попытка дезертирства

Вода смыкается над головой, становится глухо и темно. Горхон-река вязкая, как смола, медленная, как ток зараженной крови в венах. Тело выгибается, пальцы царапают пустоту в поисках опоры. Ядовитый шепот струится в уши с грязной проточной водой: рождаться больно, мужать больно, решаться больно, не больно только умирать. Он не решался; он знает. Знает, что этому не будет конца, ни в огне, ни в воде, ни в запахе пороха. Даниил помнит, что открывать глаза под водой больно, но все равно пытается что-то рассмотреть, может быть, пресловутые проблески света перед концом. Перед тем, как огненная река выжигает ему глазницы, Даниил замечает, как сверху, заслоняя мутное солнце, мелькает тень. Что-то бьется о воду с грохотом, и он ощущает, как его хватают за плечи — крепко, не остается сил сопротивляться. Его выволакивают на берег, с силой швыряют. Даниил срывается на кашель, горло пылает, когда его выворачивает грязной водой, когда пена выступает на губах. С трудом он удерживается на руках, приподнимаясь над пожухлой осенней травой. Смотрит на склонившееся лицо, такое же мокрое и бледное, как у утопленника; Бурах оттягивает веко и заглядывает в наверняка покрасневшие глаза, глядит на белки с лопнувшей сеткой. — Ну что же вы, — сипит Даниил, — даже не дали мне дезертировать из жизни? Он совсем не ожидает, что Бурах как-то очень по-простецки, с коротким замахом врежет ему по лицу. И вот лежит он, смотрит в сизое небо. Оно наливается свежим синяком, пока Даниил захлебывается теперь уже кровью из перебитого носа. На деснах и горько, и солоно. Снова приходится его встряхивать, потому что Бурах, похоже, опасается, что он нарочно перестанет дышать, хватать твириновый воздух. Его поворачивают к себе, и Даниил заглядывает в глаза, слишком яростные, нечеловеческие: — У нас три врача в Городе, три! Даниил прикрывает усталые веки, когда его омывает презрением. Вот бы в нем захлебнуться… но тело сопротивляется. Сиплый, жалобный хрип. Теперь Бурах считает его трусом, но разве это не так? Он мог попытаться все исправить, только отсчет нужно было начать заново… Даниил поднимается, пошатываясь. Промокшая одежда спутывает ноги, пола плаща — как вывалившийся язык мертвеца, словно распухает от воды. Глядя на него, Бурах медленно встает, отряхивает руки. Протягивает ладонь, чтобы придержать за плечо, и только тогда Даниил понимает, что мир перед ним шатается, пляшет. Danse macabre; просто чудесно. Он кладет руку в карман, в речную воду, чувствует успокаивающую тяжесть револьвера. Тот выскальзывает, как рыба. Понимание приходит не сразу: не выстрелит, он ведь мокрый насквозь. Или стоит попытаться?.. — Идем, ойнон, — велит Бурах, кивает куда-то в сторону бурого здания, возвышающегося над степью и рекой. — Не стоит после такого купания по Городу шастать. Про убежище Бураха Даниил знает давно, ведь должен же тот где-то готовить те странные тинктуры, которыми лечит. Он не бывал здесь; точно ли, вдруг просто забыл? Дверь стонет-скрипит незнакомо, когда его втаскивают внутрь, здесь сумрачно, затхло. Даниил сопротивляется, но ноги спотыкаются, побег не удается. Обливает стыдом — снова холод и вода. Бурах видел эту нелепость. Как Даниил остановился на мосту, точно о чем-то долго раздумывал, прикидывал, как решить сложную медицинскую проблему. Потом, чуть пошатнувшись, одной ногой забрался на борт. Второй. Оттолкнулся… — Раздевайся, там одеяла, отогреться надо, — раздает повеления Бурах, указывает на шкаф. Сам он наклоняется над древней печкой-буржуйкой, отдаленно чиркают спички. Пальцы сами принимаются за пуговицы, за слои осклизлой одежды. — Так не высохнет, все снимай. — Мне нужно идти… — Знаю, только ночь уже, некуда идти, только смерти навстречу, — говорит Бурах. — Выпей. Таблетки на мокрой ладони перекатываются бусинами. В глазах все еще немного мутно, и на вид не отличишь, но Даниила успокаивает, что это не степные дурманные отвары, а хотя бы таблетки. Наука. Медицина — смешно сказать! — Иммунки это, — вздыхает Бурах. Тыльная сторона ладони касается лба. — Вот что: ты отоспись, а с утра посмотрим, не будет ли жара. Все-таки река через весь город течет, через зараженные районы тоже. Из Горхона и в лучшие времена нельзя было пить. Лучше бы Даниил выпил яда, так надежнее — и можно представить себя Сократом, а не отчаявшимся трусом. Он знает, что нужно; он представляет капли белладонны, стоящие справа на полке, чуть выдвинутые вперед: прописывал недавно от боли в животе одной из санитарок. — Не стоит в таком виде твоей хозяйке показываться, напугаешь еще, — краем рта улыбается Бурах, словно подначивает; Даниил хмурится: Нина? Мария? Ева? С большой буквы или со строчной? Все это бессмысленно, потому что он должен умереть, должен начать сначала. — Данко, уймись. Все равно не отпущу. — Как ты меня?.. Все расплывается в кисель, в кровавую кашу. Голос наверху бормочет — смущенным медвежьим ворчанием: — Как Даниил, но короче. — Данька? Он должен злиться, но смеется — усталым, совсем не мальчишечьим смехом, хотя имя младше его на много лет. Это всегда было «Даниил», резкое, как окрик, как выстрел из отцовского револьвера, и только в гимназии… больно — до искр из глаз, и громкие голоса повторяют… — Нет. Данко. Здесь обычно так говорят. — Данковский… занятно, может, отсюда?.. Нет, отец бы упоминал… Я не об этимологии пришел говорить. Я пришел? — он хмурится, касаясь лица, и половина его отзывается, ноет, а другая леденеет, как неподвижная маска. — Ты читал Горького? — выходит слабо, почти отчаянно. — Нет. Шуршит одеяло, и становится жарко. — Может быть, в честь него… — Этого твоего Горького? — будто бы слушает, но на самом деле просто повторяет, отзывается успокаивающим эхом. — У него там… не могу объяснить. Забыл. Давно ничего не читал, кроме справочников. Ты, кажется, должен забрать мое сердце, — сдается Даниил. — Упаси тебя Мать Бодхо, ойнон, такое до свадьбы предлагать, — смеется теперь он. — Впрочем… мой народ верит, что мудрость сосредоточена в печени, а чувства — в низу живота. Сердце же они полагают органом менее важным, созданным для механического перекачивания крови. — Печень… печень, кажется, придется выклевать. Даниил помнит, как его укладывают на кушетку, чувствует, как лопатки неудобно упираются. Здесь не положено лежать живым, и он почти ожидает, что скальпель рассечет его холодное, замерзшее тело, вынимая все лишнее. Отсекая все слабое. Я так тебе откроюсь, распорю все швы — смотри: каждый, кто зашивал меня, забыл что-то внутри… Наутро глаза разлепить сложно. Он кутается в клетчатое кусачее одеяло. Веки тяжелые, ресницы склеены. Стоило умыться вечером, но он не подумал, что ему разрешено тратить на это драгоценную воду, а Бурах не предложил. Вспомнив о нем, Даниил невольно дергается, переворачивается, перестает притворяться спящим. Откашлявшись, приподнимается. В горле сухо и жарко, но простуда — это ничто… Он не замечает поблизости Бураха, поэтому быстрым, хотя и неловким движением соскакивает, тянется к змеиному плащу, висящему на крючке, запускает руку в карман, царапается: скоро все это закончится, он… Там пусто, и в груди тоже раскрывается от страха зияющая пустота. — Не торопись, — советует Бурах. Прислонившись к косяку, он наблюдает за лихорадочными движениями. — Револьвера нет, и я тебе не отдам, пока не поверю, что ты не разрядишь его себе в висок. — Вот, значит, как! — злится Даниил, резко распрямившись, что в глазах темнеет. — Ограбить меня решили — никак в счет непрошенной помощи! — Я знал, что ты попытаешься покончить с собой снова. Считай это врачебным чутьем. Негромкий голос заставляет его отступить, хотя Бурах не угрожает. Но тень его, упавшая под ноги, кажется слишком широкой, всеобъемлющей. — Это был не просто иммуноглобулин, вы подсунули мне снотворное, чтобы я не сбежал! — догадывается Даниил, кругом обходя кушетку. — Да вы рехнулись! — Я? — вкрадчиво уточняет Бурах. — Ойнон, ты не в себе. То говоришь, что наша задача искать вакцину, то бросаешься с моста. Я знаю, что все это… трудно, невыносимо, и все мы, может быть, обречены, но мне казалось, что умирающий Город не настолько ранит чужака, чтобы кидаться вниз головой. Только если Город не умирает в сотый раз. — Это была минута слабости. Я ей поддался. Homo sum, humani nihil a me alienum puto. Надеюсь, вопрос решен? Латынь заставляет Бураха недоверчиво покачать головой. Маска Даниила Данковского, блистательного бакалавра из столицы, спешите видеть: снова на сцене, только хлипкие подмостки скрипят, как на виселице. Он умеет притворяться; никто до сих пор не раскусил его, а он заучил реплики, снова и снова твердя их в надежде на изменение. Он не помнит, какой сегодня день. — Говорю же: не торопись, ойнон, ты на ногах еле стоишь, — советует Бурах, вздохнув, и тень отползает нехотя. — Я навестил Стаматиных, у них все хорошо… насколько хорошо может быть у них и… у нас, здесь. Они удивились, что не ты занес им лекарства. Медленно Даниил переводит взгляд на Бураха, прислушивается к себе. — Хорошо? — неуверенно уточняет он. Может быть, он все-таки умер, и тогда… Невозможно спасти всех, знает он, но пытается, и Даниил уже не считает эти пробы. — Вон халат, — указывает Бурах на кучу тряпья. — Я сготовлю что-нибудь, недавно Гриф помог, приволокли плитку газовую. — Кофе, — просит, а может, и требует Даниил. И одежда, и запасы кофе оказываются чужими, нетронутыми. Бурах словно бы ищет повода не залезать в вещи Исидора, не примерять на плечо, но ради гостя приходится нарушить заповеди этого места. Теплая ткань пахнет травами и пылью. Даниил в черном халате почти тонет; гребаная ирония, он уже способен ее оценить. Запах крепкого кофе выманивает его наверх, где он едва не сталкивается с белобрысым мальчишкой, который кидает на него резкий, звериный взгляд, прежде чем исчезнуть. — Проще надо быть — и дети потянутся, — отвлеченно замечает Бурах. «Куда уж проще-то», — думает Даниил Данковский, бакалавр медицины, светило столичной науки, стоя на импровизированной кухне босой, в одном халате и помешивая скальпелем свой утренний кофе — почти черный, как воды реки в грозу. — И как ты это пьешь… — Залпом. Чаще всего, — любезно поясняет Даниил. — Интуитивное питание, в Столице очень модно. — Из кофе и сигарет? — Я не осуждаю ваши степные обычаи, вот и вы мои!.. — По-моему, нет такого явления в мире, которое вы не осуждаете, Бакалавр… — Я бессмертен. Бурах замирает над вскрытой консервной банкой, зазубренные края скалятся. Он смотрит на Даниила внимательно, однако не торопится отвечать. Подбирает, взвешивает слова. Он хирург, менху, как здесь говорят, резчик по плоти, но перед лицом безумия вдруг кажется беспомощным, как студент, впервые очутившийся в морге. — Я не помешанный, — терпеливо говорит Даниил, пользуясь перехваченным вниманием, почти что наслаждаясь этим неверием. — Я не могу умереть… в этом Городе, в это время. Избавлю от подробностей. И не скажу, что сам понимаю законы, по которым это место живет. Несколько раз я стрелялся. Вчера я задался вопросом, действует ли это правило при других методах. Вы прервали научный эксперимент, коллега. — Это ведь… больно? — наконец, спрашивает Бурах. Странно, что из всех вопросов о чудесах его волнует именно это. — Обычно это быстро. Эвтаназия, — говорит Даниил, слово отдает медицинской сталью. — Это не похоже на то, что я слышал про бессмертие Симона Каина, — подбирается Бурах. — Ты не принадлежишь этой земле, так почему?.. Даниил ничего не отвечает: это все кажется злой насмешкой. Вывернутое наизнанку бессмертие, в котором он пленник, не способный покинуть Город, вечный призрак на его улицах, не живой и не мертвый, распятый между отчаянием и безумием. Звучит как назидательная сказка: бойся своих желаний. — Ты мне это рассказываешь, потому что это не имеет значения, — догадывается Бурах, чуть двигается вперед, перехватывает руку. — Потому что собираешься ударить себя вот этим скальпелем в горло, угадал, ойнон? Что будет с остальными, когда ты, по твоим словам, не умрешь? Может быть, все рассыпется прахом; может быть, Бурах останется с его телом на руках. Отчасти даже хочется попробовать. — Найдите ложки, здесь ни одной нет, Бурах, — страдальчески вздыхает Даниил, откладывая скальпель. — Как вы измеряете порошки? На глаз? Бурах неуверенно ухмыляется. — Знаете, — говорит Даниил, — я все-таки понял, что хотел сказать; прошу прощения, но вы сами виноваты со своими снотворными, все мысли мне спутали. Нам бы найти живое сердце больного и исследовать его. Вы имеете право резать, по здешним обычаям? Вот и займитесь. — Ну, к счастью, — заключает Бурах, — ни мое, ни твое не подойдет. Ты ведь скажешь, если симптомы проявятся, эрдэм? Даниил лжет, елейно улыбаясь: — Конечно. Револьвер вернуть все-таки хочется.