UnStar Silence

Дверь камеры захлопнулась за его спиной с окончательным, металлическим щелчком. Не заперлась. Открылась. Павберт стоял на сером тюремном крыльце, щурясь от непривычно яркого солнца, и сжимал в лапе тонкую папку. Условно-досрочное. Хорошее поведение. Совершеннолетие В ушах ещё стоял рёв решёток и вечные переговоры, где он был не Павбертом, а "Щенком Линксли" – живой мишенью для насмешек. Шесть месяцев и семь дней. Каждый из них он проживал, стиснув зубы, готовый сломаться от глумления, вины и страха перед бесконечностью срока. Он уже смирился с мыслью, что выйдет с седой шерстью. Поэтому, когда его вдруг вызвали и сказали "ты свободен", мозг просто отказался верить. Он думал он помер. Но нет, это была реальность. Его освобождение было резким, стремительным и оглушительным. Он не обернулся. Не было никого, с кем стоило бы попрощаться. В голове, словно на повторе, гремели голоса отца, брата и сестры. Но он был рад, что уходит отсюда. Его семья ещё долго будет тлеть в условиях строгого режима. Для него же они канули в лабиринте тюрьмы. А он вышел на свободу в день своего восемнадцатилетия – ироничный подарок от государства. ... Первым делом он поехал туда – в пустыню, к тому самому домику, который когда-то был его крепостью и убежищем одновременно. Воздух внутри был спёртым и пах пылью, молоком, чуть-чуть кошачьей мятой и забвением. Он шарил по закутка́м, запихал в старый рюкзак немного одежды, огромный набор маркеров, скетчбук, ноутбук, остатки мяты, потрёпанные комиксы, потертую фотографию (он даже не взглянул, чью) и… Её. Электрогитару. FENDER SQUIER Sonic Stratocaster HT Torino Red Некогда ярко-красная, теперь покрытая пылью и одной наклейкой. Это была его любимая гитара. Это была единственная самая ценная вещь здесь. Единственное, что не ассоциировалось напрямую с болью, страхом и провалом на.. На той самой крыше... Он взял её в лапы, осторожно, как живую. Провёл пальцем по грифу. Вспомнил, как играл здесь, просто ради себя или заглушая обиду, собственный страх, скуку бесконечно счастливых и одновременно одиноких часов в дюнах. Музыка была его жизнью. "— Особняк отца" - вспомнил он слова адвоката. "— До совершеннолетия под опекой фонда. После – твоя единоличная собственность по трасту. Никто не сможет тебя выгнать" Павберт собрал полный рюкзак и хотел уже ехать в особняк, но он не смог вспомнить куда он дел свой скутер, так как его не было на месте, поэтому он заказал такси, благо деньги у него были. ... Машина остановилась у чёрных ко́ваных ворот. Таксист-пантера покосился на потрёпанный рюкзак и рысь с гитарой в лапах. Затем он посмотрел обратно на особняк, и снова на Павберта. — Пацан, ты серьёзно тут живёшь? - спросил он, впечатлённо свистнув. — Не живу, - пробурчал Павберт, расплачиваясь. — отбываю срок. Ворота бесшумно открылись. Особняк Линксли возвышался перед ним – белоснежный, холодный, огромный. Не дом. Мавзолей – Мавзолей амбиций его отца, которые рассыпались в прах. Павберт зашёл внутрь. Его шаги гулко отдались в пустом мраморном вестибюле. Всё было безупречно чисто, пахло средством для полировки и пустотой. Он осмотрелся. Роскошная мебель, дорогие картины, но не было ни одной личной вещи. Прямо как в музее или в салоне дорогого отеля. Ничего живого. Он поднялся в свою бывшую комнату – мансарда с видом на высохший фонтан. Она была стерильна. Кровать, стол, шкаф... Всё стояло на своих местах, как в каталоге. Тогда он распаковал рюкзак. Вывалил на идеально заправленное покрывало мятые футболки, комиксы, маркеры, скетчбук. Положил ноутбук на стол. Поставил гитару в футляре возле стола. Она выглядела здесь инородным телом. Грубым, живым куском его старого, сладко-горького, но настоящего мира посреди этого мёртвого великолепия. Вот и всё. Он был свободен. Он был богат. Но он не знал, что теперь делать... Чем ему теперь заниматься... Он был совершенно один в этой четырёхэтажной каменной коробке, которая звенела от тишины... Павберт подошёл к окну, глядя на идеальные газоны и такие же особняки, которые стояли вдали. Ни одного знакомого лица. Ни одной души, которой было бы до него дело. Тюрьма, по крайней мере, была полна звуков. Здесь же тишина была абсолютной и давящей... Он обернулся, взгляд упал на гитару. Он медленно встал и подошёл, открыл футляр, подключил шнур к большому и мощному комбо-усилителю, уселся на кровать, положил пальцы на лады. И ударил по струнам. Резкий, яркий, красивый и яростный звук ударил по стенам, отскочил от потолка и разнёсся по пустому пространству. Это было что-то большее, чем звук. Он играл снова и снова, всё громче, заглушая тишину, заглушая мысли, заглушая всё, что было внутри. ... Вдруг он потихоньку остановился. Пальцы горели, в ушах стоял звон, была удовлетворённая улыбка, – и по дому поползло эхо последнего аккорда. Оно было живым. Это был первый звук, который этот особняк услышал по-настоящему за год. Павберт вытер пот со лба, глядя на свою дрожащую лапу. Страх и отчаяние медленно отступали, сменяясь странным, колючим чувством. Чувством свободы. — Ладно, - мысленно произнёс он, глядя в потолок. Он положил гитару на кровать. — Раз уж я здесь заперт... Буду петь и играть, пока меня не услышат.. Или пока соседи не сдадут копам. Он не знал, как найдёт слушателя, или больше чем просто слушателя. Друга например. Вдруг, как только его телефон завибрировал от уведомления, он закатил глаза. Но тут же его уши вскочили, ему пришла идея... Он нашёл способ поиска.. Он решился.. Он решил, что будет искать друга в сети...