Пылинбург

Паста карбонара, – м-м! – любимейшее блюдо в особняке Дебьюсанов! Однако, к сожалению, здесь его готовят редко и только по желанию хозяев, дабы чудеснейшая карбонара всегда оставалась деликатесом, а не приевшейся пастой. Чесночно-сырный аромат, разлившийся по обширной столовой, опьянял и щекотал голодные желудки, отчего во рту скапливалась слюна, а живот скручивало в пружину. Как же хотелось есть! Проголодавшаяся Маргарита первой забежала в столовую и чуть не столкнулась с семнадцатилетней Моникой – помощницей шеф-повара, работающей в особняке только второй год. Низенькая, узкоплечая и почти полностью облысевшая девочка посмотрела на Маргариту своими большими, слегка косящими малиновыми глазами, оставила ниточку, к которой была привязана розовая деревянная машинка, и бросилась в объятия служанки. – Рита, Рита! – радостно восклицала Моника, прижимаясь к её груди. – Рита, а папа мне подарил машинку! Смотри, вот она! С этими словами она взяла на руки игрушку и показала её служанке. – О, какая прелесть! – мягко улыбнулась девушка, погладив девочку по тоненькой спинке. – А как ты её назвала? – Розочка! Это моё любимое имя! – О-о, это очень мило! Теперь вы подружки: Моника и Розочка! – Да! Моника заулыбалась во все зубы, и из-за заячьей губы её личико больше походило на звериную мордочку. Маргарита всегда умилялась её интересной внешности, однако в то же время ей становилось страшно, ведь на лбу у девочки с малочисленными островками волос был весьма большой шрам, оставленный ножом и образующий слово «тварь». При взгляде на её лоб в памяти у служанки вспыхивал день, когда Моника стала частью их большой и дружной семьи. Не спалось. Маргарита лежала на смятой простыни, переворачивалась с боку на бок и считала воображаемых ворон, надеясь, что таким образом заставит себя заснуть, но безуспешно. Вздохнув, она надела очки и посмотрела на посеребрённые лунным светом часы. «Почти три... Здорово, Марго, завтра возвращаются хозяева, а ты до сих пор бодрствуешь! Снова будешь ныть из-за недосыпа и клевать носом, да?» Вдев ноги в тапочки и надев на пояс кобуру с пистолетом, она, дабы не разбудить Февронию и Рогнеду, на цыпочках вышла в холл и, переобувшись, покинула особняк. В часы бессонницы, особенно если на дворе стояло лето или весна, она часто выходила на улицу побродить по пустым окрестностям Пылинбурга и рассортировать мысли по полочкам. Порой она гуляла не одна, но об этом мы расскажем чутка позже, ибо на сей раз её спутником был лишь шаловливый ветерок, играющийся с длинными каштановыми волосами и подолом ночного платьица. Немного побродив по саду и понаблюдав за дивным танцем светлячков, Маргарита вышла за пределы особняка, обняла себя и в мрачной задумчивости направилась к соседнему зданию. «После смерти Али Янис сам не свой. Уже полтора месяца прошло, а он всё горюет и горюет... ну, благо, пить не начал... Эх, бедняжка Янис! Аля ему была почти как дочь! Не представляю, что он чувствует... Даже понять не могу, как помочь ему отвлечься и что сказать, чтобы хоть чуточку подбодрить...» Закрыв глаза и глубоко вдохнув, она дошла до поворота, завернула за угол и от испуга крякнула, когда сбила кого-то с ног. Глянув вниз, она увидела на земле трясущуюся, как лепесток пламени, девочку, более походившую на оживший скелет, чем на человека. На вид ей было не больше десяти лет. Большие впалые глаза, не мигая, смотрели ей прямо в душу, бледное личико покрывали тёмные пятна – синяки и ссадины, на лбу темнело слово-шрам «тварь». Из одежды на ней был лишь маленький дырявый плед, прикрывающий её изувеченное нагое тельце. Сердце больно ударилось о грудную клеть. Ужаснувшаяся Маргарита отпрянула от ребёнка и отвернулась. «Господи!» – Госпожа, а вы... – едва слышно прошептала девочка, поднялась на тонюсенькие ножки с разбитыми коленками и замолкла, не договорив. Служанка, придя в себя, поприжимала к горячим щекам холодные ладони и повернулась к ней белым лицом, искажённом в гримасе сожаления (хотя оно больше походило на гримасу отвращения), что сильно напугало девочку, и та, закрыв рот ладошками, попятилась. – Ох! Прости-прости! Напугала, да?.. – тут же встрепенулась Маргарита. Дитя промолчало. – Кто ты? И что ты здесь делаешь в такой поздний час? Детям опасно гулять по ночам, тем более без присмотра взрослых! Остекленевшие выпученные глаза пробежались по зданиям, окруживших их, затем «ощупали» сухие мощёные тропы и в конце остановились на девичьем лице. – Всё хорошо, малышка, я тебя не обижу, – служанка села перед ней на корточки. – Прости, я тоже испугалась тебя, но сейчас всё хорошо... Всё хо-ро-шо! – ...г-госпожа... Маленькая грудка тяжело вздымалась и опускалась. – Я тебя слушаю. – ...я хочу кушать... и м-мне холодно... – Ох, малышка... я, м-м... «Что делать, что делать, что делать?! Если не помогу, она наверняка умрёт! Боже, она выглядит просто ужасно! Синяки, ссадины... и худышка такая! Прямо как оживший мертвец! Но... да, жаль, конечно, но... что я могу сделать? Привести в особняк? Но хозяева...» Резко мотнув головой, Марго откинула мысли прочь и решительно протянула ей ладонь. – Идём. Я тебе помогу. Девочка вздрогнула. Она некоторое время колебалась и кусала сухие губы, но всё же обхватила её ладонь своими маленькими пальчиками. Служанка снова осмотрела бедное создание с головы до ног и ужаснулась: её босые стопы были все в крови! С позволения подхватив её на руки (сердце её ёкнуло, когда она поняла, что та практически ничего не весит), она отнесла её в особняк, где умыла ей ручки на кухне, усадила в столовой за стол, на котором зажгла горсть свечи, и начала обыскивать холодильники. Благо, с ужина у них осталось немного карбонары, которую обрадованная служанка подогрела на плите и подала к столу. Девочка удивлённо посмотрела в тарелку, затем на протянутую ей вилку и округлила глазки. – Что это? – Это паста карбонара. – Нет, то, что вы держите в руке... – А, это? Это вилка. Ты никогда не видела вилок? – Видела, но зачем вы даёте её мне? – Чтобы ты поела. Не будешь же ты есть руками! – Я всегда ем руками... – Нет-нет! Ты не будешь пачкать свои ручки! Давай... давай я тебя покормлю! – Марго с улыбкой села напротив неё и, промычав задорную мелодию, накрутила на вилку пасты. – Открой ротик: летит самолётик! А-ам! Вот так, да! Давай ещё... Второй самолётик, а-ам! Умница! Давай протру ротик... да, вот так! – Госпожа, а что такое самолётик? – Э-эм... Честно, я и сама не до конца понимаю, что это, да и никогда не видела самолётов, но-о говорят, это необъятная машина, летающая по небу! – Она летает, как птица? – Да, прямо как птица! По рассказам моей подруги это больши-ие машины с крыльями, в которых помещается больше ста человек! – Ух ты! – изумилась девочка, но после в ужасе закрыла рот руками. – Что случилось? – А мне точно можно это есть?.. – Конечно! Давай, третий самолётик летит в ротик! А-ам! Вкусно? – У-угу... – Самое главное! А-а... – Да ты пг’ямо как мамочка, ангелок! Маргарита испуганно икнула и посмотрела на стоящего в дверях Лодыря. Девочка, уронив свой плед, нырнула под стол. – Лодырь? А ты чего не спишь? – В убог’ную ходил, услышал шум и г’ешил глянуть, что пг’оисходит. К слову, я не понял, что пг’оисходит. – Это... ой... Марго приподняла скатерть и глянула под стол, где дрожала напуганная до смерти девочка. – Малышка, не бойся, всё хорошо: это Лодырь, мой друг! Он очень хороший и добрый! О, да, нам ведь нужно познакомиться! Иди сюда! Да, вот так... – когда дитя вернулось на место, она накинула на неё плед и указала ладонью на парня. – Смотри, это – Лодырь, слуга этого особняка, и мой друг. Я – Маргарита, можно Рита или Марго, я тоже служанка. А ты? – А я... я Моника. – А-а, какое милое имя! – Эй, Моника, – Лодырь подошел к ним, держа руки в карманах ночных шорт, и сел между ними на корточки, – а откуда ты? – Из... дома. – Это понятно. А кто его хозяева? – Я не знаю. – Ага... так... а что ты здесь делаешь? – Меня сюда привела Рита. – А как же твой дом? – А дом... т-туда пришли большие монстры. Сначала господа громко кричали, пока я сидела под столом, а потом всё стало тихо... Я вылезла; всё вокруг было ярко-красное и пахло странно... Я попыталась разбудить господ, но они слишком крепко спали! И из них всех что-то торчало такое... склизкое и тоже красное. Мне стало плохо от запаха, потому я решила выйти на улицу. – Понял... А что с тобой? Кто написал тебе это на лбу? – Мои господа. Я слишком громко чихнула, и они меня наказали. – ...а волосы? – Мне их господа выдернули, потому что я заплакала при них. Слуги молча переглянулись и поджали губы, как вдруг над их головами один за одним загорелись люстры и ослепили троицу. В столовую вошёл высокий, заросший щетиной скуластый мужчина с большим носом с двумя горбинками и в расстёгнутой ночной рубашке, обнажавшей разукрашенные тёмными рубцами грудь и рельефный пресс. Блондинистые волосы распластались по его широким плечам, а единственный целый правый глаз, под которым темнели царапины бессонных ночей, внимательно осматривал слуг и девочку (второй глаз его был утерян во время военной операции и таился под чёрной повязкой). – Что тут происходит? – раздался утробный баритон. – Г-господин Янис, я могу всё объяснить... – запинаясь, начала Маргарита, однако шеф-повар прервал её жестом и подошёл к смотрящей ему прямо в глаза Монике. На удивление, девочка не была напугана и даже улыбнулась уголками губ. – Здравствуйте, господин, – прошептала она. – Как тебя совут? – Моника. Он осторожно пожал ей руку. – Приятно поснакомиться. Меня совут Янис, я шеф-повар. Можно я садам тебе несколько вопросов, Моника? – Да, господин. Янис, как и Лодырь до этого, расспросил девочку и узнал её ужасающую историю (а также то, что ей, оказывается, целых 16 лет!) Под конец рассказа глаз его блеснул и, казалось, по колючей щеке скатится скупая мужская слеза, однако он лишь осторожно похлопал Монику по плечику и строго отчеканил: – Теперь ты будешь жить с нами. Это твой новый дом. – А?.. – девочка удивлённо поморгала. – А так можно?.. – Да. Утром я поговорю с хосяевами и попрошу оставить тебя. Скажи мне, Моника, что ты умеешь делать по хосяйству? – У прошлых хозяев я готовила. – Значит, ты юный поварёнок... Хорошо, я восьму тебя под свою опеку. Но эти дела мы решим утром, а сейчас – спать, – он обратился к служанке. – Рита, я дам одежду, оставшуюся от Али, помоги Монике переодеться и, по восможности, уложи её спать у себя. – Так точно! Покопавшись в шкафах, Янис принёс им идеально подошедшую Монике детскую одежду и, пожелав всем спокойной ночи, вместе с Лодырем вернулся в спальню к Северину (однако перед этим он прочёл короткую молитву перед портретом Создателя). Раззевавшаяся Маргарита отвела девочку в служебную комнату и уложила на свою постель. – Я могу и на полу поспать, – прошептала Моника, пока девушка поправляла ей одеяло. – Нет, ты больше никогда не будешь спать на полу, – она подавила зевок и опустилась на стул около кровати. – А вы будете спать? – О, нет-нет, я буду охранять твой сон! Да и времени у меня уже не осталось, а вот ты хотя бы часок поспи. Ты многое пережила, малышка, тебе нужно отдохнуть и набраться сил; завтра важный день для тебя. – А мне точно можно здесь жить?.. – Конечно! Господин Янис завтра всё решит. Моника довольно хихикнула, закрыла глазки и почти сразу погрузилась в чудный сон. – Рита! Рита! – вывел Маргариту из недр воспоминаний голос Моники. Служанка поморгала и, придя в себя, улыбнулась девочке. – Прости, я задумала... А-А!! Взвизгнув от шлепка, что ошпарил её ягодицы, покрасневшая девушка обернулась и надула щёки: – Папа! Хватит шлёпать меня! Я уже не маленькая! – Ха-ха, прости, дорогая, не удержался, – мужчина чмокнул дочь в щёку и приобнял за талию. Стоявшие позади них Рогнеда и Лодырь многозначительно переглянулись. Сорокалетний Пахом, отец Маргариты и второй помощник повара, – коренной пылинбуржец, имеющий обманчиво-обаятельную наружность, что сильно контрастировала с его речью. Внешне он был весьма симпатичным и молодо выглядящем мужчиной с гладковыбритым светлым лицом, собранным в свободный хвост тёмным каре и тремя родинками вокруг левого глаза, но, как только открывался его рот, вся эта красота, подобно хрустальной вазе, разбивалась вдребезги. Обернувшись к коллегам дочери, Пахом нахмурился и прошипел: – Чё пялите, а? – Когда ты научишься нормально разговаривать? – скрестила руки на груди Рогнеда. – Когда ноги твои вместе сомкнутся, шмара лопоухая! – Э-эй, это слишком! – возмутился Лодырь. – А ты какого хера лезешь в разговор, шваброголовый? И харе мне подмигивать, я не заднеприводный, в отличие от тебя! То, что я тебе разрешаю лезть к моей дочурке, не значит, что и ко мне ты можешь лезть! Маргарита неловко поджала губы. – Пап, перестань... Мужчина рассмеялся: – Да ладно, дорогая, я просто шучу! На шутки обижаются только неженки и идиоты. – Комик хренов, – Рогнеда обошла их и вместе с Лодырем села за стол, вокруг которого крутился шеф-повар Янис. Пахом зло усмехнулся и опустил глаза на Монику. – А ты чё глазёнки вылупила, мелочь плешивая? – Пап, ну правда, хватит... Маргарита... эх, бедная Маргарита! Она неоднократно пыталась объяснить отцу, что грубить всем вокруг – дело детское и глупое, однако Пахом пропускал наставления дочери мимо ушей, в шутку шлёпал её по ягодицам и продолжал разбрасываться оскорблениями направо и налево (однако хозяевам повар не огрызался и вёл при них себя прилежно и учтиво). Конечно, у прислуги кулаки чесались разбить это смазливое лицо, но их останавливали хозяева: ослеплённые лживым образом Пахома Дебьюсаны были абсолютно против какого-либо насилия в семье и не верили в то, что повар лишь отыгрывал при них роль прилежного мужчины. Всем ничего не оставалось, кроме как прекратить обращать внимание на вечные ругательства и закрыть глаза на этот мерзкий характер, ибо в Пылинбурге, увы, совсем не много поваров, да и вдобавок этот симпатичный гад мог посостязаться по уровню готовки с шеф-поваром. Заметив сконфуженность дочери, Пахом снова чмокнул её в щёку и потрепал по плечу. – Ладно, ладно, больше не бу... А-А! – ошпаренный кипятком повар обернулся и прожёг гневным взором Яниса с пустой кружкой в руке. – Ах ты гнида одноглазая! Какого хера ты творишь?! Аргх, твою мать как жжёт! – Папа, ты как?! – взволновалась Маргарита. – Исвиняюсь, случайно пролилось, – спокойно ответил шеф-повар. – Тебе лучше поменять форму, а то скоро хосяева приедут. – Ты... ты – тупое пушечное мясо! Я тебе ещё рыло начищу за такое, понял?! – рявкнул Пахом. Бранясь, шипя от боли и поглаживая обожжённую спину, он поверженным самцом покинул столовую. Все с облегчением вздохнули. – Какого чёг’та у ангелка в отцах такой мудак? Всё настг’оение попог’тил! – Ага. С нетерпением жду момент, когда его за шкирку вышвырнут отсюда вон, – согласилась с Лодырем Рогнеда. Маргарита с тяжёлым вздохом подсела к коллегам и принялась за пасту. – Простите моего папу, он... он специфичный человек, но он никому не желает зла! Правда-правда! – Пг’инцесса, почему ты пг’осто не пг’имешь тот факт, что твой отец – тупой недоумок? Ты всегда его так г’ьяно защищаешь, что мне аж завидно! – Потому что он мой отец! Я должна любить и уважать его таким, какой он есть. – А то, что он тебя домогается, тебя не смущает? – поморщилась Рогнеда. – Ты про шлепки? – Да. – А, ну это он так забавляется! Вы же знаете, он всегда меня шлёпал в шутку. – Пг’инцесса, я напомню, что тебе уже девятнадцать лет, и ты – красавица в г’ассвете сил! Тг’огать интимные зоны леди – вег’х неуважения, пошло и низко! Так почему ты его уважаешь, если он тебя такими действиями пг’иг’авнивает к пг’оституткам?! – Да не приравнивает он меня ни к кому! Я же уже всё объяснила! Если хотите, я могу ещё раз с ним поговорить. – Это бесполезно, – вздохнула блондинка, подразумевая под этим не Пахома, а подругу. Лодырь понял её и кивнул. Позже в столовую пришли садовники: Маковка с Ираклием и, подняв прислуге настроение своими улыбками, присоединились к завтраку.