Пылинбург

Обжигающий кожу пот градом стекал с красного лица, на лбу и шее вздулись вены. Стёкла панорамной маски запотели и, казалось, лучше уж быть без неё, чем с ней, но она защищала, ведь, перетаскивая останки очередного Пылярника в грузовик, можно наглотаться пыли и задохнуться. Двадцатилетняя Мэйко Амано, уборщица трупов снова работала в одиночку и перетаскивала тяжёлый, мокрый скелет Пылярника в грузовик; красная форма её вся покрылась катышками влажной пыли. Перетащив по рампе останки чудовища, она минутку передохнула, размяв шею и плечи, и вновь спустилась на землю, дабы забрать пылярниковские потроха. Немного поведаем процессе уборки улиц. Все районы Пылинбурга в назначенный час (обычно это днём и вечером) объезжают трупоуборочные грузовики. Обнаружив тело, они останавливаются, и за дело берутся уборщики в красных комбинезонах и панорамных масках. Если перед ними тело Пылярника, они обливают его водой из шланга, дабы плоть разъелась и оставила на земле лишь громадный скелет и органы, после, распилив кости бензопилой, они перетаскивают всё в грузовик и отвозят в крематорий (коих в Пылинбурге всего два). Человеческие тела уборщики прячут в чёрные пакеты, затем сильной струёй воды смывают кровь с земли и забирают страшные «посылки» в морг. Обычно уборщики работают группами по два-три человека, однако Мэйко из-за своего иностранного происхождения не приняли ни в одну команду, и она решила работать одна; благо, водить она научилась в шестнадцать и обладала недюжинной силой. Родом Амано была из страны восходящего солнца – Дзяпони, маленького городка Хайяко. Отец её был из Даменстока, потому она ломано, но говорила на яокском (вместо «л» она говорила «р»). Лицом лопоухая Мэйко была миловидна: белая фарфоровая кожа, пухленькие губки, прямой носик и узенькие чёрные глазки с тёмными отпечатками недосыпа под ними привлекали излишнее внимание, ведь всё это контрастировало с её крепким, словно сталь мускулистым телом и весьма высоким для девушки ростом. Да и причёской она выделялась: правая половина её головы была пострижена под ёжик, когда левая хвасталась густотой не сильно длинных, но и не коротких каштановых волос. Однако сама девушка не жаждала внимания, потому даже в выходной день ходила в рабочем костюме, капюшоне и маске. И вот, со вздохом подойдя к горе больших потрохов, Мэйко услышала знакомый голос со стороны: – Мэйко, Мэйко! Обернувшись, она улыбнулась, ибо к ней спешила её единственная подруга – Маргарита. Никто, кроме служанки, не хотел общаться с иностранкой, потому Мэйко была сердечно благодарна ей за эту дружбу. Приподняв маску и сняв одну перчатку, Амано с лучезарной улыбкой пошла ей навстречу. – Рита, дорогая моя! Рада тебя видеть! Марго остановилась и, встряхнув, пожала ей руку. – Разве у тебя сегодня не выходной? – Угу, но меня срочно вызвари, так как коррега приборер. Ну ничего, на средующей недере мне дадут церых два выходных! – О-о, хорошо! – служанка наклонилась набок и глянула на останки чудовища. – Может, тебе помочь? – Ой, да не надо! Остарись торько органы, потом у меня перерыв. – Как скажешь! О, а помнишь, мы хотели посмотреть на железную дорогу? – Помню. – Не хочешь на перерыве съездить туда? – М-м... а давай! Сейчас, торько органы уберу. Под внимательным взором служанки уборщица в два счёта убрала потроха в грузовик, отряхнув руки, закрыла дверцы и помогла подруге забраться на соседнее сиденье, а сама села за руль. В убранном салоне приятно пахло корицей. Из радио лилась тихая оркестровая музыка. – О, это же двадцатая симфония Лонеро! – прислушавшись, просияла Маргарита. – Угу. Спасибо, что посоветовара его музыку; она успокаивает... Мне очень нравится! – Ура! Я рада! – она как дитя прихлопнула в ладоши. – Кстати, а ты обедала? – Нет, но я не городная, не переживай. Мэйко поправила зеркальце, с которого свисал милый брелочек в форме трёхцветного котёнка, и грузовик тронулся с места. Маргарита с интересом рассматривала виды из приоткрытого окна и насвистывала в такт любимой симфонии. – А нам далеко ехать? – Окоро пятнадцати минут. – О, поняла! – Марго вновь повернулась к окну, но спустя время замолкла и внезапно обратилась к подруге: – Слушай, Мэйко, можно поинтересоваться? – Угу. – А ты вообще когда и как в Пылинбург попала? Ты же, вроде, из другой страны... – Да, я из Дзяпони. Я здесь уже, наверное, второй год, но по ощущениям, что работаю тут церую вечность. На самом дере я не очень хотера покидать Хайяко, так как рюбрю свой город, но, увы, мне пришрось. – Почему? – Родитери, – с её губ сорвался тяжёлый вздох. – У меня с ними быри ужасные отношения: мы ругарись почти каждый день! Отец называр меня беспорезной, матери я портира настроение одним своим видом, и она бира меня, грубо говоря, ни за что. Всё ухудширось, когда у меня появирась мрадшая сестра, – тогда я просто стара им не нужна. Потому в восемнадцать рет мой дядя, брат отца, когда я ему рассказара об этой ситуации, предрожир мне уехать к нему домой в Яоки. И я сограсирась. А потом... – голос её дрогнул. – Он привёз меня в рес между Пыринбургом и Тварью, где хотер... изнасировать. Я смогра дать ему отпор и прибежара сюда, а дарьше всё как в тумане, есри честно... Я прохо помню, как начара работать; наверное, мой мозг пытается так избавить меня от ришнего стресса, ха-ха! Побледневшая Маргарита с ужасом посмотрела на спокойное лицо подруги и воскликнула: – Он пытался тебя... что?! – Угу. Я не знаю, что сейчас с моим дядей, но я рада, что борьше его не вижу. – Это ужасно! – Угу. Но я не в обиде на него! Пусть у него всё будет хорошо. – В смысле хорошо?! Он тебя травмировал! – Всякое бывает. В цером, я ни на кого не в обиде и ни на кого не зрюсь. Я всегда жераю всем счастья, даже есри они причинири мне зро. Не хочу быть как они и нести в этот мир тьму, потому дай Бог им здоровья, рюбви и процветания! Может, хоть так они подобреют, ха-ха! В салоне повисла тяжёлая тишина. – Спасибо тебе, Рита. – За что?.. – За то, что общаешься со мной и за то, что срушаешь меня. Я никому никогда не рассказывара о своём прошром. В шкоре у меня не быро ни друзей, ни знакомых, дома меня ненавидери, здесь... тоже. Есри честно, я не понимаю, что со мной не так... – Всё с тобой так, Мэйко! Это с ними что-то не так! А ты хорошая и добрая, прямо как лучик света! – Но есри бы я быра нормарьной, со мной бы общарись... – Так ты не нормальная, ты – крутая! – Правда? – Правда-правда! Тебя просто окружили плохие люди! А ты им ещё и счастья, зачем-то, желаешь... – Марго призадумалась. – Слушай, а приходи на следующей неделе к нам в особняк! Я познакомлю тебя со своей семьёй. – Что? Ты уверена?.. – Конечно! Мой хозяин о тебе уже наслышан, так что-о ты-ы... ты можешь стать частью нашей семьи! – О-ох, я... я подумаю. Но спасибо тебе за предрожение. Кстати, мы на месте! Припарковав грузовик, Мэйко открыла дверь и спрыгнула на землю, а после помогла спуститься Маргарите. Служанка боязливо осмотрелась: ни одной живой души! – Здесь борьшая часть особняков заброшена, потому тут никто не живёт. А ещё здесь часто появряются Пырярники, – пояснила уборщица. – Ничего страшного, я вооружена! – А у меня шранг, так что нам никто не страшен! Подруги со смехом поднялись на зелёный, усеянный белыми головками ромашек холм и остановились неподалёку от брошенной железной дороги, на которой, покосившись, стоял проржавевший насквозь пыльный паровоз с тремя смятыми вагонами. Подойдя ближе, они увидели, что путь перекрыли обвисшие жёлто-чёрные ленты и остроконечные чугунные решётки с предупреждающими об опасности красными знаками. – Во-оу! Это же самый настоящий паровоз! – Угу. Но это старая модель; сейчас предпочитают борее современные поезда! Когда я быра маренькой, мы с семьёй часто путешествовари по жерезной дороге. Мерный стук корёс всегда меня успокаивар: туду-тум, туду-тум... – А-ах, я тоже хочу покататься на поезде! – Обязатерьно покатаешься! – она приобняла подругу и подбадривающе похлопала её по спине. – Не переживай, скоро мы отыщем этого ведьмака пыри и выберемся отсюда! Все вместе. – Ты правда в это веришь, Мэйко? – Угу, а как иначе? Нутром чую, скоро эта страшная история кончится! – она указала пальцем за ограду. – Там нас ждут свобода и счастье, Рита! – Свобода и счастье... – служанка приободрилась. – Да, ты права! Главное не опускать руки! – Угу! Последующие десять минут подруги с любопытством осматривали смятые вагоны, внутри которых, как им показалось, темнели пятна крови и сверкали бесконечные осколки бирюзового стекла (по одному осколку, до которых смогли дотянуться, они забрали себе на память). К ограждению они не рискнули подойти и осмотрели его издалека, но ничего интересного не приметили. Когда перерыв уборщицы кончился, они забрались в грузовик и поехали обратно. – Здорово погуляли! – улыбнулась Маргарита, рассматривая переливающийся на солнце осколочек стекла. – Угу. Рюбрю заброшенные места; там всегда так умиротворённо и тихо... – Наверное поэтому ты любишь свою работу, да? Имею в виду... у тебя тихо, спокойно, никто тебе не мешает. – Угу, ты права. Я совсем не умею работать в команде, в отричие от тебя. – Ой, да я тоже не шибко срабатываюсь с остальными. Ментальная связь у меня получилась только с Рогнедой, да и то я понять не могу, почему... – А Рогнеда хорошая? – Очень! Правда, она любит дурацкие шутки и вечно подкладывает мне на стул подушку-пердушку, но у каждого есть свои минусы. – Ха-ха, забавно! Есри я вдруг с ней встречусь, надеюсь, что мы найдём общий язык. – О-о, найдёте! Она не шибко разговорчива, но очень добра! В нашем особняке никто никого не задирает (не считая одного человека, но у каждого есть свои минусы, правда?) и все дружат! Мы ведь семья. – Я рада за тебя, Рита. Подъехав к вратам особняка Дебьюсанов, Мэйко снова помогла подруге слезть с грузовика, сняла перчатку и крепко пожала ей руку на прощание. Маргарита одарила её лучезарной улыбкой, пожелала ей удачи и, проводив «машину смерти» взглядом, зашла домой.