"Мастер" Бэггинс

Тропа была сырой и утомительной, дождь только что прекратился, оставив после себя промозглую сырость, въедавшуюся в кости. Бильбо Бэггинс, хоббит из уютной Шира, едва переставлял ноги, но держался. Он уже не был тем благоуханным домоседом, что сбежал из дома без платка. Он был Взломщиком. Мастером Бильбо. — Мастер Бильбо, – раздался сзади бархатный бас Балина, пока хоббит пытался перепрыгнуть через особенно коварную лужу. – Не торопитесь так. Скользко. В ваши-то годы легко растянуть сухожилие, а заживает это ой как долго. Бильбо только вздохнул, про себя. «В ваши-то годы». Ему пятьдесят один, между прочим! Совершеннолетие прошло, жизнь только началась. Но для гномов, чей возраст исчислялся сотнями лет, он, видимо, всё ещё не смышлёный подросток. За обедом, когда хоббит с жадностью накинулся на свою порцию похлёбки (путешествие пробуждало зверский аппетит), Двалин многозначительно кашлянул, глядя на него. — Медленнее, юноша. Желудок не железный. Вот были времена, когда мы в походах научились ценить каждую крошку, есть с расстановкой... А сейчас – хвать-хвать, и не почувствовать вкуса. Ничего, с опытом научишься. — Это в тебе говорит юношеский максимализм, – вставил Оин, когда Бильбо горячо поспорил с Глоином о кратчайшем пути через перевал. Глоин, к слову, спорил ещё жарче, но ему такого не говорили. Потому что ему было двести сорок два. А уж Торин... Торин Дубощит был королём без королевства, самой величественной и мрачной фигурой в отряде. И его «отеческие» наставления звучали с особой, высеченной в камне весомостью. Когда Бильбо, продрогший, неудачно попытался разжечь костёр в сыром лесу, Торин молча отстранил его, ловко сложил хворост по-другому, и через мгновение весело затрещали языки пламени. Он не улыбнулся. Он просто посмотрел на хоббита тяжёлым, проницательным взглядом. — Смотри и учись. Этому учат с детства. Но у тебя, – он сделал паузу, и в его голосе прокралась та самая, сводящая с ума терпимость старшего, – ещё вся жизнь впереди. Нагонишь. Бильбо стиснул зубы. Он хотел крикнуть, что у него за спиной пятьдесят лет весьма достойной жизни, полной книг, карт и спокойных размышлений! Но под взглядом Торина, тёмно-синим и глубоким, как горное озеро, все слова застревали в горле. И было в этом взгляде что-то ещё, что смущало хоббита ещё больше, чем снисходительность. Что-то тёплое, внимательное, почти... собственническое. А потом, вечером у костра, когда Бильбо сидел, укутавшись в одеяло, и ворчал про себя на вечно ноющие ноги, Торин подошёл и сел рядом. Так близко, что их плечи почти соприкоснулись. — Устал? – спросил король, и его голос звучал уже не как у наставника, а как у кого-то другого. Грубовато, но мягко. — Немного, – пробормотал Бильбо, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Торин протянул ему свою фляжку. — Выпей. Согреешься. Только осторожно, крепче, чем твой хоббитский эль. Их пальцы соприкоснулись. Взгляд Торина скользнул по его лицу, задержался на губах, на которых блестели капли пива. — Тебе идёт. Огонь в жилах разжигает. Бодрит. Бильбо поперхнулся. Это был флирт? Не может быть. Это Торин Дубощит, который двумя часами ранее читал ему лекцию о правильной заточке кинжала «в его возрасте»! Гномы вокруг переглядывались, некоторые усмехались в усы, но никто не удивлялся. Для них их король, суровый воин и мудрый (иногда) лидер, вальсировавший на грани между отеческой опекой и откровенным ухаживанием, был... ну, странноват, но понятен. Будь на его месте Двалин с его симпатией к эльфийке-лучнику (о которой все знали, но не говорили), он вёл бы себя похоже. Но для посторонних это зрелище было сюрреалистичным. Их первая остановка в человеческом поселении после долгого пути стала откровением. В таверне, где они ужинали, хозяин, бородатый детина, пару раз вежливо обратился к Бильбо: — Что прикажете, молодой человек? - Бильбо кивал, привычно. — Мастер Бэггинс, – поправлял его Торин, и в его голосе звучала та самая смесь гордости и снисходительности. Позже, когда Бард Лучник, спасший их от патруля, присоединился к столу, он долго и с недоумением наблюдал за картиной: седобородый, испещрённый шрамами гном-король, с видом искушённого соблазнителя подливал вина маленькому, усатому хоббиту, попутно отпуская комментарии вроде: «Не глотай так. Это хорошее вино, его нужно смаковать. Позволь, я научу тебя». И после этого жестом, полным необъяснимой нежности, поправлял ему прядь волос на лбу. Бард откашлялся. — Простите за бестактность, мистер гном, – обратился он к Торину, – но... он ваш... паж? Воспитанник? Торин нахмурился. — Это Мастер Бильбо Бэггинс. Наш Взломщик. И храбрый воин, – произнёс он так, словно представлял своего первенца на турнире. — Понимаю, – сказал Бард, не понимая ровным счётом ничего. Он посмотрел на Бильбо, на его взрослое, умное лицо с морщинками у глаз, потом на Торина, который сейчас что-то ворчал Бильбо на ухо, отчего уши хоббита залились ярко-красным. – Просто... обращение "мастер"... оно у нас, людей, обычно для... мальчиков. Юношей, не достигших зрелости. В таверне наступила тишина. Гномы замерли. Бомбур перестал жевать. Даже Торин отстранился, его брови поползли к волосам. Бильбо медленно обернулся к Барду. Его лицо было белым, как мел. — Что? – выдохнул он. — Ну... – Бард пожал плечами, чувствуя, что наткнулся на минное поле. – "Мастер" – для мальчиков. "Мистер" – для мужчин. Я просто... подумал, может, это какая-то гномья традиция так его называть, учитывая... – он запнулся, видя, как загораются глаза всего отряда гномов. Бильбо обвёл взглядом своих спутников. Балин смотрел в тарелку. Двалин делал вид, что чинит ремень. Оин и Глоин вели оживлённую беседу со стеной. А Торин... Торин смотрел на него, и в его глазах мелькнула настоящая, неподдельная паника, быстро сменившаяся привычной маской стоицизма. В голове у Бильбо всё сложилось. «В ваши-то годы». «Юношеский максимализм». «Мастер Бильбо». Вечное поучение, вечное снисхождение. Они все это время... они СТЕБАЛИСЬ над ним? Гендальф, с его первым «Мастер Бэггинс», задал тон, а они подхватили! И Торин... Торин, со своими «уроками» и «наставлениями», со своим флиртом, который теперь выглядел не как ухаживание равного, а как... как подкатывание опытного мужчины к неопытному юнцу! — Я... – голос Бильбо дрогнул от ярости и унижения. – Мне пятьдесят один год. Я пережил свою мать и отца. Я управляю целой усадьбой! Я хоббит в расцвете сил, а не... не писарёк-недоросток! Он вскочил, так что скамья заскрипела. Торин тоже поднялся, его лицо стало непроницаемым. — Бильбо... — Не "Мастер Бильбо"? – язвительно бросил хоббит, его глаза сверкали. - Что, король под горой решил взять шефство над местным подростком? Научить его жизни, а заодно и поухаживать, пока тот не дорос до понимания, как всё устроено на самом деле? Гномы заёрзали. Теперь это выходило за рамки их безобидной, как им казалось, шутки. Торин сделал шаг вперёд, и его голос прозвучал тихо, но так, что его услышали все. — Ты не понял... — О, я понял! – воскликнул Бильбо. – Понял прекрасно! Наконец-то! И он развернулся и выбежал из таверны, хлопнув дверью с такой силой, что зазвенели стёкла в окнах. В наступившей тишине Бард пробормотал: — Мне... мне, пожалуй, пора. - И ретировался. Торин стоял, сжав кулаки, глядя в пустое место, где только что сидел хоббит. Внезапно вся его королевская важность, вся эта тщательно выстроенная роль старшего мудрого покровителя, за которым так удобно было скрывать свои настоящие чувства, рассыпалась в прах. И он увидел себя со стороны: седого глупца, который пытался поучать и соблазнять одновременно, даже не удосужившись увидеть в объекте своих симпатий взрослого, сложившегося человека. — Ну что, – тихо прошипел Двалин. – Поздравляю. "Вырастешь" поймёшь, какую чушь нёс. Торин не ответил. Он просто вышел в холодную ночь, чтобы найти своего взломщика. И на этот раз разговор предстоял совсем другой. Без поучений. Без «мастеров». Только на равных. Если, конечно, Бильбо вообще захочет его слушать. — Бильбо! Холодный туман Озёрного города цеплялся за плащи и бороды, но Торин почти не чувствовал холода. В груди пылал огонь стыда и страха — страха, что он всё разрушил. Он шёл по скрипучим мосткам, и его сапоги отдавались глухим стуком, будто молот по пустой шахте. Где-то здесь должен был быть хоббит. Он нашёл его на маленьком причале, в стороне от основного движения. Бильбо сидел на краю, свесив ноги над тёмной водой, в которую падали редкие золотые искры из окон домов. Его плечи были напряжены, а спина выпрямленная в линию обиды. Торин подошёл и остановился в двух шагах. Не решаясь сесть ближе. — Я искал тебя. Бильбо не обернулся. — Поздравляю. Нашёл. Пришёл прочесть лекцию о том, как опасно в одиночку сидеть у воды в тёмное время суток? Или, может, объяснишь, что моя реакция это «юношеская вспыльчивость»? Голос хоббита был ровным, холодным, и каждое его слово резало Торина острее любого орочьего клинка. — Нет. — Торин сглотнул. Ему, говорившему перед полками, произносившему пламенные речи, сейчас не хватало слов. Простых и честных. — Я пришёл... чтобы извиниться. Бильбо наконец повернул голову. Его лицо в полумраке казалось бледным и усталым. — За что именно? За то, что все эти месяцы вы все надо мной тихо посмеивались? Или за то, что ты... — он запнулся, и в его голосе впервые прорвалась боль, — что ты смотрел на меня сверху вниз, Торин? Во всём. Даже... даже когда пытался быть ко мне ближе. — Это не было смехом, — глухо сказал Торин. Он сделал шаг вперёд и медленно, будто подходя к пугливому зверьку, опустился на причал рядом, оставив между ними почтительную дистанцию. — Для нас... для гномов... это... знак принятия. Ласка, даже. Мы так говорим с теми, о ком заботимся. Кого считаем... молодым дарованием. Многообещающим. Это сложно объяснить. — Попробуй, — сухо попросил Бильбо. Торин смотрел на воду, собирая мысли. — Наш век долог. Очень долог. Мы видим, как растут и стареют целые поколения людей и хоббитов. И когда мы встречаем кого-то... яркого. Храброго. Необычного. Как ты... мы невольно начинаем... опекать. Ограждать от ошибок, которые кажутся нам очевидными. Делиться опытом, который копили веками. И слово «мастер»... да, для других народов оно означает одно. Для нас же нечто иное. Это как... дать прозвище. «Юный Лев», «Подающий Надежды Камнерез». Оно несёт в себе не насмешку, а... надежду. И нежность. Он рискнул бросить взгляд на Бильбо. Тот слушал, не перебивая, его лицо смягчилось, но в глазах ещё тлели угольки обиды. — А твоё поведение? — спросил Бильбо тихо. — Ты поучал меня как мальчишку, а потом смотрел на меня так... так, будто я не мальчишка вовсе. Это тоже «гномья ласка»? Торин закрыл глаза. Самое трудное. — Нет. Это... это уже был только я. Моя глупость и моё смятение. — Он повернулся к Бильбо, и теперь его королевская маска треснула окончательно, обнажив усталое, смущённое лицо мужчины, который запутался в собственных чувствах. — Я видел тебя. Видел твою храбрость у троллей, твой ум в Ривенделле, твоё упрямство в горах. Я видел в тебе воина и мудреца. Но когда ты рядом... что-то щемит здесь. — Он прижал кулак к груди. — И я, старый дурак, не знал, как к тебе подойти. Как привлечь твоё внимание. И я... я выбрал самый идиотский путь. Путь «мудрого короля». Потому что это была роль, в которой я чувствовал себя уверенно. Я мог быть рядом, заботиться, говорить с тобой... и прикрывать этой ролью всё остальное. Свой интерес. Своё восхищение. Свой страх. — Страх? — переспросил Бильбо, поражённый. — Страх, — Торин кивнул. — Тебе пятьдесят. Для тебя это целая жизнь. Для меня... миг. Прекрасный, яркий миг. И я боюсь его спугнуть. Боюсь, что ты, столь юный в моих глазах, увидев мои седины и шрамы, мою тяжесть и груз лет, попросту... отшатнёшься. И потому я цеплялся за эту разницу, как утопающий за соломинку. Делал её стеной и мостом одновременно. Это было неверно. И недостойно. Недостойно тебя. Он умолк. Тишину нарушал только плеск воды да далёкие голоса с берега. Бильбо долго смотрел на него. Потом вздохнул. Длинно и устало. — Я не мальчик, Торин. И не «юное дарование». Я Бильбо Бэггинс. Тот, кто прошёл пол Средиземья, сражался с троллями и гоблинами, обхитрил Голлума и... и последовал за тобой. Не за королём. За тобой. Со всеми твоими поучениями, тяжёлыми взглядами и этой... этой нелепой, дурацкой заботой, которая, признаюсь, иногда меня бесила, но иногда... иногда и грела. Он повернулся к Торину полностью. — Если уж мы говорим о возрасте... то да, для тебя я, наверное, всегда буду немного ребёнком. Как для меня щенком будет тот, кто проживёт на десять лет меньше. Но это не значит, что мы не можем быть... — он запнулся, ища слово, — равными. Здесь. В том, что между нами. Если там действительно что-то есть. Торин замер, боясь пошевелиться, чтобы не распугать хрупкую надежду. — Есть, — выдохнул он. — Есть. Больше, чем я могу выразить. — Тогда перестань выражать это через нотации, — сказал Бильбо, и в углу его рта дрогнул подобие улыбки. — Просто... говори со мной. Как с равным. Даже если тебе кажется, что я совершаю ошибку. Предупреди разок, а потом дай мне её совершить. Это мой путь. Торин медленно кивнул. — Я попробую. Обещаю. И... — он снова сглотнул, — как мне теперь тебя называть? «Мистер Бэггинс» звучит... чужеродно. Бильбо наконец рассмеялся. Коротко, но искренне. — «Бильбо» меня вполне устраивает. Со всеми остальными титулами мы как-нибудь разберёмся. Позже. Он протянул руку, не для рукопожатия, а просто положил свою ладонь поверх мощного кулака Торина, лежавшего на дереве причала. Торин перевернул свою и осторожно, будто держа что-то хрупкое, накрыл маленькую руку хоббита своей.. Тепло от этого прикосновения разлилось по всей его груди, растопив лёд стыда. — Хорошо, — прошептал он. — Бильбо. Они сидели так в тишине, слушая, как Озёрный город засыпает вокруг них. Сзади, из-за угла таверны, послышалось сдавленное улюлюканье и приглушённый шлепок, будто кто-то треснул кого-то по затылку. — Ваша свита, — сухо заметил Бильбо, не отнимая руки. — Моя свита, — вздохнул Торин. — Которой завтра предстоит узнать, что их король отныне будет общаться со своим взломщиком без скидки на возраст. Думаю, для них это будет самым большим испытанием в нашем походе. — О, уверен, они справятся, — улыбнулся Бильбо. — У них ещё вся жизнь впереди. Вырастут - поймут. И в его голосе прозвучала такая совершенная, такая точная пародия на интонации самого Торина, что король под горой сначала остолбенел, а затем разразился тихим, глухим, искренним смехом. Смехом, в котором не было ни капли снисхождения. Только радость. И облегчение. А Бильбо, слушая этот смех, впервые за долгое время почувствовал, что его наконец-то увидели. Не мальчика, не юношу, не «мастера». А именно его. Бильбо Бэггинса. И это было куда приятнее любого, даже самого почтительного, титула.