Дежавю или...?

Пашке Шустову впервые за долгое время по-настоящему страшно. Потому что, согласитесь, сложно не испугаться, когда вам и вашей девушке сообщают, по классике, пренеприятнейшее известие, после чего она сидит почти полчаса в полном шоке, проигнорировав даже тот момент, когда вы закрываете за принёсшими это самое известие гостями дверь, а потом выдаёт тихим, но леденяще жутким голосом какую-то тираду на английском, которую вы, физик без малейшего гуманитарного таланта, понимаете ровно на треть, но явно не угадываете в ней ничего цензурного. Пашка боится хоть слово произнести, чтобы не спровоцировать ядерный взрыв. Потому что разгневанная и одновременно перепуганная Лика – взрывная волна неизмеримой силы. Если рванёт – полягут все. А ему как-то не хочется в девятнадцать лет пасть смертью храбрых, не пройдя стажировку в ФЭС, не закончив свой физфак и на ней, ходячем стихийном бедствии, не женившись. Он понимает Лику. Правда понимает. Сам чуть чаем не поперхнулся, услышав нерешительный Ленин голос, произносящий те самые слова. -Нина Зорина вернулась в Москву. И фигурирует в уголовном деле. Всё, на что у него хватило в тот момент сил – в ту же секунду накрыть своей ладонью мгновенно похолодевшую Ликину, удерживая девушку на месте. Истерика сейчас – худший советчик. Надо принять реальность такой, какая она есть, и вместе думать, что делать дальше. Только вот фразы бывшей мачехи и у него в голове до сих пор укладываться не желают. -…любовница женатого мужчины. -…его убили. -…причастность пока под вопросом. -…доказан факт шантажа. -…берегите себя. -…дайте знать, если выйдет на связь. -На связь? То есть, эта рыжая дрянь может ещё и написывать нам начать? – выдаёт Шустов вслух, прокручивая в голове недавний разговор, и это становится его главной ошибкой. Литвинова, наконец проматерившись по-английски, вдруг впадает в полное нервное оцепенение, начинает мелко дрожать и обхватывает себя руками, пытаясь согреться. -Она не могла. Не могла, не могла, - твердит одно и то же, уставившись куда-то в пустоту совершенно невменяемым взглядом, - Она не убивала. Не могла. Она дрянь, да. Но не могла. Пашке становится совсем жутко. -Конечно, не убивала. Она никого не убивала и не будет искать нас. ФЭС её найдёт, убедится в её невиновности и передаст дело о шантаже куда следует, - он ещё пытается объяснить всё любимой логически, как привык. Но, кажется, сейчас она не в состоянии прислушаться ни к каким доводам рассудка. -Она же в Мордовию с Толиком укатила, - всё тем же бесцветным голосом продолжает вещать девушка, не переставая дрожать, - Вот на кой он её отпустил? Дурак Медников, господи, дурак… Простофиля! – наконец её прорывает на настоящий плач – горький и громкий. Шустов, себя от страха не помня, мгновенно подрывается с места и прижимает эту ревущую катастрофу к себе – лишь бы в реальность вернулась наконец. А Лика всё голосит надрывно, почти воя, - Д-детский сад! Паш, это п-просто д-детский с-сад! И-из какой-то д-дурацкой истории про с-сталкера – д-до так-кого д-дошла! Ну вот к-как?! -Шшшшш, - Пашка делает всё возможное, чтобы хоть как-нибудь унять её вполне обоснованную панику, - Всё хорошо, всё будет хорошо. Нина не объявится в нашем поле зрения, Лена и Сергей просто нас предупредили, чтобы мы держали ухо востро. Мы и будем настороже. Я ни на шаг тебя от себя не отпущу, слышишь? Лика уже ничего членораздельно произнести не может – жмётся крепче, сотрясается от плача и так и не прекращает дрожать. Парень надеется, что она вот-вот успокоится, придёт в себя – но увы. Становится ясно, что без лекарства тут не обойтись. Шустов очень мягко отстраняется от неё, осторожно усаживает за стол и принимается за поиски. Опасливо покосившись на Литвинову – но та явно не в состоянии, чтобы сейчас за хозяйствование на её кухне ему по шее надавать, он открывает буфет, шарит по полкам в поисках аптечки, отчаянно надеясь найти хотя бы банальный пустырник, а лучше – корвалол. Ему везёт – корвалол в каплях в аптечке обнаруживается. Только бы она не начала сейчас руками размахивать и от помощи отказываться. К счастью, Лика всегда была более чем разумным человеком и даже сейчас, в состоянии срыва, хоть какую-то частицу контроля над собой умудряется сохранить. Послушно берёт протянутый ей стакан с растворённой в воде и пахнущей мятой жидкостью, мелкими глотками опустошает и снова принимается дрожать. Ещё бы – от таких-то нервов кого угодно озноб пробьёт. Пашка приносит из комнаты плед и заботливо накрывает им трясущуюся девушку: -Всё-всё, сейчас согреешься. Это нормально, так бывает, ты просто слишком сильно испугалась. Я рядом, - подтверждая слова делом, берёт её ледяные руки в свои, - Бедная моя, - качает головой с жалостью и нежностью, - Не бойся. Никто не будет тебе писать, звонить и тем более никуда втягивать. Ты в безопасности. Сергей приглядывает за этой Ниной в рамках расследования и ни за что не упустит. Лика безразлично кивает. Шустов понимает, что его девушка пережила сильнейший стресс, сорвавшись в истерику, и теперь ей нужно в первую очередь восстановиться. Пожалуй, он всё-таки останется у неё на ночь – без всяких непристойных намерений и прочих поползновений. Просто чтобы, не дай бог, её не довёл второй раз до ручки ночной кошмар. Лике, несмотря на всю его нежность и участие (а может быть, именно из-за этого), становится ещё паршивее. Сейчас она искренне себя презирает. Нужно быть распоследней психопаткой, чтобы так отреагировать на новости, представляющие собой, по сути, тайну следствия. Какой взрослый человек устроит в такой ситуации концерт? Только она, блоггерша, чёрт побери, недоделанная! Как Шустов ещё вообще терпит с её выходками? Почему до сих пор не сбежал? Из жалости? Маловероятно, что Нинка – даже если она и впрямь замешана в тяжком преступлении – будет искать спасения у неё. Они давно, мягко говоря, совсем не подруги: расстались – расплевались, как говорится. И даже если она и впрямь имеет отношение к смерти какого-то владельца кафе – не в этой квартире придёт убежища искать. Тогда почему она, Лика Литвинова, так неадекватно отреагировала на новость, поведанную старшей подругой и её мужем? Наверное, просто потому, что в жизни с криминальной грязью не сталкивалась – а тут знакомый, как ни крути, человек, замаячил в уголовном деле в качестве подозреваемого. И ещё потому что бессонница и тревога неутихающая жить спокойно не дают. Не к этому ли были все эти угнетающие её мысли и предчувствия последние несколько дней? -Лик, - а Паша так и сидит рядом, ладони её своими греет. Кажется, её и впрямь отпустило – снова плакать хочется, только уже не от паники, а от какого-то общего бессилия и беспомощности, - Пойдём спать? Я постелю себе хоть на полу – просто буду рядом, если что. Она всё-таки не сдерживается и снова хнычет. По-другому уже совсем: тихо, беззвучно почти. Ну а как, скажите сдержаться, когда столько всего навалилось за какие-то полчаса, а сейчас на тебя так нежно смотрят, пытаются позаботиться и предлагают пойти спать и охранять твой сон? Она совершенно не заслуживает Шустова. Категорически. Но его мягкой просьбе не подчиниться не может, следует за ним в комнату и просит Пашку помочь ей разложить диван. Если она после такого ещё оставит его спать на полу – она и впрямь последняя сволочь. Остаётся надеяться, что Нинель давно забыла, как её зовут и где она живёт…