Король и Вор

Это оказалось сложнее, чем кто-либо из них ожидал. Гораздо сложнее. Потому что Серафим был не просто привязан к Казу. Он был привязан телом. Каз кормил его грудью. И это меняло всё. Женя сказала об этом прямо, без смягчений: — Пока ты его кормишь, он будет чувствовать тебя не просто как «папу». Ты для него — еда, тепло, безопасность и жизнь в одном лице. Он буквально настроен на тебя. Каз сидел на кровати, прижимая к себе Серафима, который мирно ел и уже начинал засыпать. — Отлично, — мрачно сказал он. — Значит, я официально превратился в мебель. — В жизненно важную, — отозвалась Женя. — И именно поэтому тебе нельзя тащить всё на себе. Николай стоял у окна и молчал. Было видно, что он зол — не на Каза, а на ситуацию. — Мы не можем просто забрать его у тебя и отдать няне, — продолжала Женя. — Он будет орать до потери дыхания. Это вредно и для него, и для тебя. — А что ты предлагаешь? — спросил Каз. Женя вздохнула. — Медленно. Очень медленно. Сначала пусть Николай держит его рядом, пока ты кормишь. Потом — пусть укачивает, пока ты сидишь рядом. Потом — пусть носит его по комнате, а ты будешь в поле зрения. И только потом — пробовать оставлять его с другими. Каз посмотрел на Николая. — Он будет против. Николай криво усмехнулся. — Я уже против. Но я согласен. Он подошёл ближе. — Я не хочу, чтобы ты падал от усталости. Каз устало прикрыл глаза. — Поздно. Серафим, будто услышав разговор, заворочался и снова вцепился в его рубашку. — Видишь? — тихо сказал Каз. — Даже во сне. Женя нахмурилась. — Ты спал два часа за трое суток. — Я жил и не в таком режиме. — Ты не был на восьмом месяце и не кормил младенца, — жёстко ответила она. — Если ты свалишься, он будет орать ещё больше. И тогда будет хуже всем. Николай сел рядом и осторожно положил руку Казу на спину. — Дай мне попробовать. Каз колебался. Потом медленно, очень неохотно, передал Серафима Николаю. Ровно на три секунды. На четвёртую Серафим открыл глаза. На пятую — начал хныкать. На шестую — заорал так, будто его снова похищают. Каз уже потянулся к нему, но Женя перехватила его руку. — Подожди. Николай стоял, прижимая ребёнка к груди, неловко, но упорно. — Тш-ш-ш… я здесь… всё хорошо… Ничего не было хорошо. Серафим выгибался, искал Казу, плакал, захлёбывался. Каз сидел, стиснув зубы. — Верни, — тихо сказал он. — Ещё немного, — попросила Женя. — Ещё минуту. — Он сейчас сорвёт себе голос. — Он не умрёт. А ты — да, если так продолжишь. Это было жестоко. Это было правильно. Через полторы минуты Николай сдался. Серафим тут же оказался у Каза и почти мгновенно успокоился, всхлипывая и утыкаясь носом в его грудь. Каз закрыл глаза. — Вот видите. Николай выглядел так, будто его ударили. — Он не признаёт никого. — Признаёт, — сказала Женя. — Просто пока ты для него — весь мир. Она посмотрела на Каза внимательно. — Но мир не должен держаться на одном человеке. Каз ничего не ответил. Он гладил Серафима по спине и думал только об одном: как долго он ещё сможет так выдержать. Это случилось ночью. Точнее — под утро. В то время, когда ночь уже не ночь, а утро ещё не утро, и человек держится только на упрямстве. Каз не спал. Серафим не спал. И, как следствие, никто не спал. Он сидел в кресле у кровати, прижимая ребёнка к груди, машинально покачиваясь вперёд-назад. Руки дрожали. Спина болела так, будто в неё вбили гвозди. Голова была тяжёлой, пустой, гудящей. Серафим то засыпал, то снова начинал хныкать, и каждый раз Каз вздрагивал, будто его били током. Николай проснулся от очередного всхлипа и сразу сел в кровати. — Дай его мне, — хрипло сказал он. — Нет, — ответил Каз слишком резко. — Каз… — Я сказал — нет. Николай встал и подошёл ближе. — Ты уже на ногах не стоишь. Каз медленно поднял на него глаза. И вдруг — сломался. — А ты думаешь, я не знаю?! Голос сорвался. Не в крик — в боль. — Я не сплю третьи сутки! У меня руки трясутся! Я сижу и считаю вдохи, чтобы не вырубиться вместе с ним! Серафим испуганно всхлипнул, но Каз даже не сразу заметил — так его накрыло. — Я думал, что после Кеттердама, после тюрьмы, после Ледового Двора я уже видел всё! — продолжал он, глухо. — Я не думал, что вот это будет самым тяжёлым. Николай молчал. — Мне почти двадцать, — сказал Каз и вдруг усмехнулся. Криво. Пусто. — А у меня двое детей. Двое. Один — ещё сам ребёнок, второй — орёт так, будто мир рушится. Он провёл рукой по лицу. — Я не железный, Ланцов. Я просто хорошо делал вид. Николай шагнул ближе. — Ты не обязан тянуть всё один. — А кто будет?! — резко бросил Каз. — Он не идёт ни к кому! Ни к няням, ни к тебе! Только ко мне! Он посмотрел на Серафима — и голос сорвался окончательно. — Я боюсь его положить. Боюсь заснуть. Боюсь, что если отпущу — он снова будет кричать, и я просто… — он замолчал, сжал зубы. — Я устал. Сильно. До пустоты. Николай осторожно положил руки ему на плечи. — Посмотри на меня. Каз не сразу, но поднял глаза. — Ты не обязан быть идеальным. Ты не обязан быть сильным всегда. Ты уже сделал больше, чем кто-либо мог. Каз выдохнул. Резко. Дёргано. — Я просто не думал, что будет так… — он сглотнул. — Я думал, я справлюсь легче. Николай тихо прижался лбом к его виску. — Ты справляешься. Просто не один. Каз закрыл глаза. И впервые за много дней — позволил себе не держаться. Каз проснулся от тишины. Это было первое, что его насторожило. Он не сразу понял, где находится. Комната была залита мягким утренним светом, шторы слегка колыхались от сквозняка, а в голове стояла странная, тяжёлая пустота — та самая, которая появляется после слишком долгого и слишком глубокого сна. Он моргнул. И только потом осознал: он спал. По-настоящему. Не урывками, не вполглаза, не в ожидании крика. Слишком долго. Каз резко сел в кровати, и мир на секунду поплыл перед глазами. — Чёрт… Тело ломило так, будто его били палками. В плечах, в пояснице, в ногах — везде. Но это была не та боль, к которой он привык. Это была усталость. Глубокая. Выжимающая. Он огляделся. Николая рядом не было. Колыбель стояла у стены — пустая. Сердце неприятно сжалось. Каз уже собирался вставать, как дверь тихо открылась, и в комнату вошёл Николай. На руках — Серафим. Тот не кричал. Не извивался. Он просто… смотрел по сторонам и что-то тихо бормотал себе под нос. — Ты жив, — сухо сказал Каз. Николай улыбнулся. — И ты тоже. Хотя я уже начал сомневаться, что тебя можно разбудить. — Который час? — Почти полдень. Каз уставился на него. — Ты что? — Ты спал больше семи часов, — спокойно сказал Николай. — И я не был самоубийцей, чтобы тебя будить. Каз медленно опустился обратно на подушки. Семь часов. Ему показалось, что он не спал столько… месяцы. А может, и больше. — Он… — начал он и кивнул на ребёнка. — Ел. Два раза. Почти не плакал. Я носил его, потом приходила няня. Потом снова я. Каз нахмурился. — И ты не разбудил меня. — Нет. Николай подошёл ближе и осторожно сел на край кровати. — Каз, ты отключился. Прямо в кресле. Я даже не стал тебя нести — побоялся разбудить. Ты выглядел так, будто ещё немного — и просто свалишься на пол. Каз закрыл глаза на секунду. Ему было… стыдно. И хорошо. Одновременно. — Он не истерил? — тихо спросил он. — Немного, когда понял, что тебя нет. Но… — Николай посмотрел на Серафима. — Потом успокоился. Видимо, всё-таки можно жить не только на твоих руках. Каз хмыкнул. — Предатель. Но в голосе не было злости. Николай протянул ему ребёнка. — Хочешь подержать? Каз осторожно взял сына. Серафим уставился на него, пару секунд изучал лицо, потом сморщился — и, к удивлению Каза, не заплакал. Просто вздохнул и уткнулся лбом ему в грудь. — Вот видишь, — тихо сказал Николай. — Он не исчезнет, если ты поспишь. Каз провёл пальцами по маленькой спине и вдруг понял, что руки больше не дрожат. Голова не гудит. И мир — не валится. — Мне… стало легче, — признался он нехотя. Николай улыбнулся. — Вот. Это называется сон. Каз посмотрел на него из-под бровей. — Если ты ещё раз не разбудишь меня, когда надо… — Я разбужу. Но только когда ты действительно будешь нужен, а не когда тебе кажется, что ты должен. Каз ничего не ответил. Он просто прижал сына ближе и впервые за долгое время почувствовал, что дышит нормально. Со временем Казу действительно стало немного легче. Не сразу. Не резко. Но день за днём тело всё-таки начало слушаться. Боль уже не накрывала внезапно, слабость отступила, дыхание стало ровнее. Он всё ещё уставал быстрее, чем раньше, но теперь хотя бы мог меняться с Николаем, мог не быть привязанным к кровати и четырём стенам. Николай следил за этим почти болезненно внимательно. Забирал у него ребёнка, если видел, что Каз устал. Заставлял ложиться, если тот слишком долго сидел за бумагами. Иногда просто молча укладывал его обратно в постель, не вступая в споры. Каз ворчал. Но не сопротивлялся так яростно, как раньше. Однако появилась другая проблема. Алексей. Сначала это выглядело просто… мило. Потом — тревожно. Потом — выматывающе. Мальчик не хотел отходить от Каза ни на шаг. Если Каз сидел — Алексей лез к нему на колени. Если Каз вставал — Алексей шёл следом. Если Каз выходил из комнаты — начиналась истерика. Он отказывался оставаться с няней. Отказывался идти к Николаю. Отказывался засыпать, если не чувствовал рядом Каза. В итоге всё дошло до того, что Алексей стал спать с ними в одной кровати. Маленькое тёплое тело прижималось к боку Каза, пальцы цеплялись за рубашку, дыхание утыкалось ему в грудь — и только тогда ребёнок успокаивался. Каз сначала пытался спорить. — Он уже не младенец, — хмуро говорил он. — Так не должно быть. Но стоило Алексею проснуться и не найти его рядом — дворец слышал это. Женя однажды просто посмотрела на них, на эту картину — Каз с ребёнком на руках, Николай рядом, — и вздохнула. — Он пахнет тобой, — сказала она просто. — Теплом. Молоком. Спокойствием. Каз нахмурился. — И? — И у Алексея проснулась та потребность, которую он не получил раньше, — мягко сказала Женя. — Ты не был рядом, когда он был совсем маленьким. Теперь он наверстывает. Эти слова ударили сильнее, чем хотелось бы. Каз молчал долго. Он знал. Конечно, знал. Он помнил, как оставил его. Как ушёл. Как выбрал выживание, сделки, войну, вместо того чтобы быть рядом. И вот теперь ребёнок держался за него так, будто боялся снова потерять. Иногда ночью Каз просыпался от того, что маленькая ладонь судорожно вцеплялась в его рубашку. И тогда он просто лежал, не шевелясь. И позволял. Вот давай эту сцену сделаем живой, тёплой и чуть-чуть смешной, но через усталость. Каз честно пытался работать. Это было его первое серьёзное возвращение в кабинет после долгого перерыва, и он намеревался провести там хотя бы пару часов, как нормальный человек, а не как… как нянька на круглосуточной смене. Проблема заключалась в том, что у него было двое детей. Серафим спал у него на руках — маленький, тёплый, сжимавший пальцами край рубашки. Алексей же категорически отказался сидеть где-либо ещё, кроме как рядом с Казом, а «рядом» в его понимании означало — на коленях. Каз сидел за столом, заваленным бумагами, с тростью, прислонённой к креслу, и пытался подписывать отчёты одной рукой. Одной. Потому что второй он держал Серафима. Алексей при этом устроился сбоку, прижавшись к его бедру, и периодически тянулся к перу, чернильнице или документам с видом человека, который считает себя полноправным участником процесса. — Нет, — автоматически сказал Каз, перехватывая маленькую руку. — Это не игрушка. Алексей обиженно насупился. Серафим во сне заворочался, тихо захныкал, и Каз тут же замер, прижимая его крепче. — Тише, — пробормотал он. — Спи. Он снова попытался вернуться к бумагам. Подпись вышла кривой. Каз раздражённо выдохнул. В этот момент Алексей всё-таки дотянулся до одной из папок и с победным видом сбросил её на пол. Бумаги разлетелись. Каз медленно закрыл глаза. — Я считаю до трёх, — сказал он очень спокойно. — И если ты сейчас не прекратишь… Алексей, конечно, не прекратил. Он засмеялся. Громко. Искренне. С тем самым смехом, против которого у Каза не было никакого оружия. Каз посмотрел на него. Потом на Серафима. Потом на бумаги на полу. И вдруг понял, что смеётся тоже. Тихо. Усталo. — Ланцов меня убьёт, — пробормотал он. Словно в подтверждение этих слов, Серафим проснулся, захныкал, а потом… начал плакать. Алексей тут же замолчал и с тревогой посмотрел на брата. Каз автоматически покачал ребёнка, прижал к груди, шепча что-то бессвязное и успокаивающее. Работа была окончательно проиграна. Когда через час вернулся Николай и увидел эту картину — Каза в кресле, заваленного бумагами, с одним ребёнком на руках и вторым, уснувшим у него на плече, — он просто остановился в дверях. И улыбнулся. — Значит, вот так ты работаешь, — сказал он. Каз даже не открыл глаза. — Заткнись, — пробормотал он. — И забери хотя бы одного. Николай подошёл, осторожно забрал Алексея. Потом — так же осторожно — Серафима. Каз открыл глаза. — Верни. Через пять минут. Иначе они начнут орать. Николай рассмеялся. — Ты уже стал их официальной любимой жертвой. Каз хмыкнул. И, если честно, совсем не возражал.