UnStar Silence

Адреналин – штука коварная. Он заряжает, как удар тока, заставляет мысли мчаться со скоростью света, а лапы действовать быстро, точно и без колебаний. Но когда он уходит, тело возвращает долг с чудовищными процентами. ... На следующий день после их ночного "штабного" заседания Павберт проснулся не от звука будильника или солнечного луча. Его вырвало из сна ощущением пустоты. Глухой, физической пустоты в желудке и онемения в конечностях, будто всё тело было одним сплошным синяком. На мгновение, прямо перед пробуждением, ему почудилось тёплое, тяжёлое прикосновение ладони на макушке – эхо вчерашнего жеста Ника. Но всего лишь миг – и оно растворилось, оставив после себя лишь более острое чувство опустошения... Он лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как сквозь сонную вязь проступает осознание: Он сделал это. Он, Павберт Линксли, вместе с полицейским, которого когда-то хотел убить, составил и отправил анонимное письмо-угрозу. Не ради мести, а ради… покоя... Цинизм этого поступка давил на грудную клетку тяжёлым, тупым грузом. Он стал похож на них. На семью. На отца. На брата и сестру. На Грейвза. Пусть и с "благой" целью. .. Он проверил телефон. Никаких сообщений от Ника. Статус «Кай» был офлайн. И эта тишина была хуже любой паники. Она означала ожидание. Неопределённость. Он пытался заняться чем-то – подмести пол в студии, перебрать кабели, даже попытался играть. Но пальцы были деревянными, а звук – плоским, лишённым души. Каждый щелчок выключателя, каждый скрип половицы заставлял его вздрагивать – не от страха перед Грейвзом, а от предчувствия чего-то неотвратимого, что они сами запустили в движение. ... К вечеру его начало трясти от нервного истощения. Он сидел на кухне, перед остывшей кружкой чая, и глядел в окно на закат, окрашивавший мраморные особняки напротив в кроваво-оранжевые тона. Было тихо. Слишком тихо. И в этой тишине звенел вопрос: "а что, если они ошиблись? Что если их хитрый план обернётся катастрофой для них обоих?" ... Ник, в свою очередь, погрузился в тишину иного рода. Его "перевод" в аналитическую группу оказался не просто сменой кабинета. Это был цифровой склеп. Комната без окон, заставленная серверами, где воздух был сухим и гудел низкочастотным гудением систем охлаждения. Его задача – анализ старых, "замороженных" дел с помощью новых алгоритмов. Работа монотонная, уединённая, идеальная для того, чтобы не мозолить глаза. Идеальная, чтобы копать. Он просидел за монитором восемь часов, его глаза резало от синего света, а в висках пульсировала начинающаяся мигрень. Он отслеживал цепочки транзакций, связанные с «Лунный свет Холдингс», искал любые, самые призрачные связи, которые можно было бы использовать как дальнейшие рычаги. Работа кипела, но внутри была ледяная пустота. Пустота профессионала, который делает грязную работу и уже не задаётся вопросами о морали. Он делал это для Павберта. Ради той хрупкой, невероятной связи, что возникла между ними. Но сегодня, в этом стерильном кабинете под присмотром камер, эта связь казалась чем-то далёким, почти нереальным. Как сон. .. Когда он наконец выключил компьютер, тишина комнаты стала давить на уши. Он вышел на улицу, и вечерний воздух показался слишком резким, слишком полным чужих жизней. Он сел в машину, но не завёл мотор. Просто сидел, глядя на руль, и чувствовал, как на него накатывает волна усталости – не физической, а глубинной, экзистенциальной. Он рисковал всем – карьерой, репутацией, свободой. Ради чего? Ради рысёнка с гитарой и грудой психологических травм? Логика подсказывала, что это безумие. Но какая-то другая, более древняя часть его наотрез отказывалась сдаваться. Выйдя из раздумий, он быстро достал телефон. Набрал номер. И, не дав себе передумать, нажал вызов. Павберт поднял трубку на первом же гудке. — Алло? - его голос прозвучал приглушённо, устало. — Это я... - сказал Ник. И, к своему удивлению, не нашёл ничего больше что можно было добавить. Ни отчёта, ни плана, ни подбадривания. — Всё… спокойно? - спросил Павберт после паузы. — Пока да. Никаких движений. Никакой реакции. А ты как? — Тоже. Тишина. И в этой тишине, протянутой по проводам между ними, было всё: И напряжение ожидания, и груз совершённого, и та неловкость, которая возникает, когда адреналин схлывает, и ты остаёшься наедине с человеком, видевшим тебя в самом неприглядном свете. — Я… я не могу сидеть здесь... Это просто невыносимо... - неожиданно для себя выдохнул Павберт. — Стены давят. — Я тоже... - признался Ник. Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле машины. — Архив сегодня казался особенно тесным. Пауза. Но на этот раз не неловкая. Это была пауза совместного понимания. — Хочешь… - начал Ник, колеблясь. — Хочешь, я заеду? Только… без разговоров о деле. Без всего этого. Просто… — Да! - Павберт перебил его, и в его голосе прозвучало сильное облегчение. — Пожалуйста! ... Через сорок минут Ник стоял на пороге особняка. Павберт моментально открыл дверь. Они молча кивнули друг другу, избегая прямого взгляда. Не потому что стеснялись, а потому что были слишком измотаны, чтобы поддерживать какую бы то ни было социальную мимикрию. Они прошли на кухню. Павберт машинально поставил чайник. Ник сел на барный стул, сгорбившись, положив голову на сложенные на столешнице лапы. — Чёртов архив... - пробормотал он в стол. — Там даже пыль какая-то мёртвая. — Здесь тоже. - тихо сказал Павберт, глядя, как закипает вода. — Только она мраморная. Чай был крепким, почти горьким. Они пили его молча, и это молчание наконец начало терять оттенок напряжения, становясь просто разделённой усталостью. Ник первый нарушил его, не поднимая головы: — У меня в багажнике есть пицца. Но она холодная. Хочешь, притащу? — Боже, да! - с почти религиозным чувством выдохнул Павберт. Пицца оказалась с трюфельным маслом и прошутто – нелепое сочетание роскоши и фастфуда. Они ели её прямо из коробки, стоя у кухонного острова, и это было на удивление… нормально. Просто. По-обычному. — Чем будем заниматься? - спросил Павберт, облизывая пальцы. — Не знаю... Ничем? - ответил Ник, отламывая ещё кусок. — Абсолютно ничем. Мозги почти полностью в отключке. После еды они переместились в гостиную – огромное, холодное помещение, которое Павберт обычно избегал. Ник плюхнулся на огромный диван, утопающий в подушках. Павберт сел в метре от него, скрестив ноги. — Павберт, есть телевизор? - спросил Ник, глядя в пустой камин. — Есть. Но я вообще не помню, как им пользоваться... — Да и хер с ним. Тишина снова накрыла их, но теперь она была мягкой, как одеяло. Ник закрыл глаза. Его дыхание стало ровнее. Павберт наблюдал за ним. За тем, как под шерстью на лице лиса медленно уходит напряжение, как расслабляются мышцы вокруг рта. Он выглядел моложе. Уязвимее. Без своей обычной брони из сарказма и контроля. — Спасибо. - снова сказал Павберт, уже не в первый раз, но на этот раз с другим смыслом. — За пиццу? Не за что. — Не за пиццу. Ник открыл один глаз, посмотрел на него. Потом снова закрыл. — Да ладно. Павберт откинулся на спинку дивана, глядя в высокий потолок с лепниной. В голове не было музыки. Не было планов. Не было страха. Была только усталость и это странное, тёплое чувство присутствия другого живого существа рядом, которое не требовало ничего, кроме как просто быть. — Знаешь, - тихо начал Ник, не открывая глаз. — Когда я был мелким и влипал в истории, мама не всегда читала нотации. Иногда она просто садилась рядом, брала мою лапу в свои и молча сидела. Пока я не засыпал. Это было лучше любых слов. ^^ Павберт посмотрел на него. Потом медленно, осторожно, как сапёр, разминирующий поле, вытянул ногу и легонько ткнул ею в бок Ника. — Кхм.. Хэй. — М? — А ну-ка, двигайся. Ник приоткрыл глаз и уловил жест. Молча, не глядя, он подвинулся на полметра ближе, пока их плечи не соприкоснулись. Он не обнимал его. Он просто был рядом. Тёплый, живой и реальный. Павберт закрыл глаза. Запах Ника – теперь смешанный с запахом пиццы и джинсовой ткани – заменил собой запах страха и одиночества. Он чувствовал его тепло и слушал его дыхание, ровное и глубокое, и своё собственное, которое постепенно подстраивалось под этот ритм. Наконец, впервые за долгие годы, и возможно, за всю жизнь, он чувствовал себя не одиноким в своей усталости. Не одиноким в этом огромном, холодном доме. Ник первым погрузился в неглубокий, тревожный сон. Его голова бессильно склонилась, касаясь плеча Павберта. И Павберт не стал его будить. Он просто сидел, чувствуя этот вес, и смотрел в темноту за окнами. Но сидеть вертикально становилось невыносимо. Усталость валила с ног. Осторожно, чтобы точно не разбудить Ника, Павберт сдвинулся глубже в диван и прилёг на спину, устроив голову на подушке. Но Ник, всё ещё во сне, бессознательно потянулся за теплом и, не открывая глаз, пристроился рядом, прижавшись ухом и щекой к его животу, как большой, уставший кот. Павберт почувствовал, как тёплый вес головы Ника лёг на него, а его собственная лапа оказалась рядом с рыжим затылком лиса. Это было неловко, тепло, мило и до глупости уютно. Павберт не стал его поправлять. Он просто положил лапу на подушку рядом с головой Ника, чувствуя сквозь шерсть на тыльной стороне лапы его тёплое, ровное и глубокое дыхание. Внутри не было ни мыслей, ни мелодий. Только тяжёлая, тёплая волна покоя, накатывавшая из точки соприкосновения и растекавшаяся по всему телу, смывая остатки дрожи и страха. За окнами давно стемнело. В огромной гостиной царила тишина, нарушаемая только их синхронизирующимся дыханием и далёким гулом города. Тишина без сигнала бедствия. Тишина покоя. Хрупкая, временная, драгоценная. Павберт больше не боролся со сном. Он позволил ему накрыть себя с головой, унося в тёмные, безопасные воды, где не было ни Грейвза, ни архива, ни писем – только твёрдое и живое тепло, прижатое к животу. И впервые за много ночей ему не хотелось, чтобы это состояние когда-нибудь заканчивалось... ^^