что знал: если дать им имя, они перестанут быть управляемыми. Время шло, и вместе с ним росло странное осознание: мысль об Адлерсах всё чаще вызывала не интерес, а усталость. А мысль о том, что он больше не будет видеть этих людей каждый день, — тихую, почти болезненную пустоту. Киёми ещё не был готов признать правду. Он всё ещё отрицал, всё ещё прятался за рациональностью и дистанцией. Но где-то на самом краю сознания уже поселилось понимание: некоторые вещи не исчезают, даже если долго делать вид, что их не существует. И, возможно, дело было не только в команде. Он отказался. После этого решения прошло два дня. Сакуса взял отгул на три. Он разочарован в себе, в своём выборе, он ждал такой возможности всю свою сознательную карьерную жизнь, а сейчас он тупо отказывается от возможности из-за тупой привязанности. В последний раз когда Сакуса привязывался так сильно к человеку ему разбили сердце, растоптали. Он начал иметь дело с разными осложнениями в здоровье и по ощущениям психически тоже, заработал кучу вредных привычек, разве это было то состояние которое ждала мама Киёми? – нет. Он убирал квартиру так, будто пытался стереть что-то большее, чем пыль. Губки крошились в руках, жёсткие, дешёвые — он брал самые абразивные, не задумываясь. К вечеру на пальцах остались тонкие порезы, кожа саднила, а на запястьях проступили красные пятна — следы от чистящих средств. Он заметил это только тогда, когда вода в раковине стала мутной, с лёгким розовым оттенком. Киёми молча промыл руки, закрутил кран и надел перчатки — не из заботы о себе, а чтобы больше не отвлекаться. Боль была удобной. Чёткой. Локализованной. Её можно было объяснить. С чувствами так не получалось. Он всегда привязывался слишком сильно. Сначала — к семье дальше к любви всей своей жизни уродцу испортившему жизнь. Настолько, что долго не замечал, как это сковывает. Он любил их — по-настоящему, глубоко, с тем самым ощущением долга, которое не позволяет просто уйти, даже когда становится тяжело. Он не умел рвать связи. Даже когда они начинали тянуть ко дну. Даже когда это отражалось на нём — в бессонных ночах, в тревоге, в привычках, от которых потом пришлось долго избавляться. Он только недавно выбрался из этого состояния. Научился дышать ровно. Держать дистанцию. Носить маску безразличия, перчатки создавали ощущение неприкосновенности. И вот теперь — снова. Чёрные Шакалы не должны были стать чем-то большим, чем рабочей средой. Он не планировал привязываться. Не планировал привыкать к шуму, к смеху, к чужим голосам, которые вдруг стали необходимыми. Не планировал, что уход будет ощущаться как потеря. Это было ошибкой. Просчётом. Он ненавидел такие вещи в себе. Ацуму он упорно выносил за скобки. Он запрещал себе даже формулировать мысль до конца. Это не интерес, не тяга, не чувство. Это реакция на хаос. На избыточность. На человека, который слишком заметен. Он пытался подавить это так же, как раньше — рациональностью, контролем, дистанцией. Делал вид, что всё под контролем, что он просто устал, что это временно. Он повторял себе: я не хочу этого. Мне это не нужно. И, возможно, именно это отрицание пугало его больше всего. Потому что опыт подсказывал — если приходится так настойчиво убеждать себя, значит, что-то уже вышло из-под контроля. – Я блять влюбился нахуй. *** На следующий рабочий день Сакуса понял что запер себя в кругу ада. Он не мог уйти – никуда раньше он чувствовал чертовскую привязанность к команде, а сейчас он чувствует отвращение. Он избегал их. Нет. Он избегал Ацуму. *** Товарищеский матч против EJP Raijin не вызывал у Сакусы никаких эмоций. Не потому что соперник был слабым — наоборот. Просто он уже давно перестал воспринимать матчи как нечто личное. Это была работа. Очередная точка в расписании. Очередная проверка тел, мышц, выносливости. Он стоял у края площадки, проверяя список замен и восстановительных интервалов, когда понял: избежать Ацуму сегодня не получится. Не потому что тот специально искал его. А потому что так сложилось. Тренер дал короткое указание — вся координация между сетами идёт через Сакусу. Из-за темпа Raijin требовались быстрые решения, а Мия был связующим. Значит, им придётся говорить. Часто. Коротко. По делу. Ацуму это понял сразу. И не стал комментировать. — Если почувствую тянущее — сразу скажу, — бросил он на ходу, даже не глядя. — Ты должен говорить раньше, — ответил Сакуса, перелистывая планшет. Они стояли рядом. Ближе, чем обычно. Не потому что хотели — просто пространство не оставляло выбора. Шум трибун, команда за спиной, судьи впереди. Сакуса чувствовал присутствие Ацуму боковым зрением и ненавидел то, как спокойно к этому относился. Он специально держал дистанцию в движениях. Не смотрел дольше секунды. Отвечал только по делу. Ацуму это чувствовал. И не отступал, но и не давил. Во втором сете, во время тайм-аута, они снова оказались плечом к плечу. Кто-то из Raijin шумел через сетку, Суна что-то сказал Комори, публика загудела. Сакуса наклонился, показывая на график. — Ты сбиваешь ритм после третьей подачи, — сказал он тихо. — Не из-за усталости. Из-за скорости. Попробуй менять последовательность гибридов и силовых. — Понял, — ответил Ацуму так же спокойно. Он не спорил. Не улыбался. Не пытался перевести разговор. Просто принял. Это было хуже, чем если бы он пошутил. Сакуса отметил: он не раздражён. Это настораживало. После матча им снова пришлось быть рядом — протокол, подписи, проверка состояния игроков. Всё стандартно. Всё официально. И всё равно между ними висело напряжение, которое не требовало слов. — Ты избегаешь меня, — сказал Ацуму внезапно, уже в коридоре. Не обвиняюще. Наверное так показалось Сакусе. Киёми остановился. Не сразу. Секунду спустя. — Я занят, — ответил он. — Это не одно и то же. Ацуму кивнул. — Ладно. Он не стал догонять. Не стал продолжать. Просто развернулся и ушёл к остальным. И это почему-то задело сильнее всего. Сакуса остался стоять, с папкой под мышкой, чувствуя странное давление в груди — не острое, не болезненное. Просто присутствие. Как будто кто-то слишком близко подошёл к границе, которую он сам себе выставил. Он не хотел этого. Не хотел снова привыкать. Не хотел снова быть рядом. Но матч закончился. А напряжение — нет. – Он даже не выглядит так как буд-то я его интересую, просто я важный персонаж из игры который забыл свою реплику. У меня нет ни шанса ни ума. – пролетело пасмурной тучкой у Сакусы в голове. Сакуса ошибался, ведь он не смотрел на Ацуму так часто что бы заметить как он кусает губы от боли которую он ему причиняет.