Пылинбург

Улица сияла от влаги; вдалеке слышался гимн поливальных машин. Апрельское солнце, белой тарелочкой висевшее в бескрайних амазонитовых небесах, пощипывало кожу. Слабый ветерок шуршал листвой. Маргарита и Рогнеда перед выходом на улицу проверили магазины пистолетов и, приподняв подолы платьев, вышли в большой чудесный сад, соединённый с огородом, в котором вовсю копалась невысокая тридцатипятилетняя садовница Маковка, одетая в джинсовый комбинезон, оранжевую старую рубашку, грязные резиновые сапоги, перчатки и соломенную шляпу, на чьём фоне выделялось тёмное овальное лицо с пухлыми губами и блестящими чёрными глазами. Белые кудри, не доходившие до плеч, забавно выглядывали из-под шляпы, придавали ей неземной красоты и до сих пор поражали Маргариту, любившую досконально изучать чужую внешность. Родилась Маковка в особняке М у пожилой пары белых садовников: мать умерла при родах, ибо ей было уже семьдесят два, а спустя пару лет у отца остановилось сердце при внезапной встрече с Пылярником. Многие в особняке задавались вопросами, почему девочка родилась темнокожей, однако милая библиотекарша рассказала всем про редкую мутацию в генах и решила взять ответственность за воспитание ребёнка на себя. Тогда-то Маковка и поняла, что милой библиотекарша была лишь на первый взгляд: женщина постоянно оскорбляла воспитанницу и, когда та тянулась к саду и огороду, била по лицу, ведь дочь библиотекаря должна вырасти библиотекарем, никак иначе! Читать девочка не особо любила и всякий раз грезила о том, чтобы сжечь ненавистную ей библиотеку со всеми скучными тяжёлыми романами. Когда Маковке исполнилось восемнадцать, библиотекаршу сбила машина – это девушка восприняла как знак того, что ей стоит подумать о побеге, и тогда она пришла в особняк Дебьюсанов, в котором счастливо живёт и по сей день. Почти сразу у неё закрутился бурный роман с водителем Ахоем и спустя два года их союз породил на свет мальчика Ираклия, который, повзрослев, усердно помогал матери по хозяйству в саду. Маковка упёрла руки в бока и вздохнула, когда девушки подошли к ней. – Ох, Марго, Рогни, заиньки мои! Зачем пожаловали? – Матушка Феврония сказала, что вам нужна помощь, – ответила Маргарита. – М-м, да, мне бы не помешали дополнительные руки. Ираклий пока не проснулся, а таскаться с лейками мне в тягость... Я ведь слабенькая, немощная, не то, что вы! – Значит, надо помочь с поливкой? – уточнила Рогнеда, пожёвывая нераспечатанный леденец. – Да, если вам не будет трудно, полейте цветы, а я пока увлажню дом. Ох, когда-нибудь мы заживём спокойно... когда-нибудь... Схватившись за шланг, Маковка обратилась мощной струёй воды к крепким стенам особняка, а служанки, вооружившись тяжёлыми лейками, бродили по саду-огороду и молчаливо поливали то грядки, то кусты. Увлёкшаяся делом Маргарита напевала себе под нос песенку, стоя у забора, когда Рогнеда окликнула её. – Марго! Девушка тут же подняла лицо, встретившись взглядом с тремя выпученными глазами, и с визгом отпрыгнула назад, вовремя увернувшись от удара. Трёхметровое горбатое чудовище, полностью сотканное из пыли и крупиц человеческих останков, склонилось над зубьями чугунного забора и вновь попыталось дотянуться до служанки своей широкой ладонью, за что получил пулю в грудь. Рогнеда, достав пистолеты из кобур, одним прыжком преодолела забор и встала напротив него в боевую стойку. Трёхглазое чудовище пощёлкало жёлтыми зубами одного из ртов, находившегося у него на лбу, и довольно промычало, повернувшись лицом к бесстрашной блондинке. Первый удар не заставил себя долго ждать: Пылярник пулей набросился на служанку, попытавшись схватить её своими длинными цепкими пальцами, однако Рогнеда ловко уворачивалась и, казалось, будто телепортировалась с места на место – настолько быстры были её передвижения! Озадаченное чудище махало ручищами и утробно рычало, пока получал пулю за пулей, что дырявили его мощное тело. Но сколько бы служанка ни стреляла, добраться до жизненно-важных органов было трудно, ибо этот Пылярник обладал толстым кожным покровом и крепкими лоскутами мышц. Пока Рогнеда его отвлекала, Маргарита вооружилась ведром воды, выбежала за ограду через ворота (ибо настолько высоко прыгать, как коллега, она не умела) и окатила спину чудовища водой, которая подобно кислоте начала разъедать его плоть. Пылярник завизжал, отчего сотряслась земля под ним, и, ослеплённый яростью, обернулся к Марго. – Рогнеда, действуй! – закричала шатенка. Тотчас Рогнеда одним прыжком взобралась на его полу-разъеденную спину, поднявшись по жёлтым рёбрам, как по лестнице, и одним точным выстрелом поразила его пулей в сердце. Пылярник выгнулся, издав последний вопль, и с грохотом рухнул наземь. – Фух! – вздохнула Маргарита. – Я чуть от страха не умерла! Спасибо, что спасла мою голову. – Не за что. Рогнеда подошла к лысой голове чудовища. В руке её сверкнул охотничий нож, и вскоре в руках её оказался глаз Пылярника, по массе своей напоминающий волейбольный мяч. – Иу! Рогнеда, ты что делаешь?! – Развлекаюсь, – девушка оценивающе подбросила «мяч» в воздух, а после, будто профессиональный футболист, начала чеканить его ногой. – Это же глаз! – И? Он похож на мяч, – она поймала глаз в руки и зло ухмыльнулась. – Противно, да? – ...я не перестаю поражаться тебе. Между тем из особняка вышел очень высокий темнокожий юноша (который выглядел весьма взросло для своего возраста) с короткими растрёпанными белокурыми волосами и большими аметистовыми глазами, в которых смешались и страх, и восторг; на нём была старая фиолетовая футболка, тёмный комбинезон и высокие жёлтые резиновые сапоги. Это был сын Маковки и Ахоя – Ираклий, трусливый, но очаровательно добрый мальчик. Он совсем не был силён физически, однако блистал умом: в отличие от матери он обожал литературу и к своим пятнадцати годам прочёл почти всю хозяевскую библиотеку (а она была одной из самых крупных в Пылинбурге!) Он мог поддержать любой разговор о любом виде искусства, обожал тему символизма, растений и весьма неплохо разбирался в политике; на страницах его феноменальной памяти были высечены тысячи имён именитых общественных и политических деятелей. Родители его утопали в сладостных мечтаниях о том, что когда-нибудь они выберутся из этого Богом забытого места, и их сынок станет великим человеком, чьё имя будет знать каждый в их могучей стране, нет, во всём мире! Однако сам Ираклий не был карьеристом и мечтал о спокойной деревенской жизни: ему хотелось ответно влюбиться, вырастить сына или дочурку, построить свой дом и прожить долгую, счастливую жизнь. Ираклий бежал к ним и восторженно восклицал: – Госпожа Маргарита, госпожа Рогнеда, вы как всегда потрясающи! Ваш добивающий приём вновь поставил точку в сей захватывающей битве! Я наблюдал за вами из окна и... нет, не могу подобрать нужных слов! Я лишь хочу сказать, что вы невероятно восхитительны! – он перевёл взгляд на чеканящую «мяч» Рогнеду и посерел от ужаса. – А-а! Это глаз Пылярника?! Ничего не ответив, служанка подхватила глаз на руки и бросила его в дерево, чьи ветви необычным образом скрутились в форме кольца. – Трёхочковый! – ухмыльнулась она, когда «мяч» попал точно в цель, откатившись от могучего ствола, вытащила из кармана пачку сигарет и закурила. Подростки молчаливо переглянулись. – Она странная, – прошептала Марго. – Ну, это госпожа Рогнеда... – пожал плечами Ираклий. Вскоре к ним вышла вздыхающая Маковка и, остановившись у крупного тела чудовища, прошлась по нему встревоженным взглядом. – Что, бойцы, снова на Пылярника наткнулись? – Это он на нас наткнулся! И мы снова победили! – воскликнула с самодовольной ухмылкой Маргарита. – Никто в вас не сомневается, зайки мои. – Кажется, вы чем-то озабочены, – нахмурилась Рогнеда. Маковка качнула головой: – Да, есть такое. Сама не знаю, что со мной; тревожно как-то... Кажется, что что-то идёт не так. – Сигаретку? – Спасибо, Рогни, но я бросаю курить. Лучше пойду помолюсь; может хоть так душа успокоится... – Вы всё ещё верите в Создателя? – Да как тут не верить? Без веры я бы сошла с ума, а так хоть какая-то надежда присутствует. Понимаю твой скептицизм, Рогни, но хочешь не хочешь, а верить надо; без веры душа погибает, – она протянула Ираклию ладонь. – Ира, пойдём? – Хорошо, мамуль. Взяв сына за руку и пожелав служанкам удачи, Маковка с тихим оханьем скрылась в саду, а Рогнеда с Маргаритой, закончив поливать грядки, зашли обратно в особняк, чьё нутро заполонили чудесная мелодия и ласкающий слух тенор:

Ах, сег’дце, тобой говог’ит пианино,

Любовью ты целишься, но всё г’авно мимо!

Г’аз – не попал, два – не попал, я уж не надеюсь!

Смотг’ю на тебя и как мальчик кг’аснею.

«Чего ты желаешь?» «Любви и заботы!

Чтобы заполнить души своей пустоты!

Наполнить жизнь смыслом и помнить о том,

Что, где моя любовь, там и есть мой дом!»

О-о, любовь, любовь, любо-овь

В мог’оз согг’еет тело вновь!

Любовь, любовь, любовь, любо-овь...

Стиг’аю от отчаяния г’уки в кг’овь!

Паг’ам-паг’а-па, паг’ам-пам-па...

Подруги на цыпочках зашли в гостиную, где за блестящим, будто новым белым пианино сидел Лодырь в одной лишь рубашке и, покачиваясь из стороны в сторону с закрытым глазом, отдавал сие завораживающему искусству всего себя. Однако несмотря на то, что всё его внимание занимал инструмент, слуга ощутил присутствие коллег и усмехнулся про себя. Прозвучали последние аккорды, – он незаметно и плавно перешёл ко второй, более задорной песне:

Склонивши голову, цветок

Скг’ывает кг’асоту свою!

Но отведи свой лепесток,

Цветок, ведь я тебя люблю!

В мире нет чудесней

Твоих блестящих яг’ких глаз!

И с каждым г’азом интег’есней

Испытывать от слов экстаз!

Любить себя я не заставлю,

Но, честно, этого хочу!

Может быть тебе понг’авлюсь, –

Мою исполнишь ты мечту!

А-а, склонивши голову, цветок

Остался в одиночестве!

Но отведи свой лепесток,

Мне быть с тобою очень хочется!

Люби меня, заметь меня!

Мне подаг’и свой кг’откий взгляд!

Ведь заслужил любви чутка,

А если нет – то выпью яд!

Люби меня! Заметь меня!

И подаг’и мне всю себя!

Мне большего не хочется,

Мне хочется тебя!

В последний раз ударив по клавишам, Лодырь круто развернулся к девушкам лицом и низко поклонился, когда сияющая (и, кажется, больше не обижавшаяся на него) Маргарита зааплодировала: – Как всегда потрясающе, Лодырь! – Благодаг’ю, благодаг’ю, пг’инцесса! Твоя похвала лучше всякого вина! – Так ты ж никогда не пробовал вино! – Да, но я увег’ен, оно не сг’авнится с тобой, ангелок, – он подмигнул. – Опять флиртуешь? – Скорее глаголю истину! – А откуда у тебя столько песен? – прервав слащавое кокетство, поинтересовалась Рогнеда. – О-о, это всё я сам сочиняю, – его веснушчатое и довольное лицо порозовело, когда Марго громко удивлённо воскликнула: – Да ладно! Я не думала, что ты ещё и прекрасный поэт! – А я пг’осто частично скг’ывал свой талант, хе-хе! И, г’аз уж ты узнала мой секг’етик, могу ли я посостязаться за твоё сег’дце с твоим непг’евзойдённым Сэмюелем Лонег’о? – Ой, Лодырь, тебе ещё далеко до него... – Но он моложе меня! А я более опытный мужчина... Неужели ты любишь помладше? – Ну-у, кто знает? – захихикала Маргарита. – Породистых псов берут щенками, – с ухмылкой добавила Рогнеда, отчего Лодырь с досадой надул щёки, скрестив руки на груди, и вздохнул со звуком: «Пу-пу-пу...» – Завтрак готов! – раздался из столовой голос Февронии. Прислуга тут же обратила взоры в холл и переглянулась. – Я уж и забыла про завтрак, – Рогнеда убрала леденец в карман. – А я вот голодная, как не знаю кто! – Солидаг’ен. – Завтрак остывает! – снова крикнула Феврония, и троица поспешила в столовую.