Король и Вор

Прошло три месяца после рождения Серафима, и Каз наконец начал по-настоящему возвращаться к делам. Не сразу. Не резко. Но он уже мог ходить на советы вместе с Николаем, мог сидеть за длинным столом с картами и отчётами, мог спорить с генералами и делать вид, что всё снова под контролем. Няню они уговорили оставаться с детьми хотя бы на два часа — Серафим плакал, Алексей капризничал, но мир не рушился за это время. Каз ненавидел признавать, что ему понадобилось три месяца, чтобы снова чувствовать себя собой. Но телу было всё равно, кто он и кем привык быть. В тот день совет был долгим. Обсуждали поставки, границы, укрепление портов. Каз сидел рядом с Николаем, опираясь на трость, делал пометки, иногда поднимал голову и холодно бросал пару фраз, от которых офицеры сразу начинали нервничать. И всё было нормально. Почти. Сначала он почувствовал тепло. Едва заметное, странное, не к месту. Каз нахмурился, чуть сменил позу, продолжая слушать доклад. Потом почувствовал, как ткань рубашки становится… влажной. Он замер. Очень медленно опустил взгляд. И понял. — Чёрт, — едва слышно выдохнул он. Молоко. Пятно расползалось по светлой ткани слишком заметно, слишком быстро. Это было невозможно не увидеть, если посмотреть прямо. Первым, конечно, заметил Николай. Он перестал слушать докладчика на полуслове, посмотрел на Каза, потом — на его грудь, и его лицо мгновенно изменилось. Без слов. Он тут же снял с себя камзол и, почти не привлекая внимания, наклонился к Казу. — Накинь, — тихо сказал он. — Быстро. Каз сжал челюсть. Щёки горели. Он знал, что делает это не потому, что кто-то уже смотрит. А потому что вот-вот начнут. Он молча взял камзол и накинул его на плечи, застёгивая слишком резко, слишком неловко. Доклад продолжался. Никто вроде бы не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Но Казу было всё равно. Его накрыло стыдом. Глухим, злым, унизительным. Он сидел, уставившись в карту, и чувствовал себя… слабым. Выданным. Не на своём месте. Тело снова напомнило ему, что он не машина. Не легенда. Не «Грязные Руки». А человек, у которого двое маленьких детей. Когда совет закончился и они вышли в коридор, Каз остановился. — Не смей, — сказал он резко, не глядя на Николая. — Я и не собирался смеяться, — спокойно ответил тот. — Это унизительно. Николай вздохнул. — Каз. Ты родил двух детей. Ты кормишь одного из них. Это не слабость. Каз посмотрел на него жёстко. — Для меня — слабость. Николай хотел что-то ответить, но передумал. Только мягко сказал: — Пойдём. Ты переоденешься. И вернёшься. Если хочешь. Каз помолчал. Потом кивнул. Он вернётся. Потому что он не собирался позволять телу решать за него, кто он теперь. Прошло четыре месяца, и Каз наконец смог выдохнуть. Серафим больше не требовал его каждую минуту, Алексей перестал цепляться за него, как за единственную опору в мире. Дети всё ещё были важной частью каждого дня, но жизнь перестала вращаться только вокруг их крика и сна. Каз снова начал работать. Не рывком — осторожно, упрямо, как всегда. Он вернулся к документам, к цифрам, к отчётам по казне и торговле. Долгие вечера проводил за столом, с тростью, с усталыми глазами, но с тем самым холодным, цепким вниманием, которое когда-то держало Кеттердам в страхе. Николай иногда просто стоял в дверях и смотрел на него. Ему нравилось видеть Каза таким. Снова собранным. Снова собой. В один из таких вечеров он всё-таки заговорил: — Нам нужно провести коронацию. Каз не сразу поднял голову. — Знаю. — Мы уже слишком долго тянем, — мягко сказал Николай. — Тогда ты был слишком слаб. Потом — Серафим. Потом… — Потом жизнь, — закончил за него Каз. Он отложил перо и устало потер переносицу. — Я всё ещё не в форме. Николай подошёл ближе. — Ты в порядке. Каз усмехнулся — криво. — Ланцов, я четыре месяца жил как ходячая колыбель. У меня всё ещё болит спина, я не высыпаюсь, и иногда забываю, зачем вообще встал. Это не то состояние, в котором выходят к народу. Николай сел напротив него. — Но ты и не должен быть идеальным. Ты должен быть живым. Каз посмотрел на него долгим, усталым взглядом. — Я не хочу превращать это в спектакль. — И не превратим, — сразу ответил Николай. — Сделаем всё так, как ты хочешь. Тихо. Без лишней помпы. Но… это нужно стране. И нам. Каз молчал. Он чувствовал, что Николай прав. Но внутри всё ещё было слишком много усталости. — Давай подождём ещё немного, — наконец сказал он. — Мне нужно ещё время. Николай не стал спорить. Только накрыл его руку своей. — Хорошо. Но не бесконечно. Каз кивнул. Он знал, что это не отмена. Это просто передышка. Серафиму было уже шесть месяцев. Каз впервые за долгое время начал чувствовать себя почти… нормально. Он снова работал, снова ходил на собрания, снова мог держать в голове больше одной мысли за раз. Ночи стали спокойнее, Алексей уже не требовал постоянного внимания, и жизнь наконец-то перестала быть бесконечной чередой усталости. Но появилась другая проблема. Молоко пропало. Не постепенно. Не медленно. Просто… в один день его не стало. Сначала Каз подумал, что это из-за усталости или стресса. Потом — что это временно. Но Серафим плакал, требовал есть, а Каз чувствовал только пустоту и нарастающее раздражение и тревогу. Это его по-настоящему испугало. Он слишком хорошо помнил, что значит, когда что-то идёт не так с телом — и как часто он игнорировал тревожные звоночки. Он не стал тянуть. В тот же день Каз пошёл к Жене. Она осмотрела его быстро — и сначала спокойно. Потом нахмурилась. Потом стала серьёзной. — Это не похоже на обычную усталость, — сказала она, аккуратно убирая руки. — Подожди здесь. Я вернусь с акушеркой. Каз почувствовал, как внутри что-то холодеет. — Женя, — тихо сказал он. — Скажи прямо. Она посмотрела на него слишком внимательно. — Я не уверена. Поэтому хочу перепроверить. Это было хуже любого ответа. Они вернулись вдвоём. Акушерка была пожилой, опытной женщиной с очень внимательными глазами. Осмотр длился дольше. Гораздо дольше, чем Казу хотелось. В комнате стояла тишина. Николай ждал за дверью. Когда они закончили, Женя молчала. Акушерка тоже. — Ну? — не выдержал Каз. — Я не люблю, когда со мной так. Женя глубоко вдохнула. — Каз… ты снова беременный. Мир не просто остановился. Он будто… съехал куда-то в сторону. — Что? — глухо переспросил он. — Очень ранний срок, — добавила акушерка. — Но сомнений нет. Каз смотрел на них и не мог связать мысли в слова. — Это… невозможно, — наконец выдохнул он. — Я только… я же только родил. — Именно поэтому молоко и пропало, — тихо сказала Женя. — Тело переключилось. Каз медленно сел. — Ты хочешь сказать, что… — Да, — кивнула Женя. — Ты забеременел почти сразу после родов. Тишина стала оглушающей. — Николай… — выдохнул Каз, сам не зная, что чувствует — злость, шок или истерику. — Мы ему скажем, — осторожно сказала Женя. — Но сначала… тебе нужно просто это принять. Каз закрыл лицо рукой. — Я не могу, — прошептал он. — Я просто… не могу. Это не было радостью. Это было ошеломляющее, страшное, невозможное. Он только-только начал возвращаться к себе. И его тело снова сказало: нет, ещё не сейчас. Каз был в ярости. Не той холодной, привычной злостью, которую он умел держать под контролем, а настоящей — выжженной усталостью, страхом и бессилием, смешанными в один горький, рвущий горло ком. Николай ещё ничего не знал. И именно поэтому Каз срывался на нём за всё. За каждый взгляд. За каждое прикосновение. За каждое «как ты себя чувствуешь». Он держался целый день. Потом второй. Потом просто… не смог. Это случилось вечером, когда Николай вернулся после совета — усталый, но в хорошем настроении, с тем самым спокойным выражением лица человека, который думает, что дома его ждёт тишина и покой. — Каз, — мягко сказал он, подходя ближе. — Ты сегодня почти не ел… — Не подходи ко мне. Николай остановился. — Что? — Я сказал — не подходи, — голос Каза был резким, хриплым. — Каз, что случилось? И вот тут всё рухнуло. — Что случилось?! — Каз резко повернулся к нему. — Ты серьёзно сейчас спрашиваешь?! Николай растерялся. — Я не понимаю… — Конечно, ты не понимаешь, — Каз нервно усмехнулся. — Тебе же не приходится рожать, кормить, не спать, разваливаться на части и потом… снова! Он начал ходить по комнате, хромая сильнее обычного. — Мы были близки два раза, Николай. ДВА. После родов. И вот результат. Николай побледнел. — Каз… о чём ты? Каз резко остановился и посмотрел на него так, что у Николая внутри всё сжалось. — Я снова беременный. Тишина. — Что?.. — Не делай такое лицо, — зло сказал Каз. — Не надо. Я не хочу видеть твою радость. Или твой шок. Или что там у тебя. Николай сделал шаг к нему. — Каз, подожди, это… — НЕТ! — Каз почти крикнул. — Не подходи! Не трогай меня! Он тяжело дышал. — Ты хоть понимаешь, как мне тяжело? Я только начал приходить в себя. Я только начал жить, а не выживать! Николай стоял, не зная, что сказать. — Ты специально это делаешь? — вдруг выпалил Каз. — Хочешь ещё наследников? Хочешь побольше? Чтобы я тут… — он задохнулся от злости, — чтобы я был твоим инкубатором?! — Каз, ты что говоришь… — Николай побледнел ещё сильнее. — Я устал! — сорвался Каз. — Я больше не могу! Я не машина! Я не вещь! Я не твой способ укрепить династию! Он провёл рукой по лицу, голос дрожал. — Я больше никогда не подпущу тебя к себе. Слышишь? Никогда. Мне и так тяжело. Я не выдержу ещё раз. Николай медленно подошёл ближе — осторожно, как к раненому зверю. — Каз… это не так. Я не хотел. Я не планировал. Я бы никогда… — Все вы так говорите, — глухо сказал Каз. — А потом я снова лежу и не чувствую своего тела. Он опустился на край кровати, закрыв лицо руками. — Я просто… не могу больше. Николай стоял перед ним, растерянный и разбитый. Он хотел сказать тысячу слов. Но понял, что сейчас Казу не нужны слова. Ему нужен был воздух. И время. И покой, которого у него никогда не было. Каз долго сидел один. Комната уже погрузилась в полумрак, за окнами медленно гасли огни дворца, а в нём самом всё ещё клокотала усталость — тяжёлая, вязкая, такая, от которой ноет каждая кость и даже мысли двигаются с трудом. Он злился. На Николая. На себя. На своё тело. На весь этот проклятый мир, в котором ему снова приходилось быть сильным тогда, когда сил уже не было. Но постепенно злость выгорела. Осталась только пустота и тихий, липкий страх. Каз понимал, что наговорил слишком много. Слишком больно. И что Николай… не заслужил этого. Он провёл рукой по лицу и тяжело выдохнул. Серафим наконец уснул, Алексей был с няней, в покоях стояла редкая для дворца тишина. Самое время — если не поговорить сейчас, он просто продолжит разрушать всё вокруг. Каз медленно поднялся и, опираясь на трость, пошёл в сторону кабинета. Николай был там. Он сидел за столом, но не работал. Просто смотрел в одну точку, сжимая в пальцах кольцо. Когда Каз вошёл, он поднял голову — и в его взгляде было слишком много усталости и тревоги. — Я… — Каз остановился у двери, подбирая слова. Это было непривычно сложно. — Я перегнул. Николай сразу встал. — Каз… — Подожди, — тихо, но жёстко сказал он. — Дай мне договорить. Он подошёл ближе и сел в кресло напротив, будто боялся, что если будет стоять, то просто развернётся и уйдёт. — Я не имел права говорить тебе то, что сказал, — медленно продолжил Каз. — Я был зол. И напуган. И слишком уставший. Но это не оправдание. Николай молчал, внимательно слушая. — Я не думаю, что ты хочешь сделать из меня… — он поморщился, — инструмент. Я знаю, что ты не такой. Просто… мне страшно. Я только начал снова чувствовать, что моё тело — моё. А теперь всё сначала. Он сжал пальцы. — Я не злюсь на тебя за это. Я злюсь на себя. За то, что не уследил. За то, что опять загнал себя в угол. Николай медленно подошёл и сел перед ним на корточки, осторожно, будто боялся спугнуть. — Каз, — тихо сказал он. — Я никогда, слышишь, никогда не хотел использовать тебя. Ни как короля. Ни как омегу. Ни как… что угодно ещё. Ты — мой муж. И я люблю тебя. Этого достаточно. Каз отвёл взгляд. — Я знаю. Просто иногда… слишком тяжело. Николай осторожно взял его за руку. — Мы справимся. Как всегда. Но не в одиночку. Каз молчал несколько секунд, потом тихо выдохнул: — Прости меня. Николай слабо улыбнулся и наклонился, коснувшись его лба своим. — Ты не обязан быть сильным всё время. И, впервые за этот день, Каз почувствовал, что может дышать. Прошёл ещё месяц. Жизнь наконец начала входить в более-менее ровное русло. Дети больше не требовали Каза каждую секунду — Серафим стал спокойнее, Алексей привык к тому, что внимание делится, и даже начал проводить время с няней без истерик. Впервые за долгое время у Каза появилось ощущение, что он может… выдохнуть. Он начал понемногу возвращаться к работе. Не так, как раньше — без фанатизма, без ночей без сна, — но достаточно, чтобы снова чувствовать себя собой. Николай следил за этим с тревожной внимательностью, но Каз упрямо делал вид, что всё под контролем. И, честно говоря, в этот раз так и было. Он научился останавливаться. Иногда — уходить спать днём. Иногда — просто брать Алексея за руку и идти гулять по саду, не думая о делах. Иногда — оставлять Серафима Николаю и закрываться в кабинете с книгой или отчётами, но не до изнеможения, а до усталости, после которой можно нормально уснуть. Женя, как всегда, не давала ему расслабляться слишком сильно. На очередном осмотре она долго молчала, изучая его показатели, потом вздохнула и посмотрела на него с тем самым выражением лица, которое не сулило ничего простого. — Каз, — сказала она спокойно, но серьёзно, — тебе нужно быть очень осторожным. Он поднял бровь. — Я и так осторожен. По моим меркам. — По твоим меркам — это всё ещё самоубийство, — фыркнула она. — Слушай внимательно. Для омег три беременности — это почти предел. И даже две подряд — уже редкость. То, что ты пережил, — это… — она покачала головой, — это уже почти чудо. Каз молчал. — Твоё тело сильное, да, — продолжила Женя. — Но не бесконечное. Ему нужно время. Очень много времени. — Я понял, — коротко ответил он. Она посмотрела на него внимательнее. — Я серьёзно, Каз. Если ты будешь продолжать в том же духе, ты просто сломаешь себя. Он кивнул. И правда — понял. Но когда он позже шёл по дворцовому коридору, опираясь на трость и слушая, как где-то вдали смеётся Алексей, а Серафим что-то недовольно бормочет на руках у няни, в груди вдруг стало… тихо и тепло. Он подумал о том, через что уже прошёл. О боли. О страхе. О ночах без сна. О том, как держал на руках новорождённого, боясь даже дышать. И всё равно… Всё равно не жалел. «Три — предел», — сказала Женя. Каз усмехнулся про себя. — Потерплю, — тихо пробормотал он. — Ради ещё одного чуда… я потерплю. И на этот раз в этих словах не было ни злости, ни усталого упрямства. Только спокойная, упрямая решимость человека, который уже слишком много раз выживал — и теперь точно знал, ради чего.