UnStar Silence

Планы студии, те самые чертежи, что Ник привёз на следующий день, оказались не схематичными набросками, а профессиональными, подробными архитектурными эскизами. Он разложил их на огромном обеденном столе в особняке, и Павберт водил пальцами по линиям, обозначающим звукоизоляцию, вентиляцию, коммуникации. Это было ошеломляюще реально. Это пахло будущим. Будущим, в котором особняк Линксли наконец обретёт голос, и не один. — ...Подрядчики – люди моего старого… знакомого, - туманно пояснил Ник, тыкая в спецификацию материалов. — Они работают тихо, берут дорого, но вопросов не задают. Начать можем через две недели, если ты согласуешь доступ. Деньги… - он посмотрел на Павберта. — Твои фонды трогать рискованно. Но у меня есть некие… отложенные активы. С прошлой жизни. Их можно легализовать под этот проект. — Ты вложишь свои деньги? В мой дом?.. - Павберт не мог в это поверить. — Не совсем в твой дом. А в нашу студию, - поправил Ник. — И это не благотворительность. Это инвестиция. В "UnStar Silence". В дело. - Он сказал это деловито, но в его глазах горел тот же азартный огонёк, что и при планировании операции против Грейвза. Это был его способ строить, а не разрушать. ... Они просидели за чертежами до глубокой ночи, обсуждая акустику, расположение аппаратуры, даже придумали название для будущей студии – "Укрытие" (The Shelter). Всё казалось возможным. Хрупкое равновесие последних дней начало кристаллизоваться во что‑то прочное, осязаемое. Павберт лёг спать с непривычным чувством лёгкости в груди, как будто кто‑то вынул оттуда многолетний камень и положил на его место тёплую, живую гальку. Но... Но кризис пришёл, как всегда, с утра и в самой будничной, оттого более жуткой форме. Ник позвонил в восемь, его голос в трубке был неестественно ровным, металлическим – тем самым "служебным" тоном, который Павберт научился распознавать и глубоко ненавидеть. — Павберт. Включи локальные новости. Канал семь. — Ник... Что случилось? — Включи. И... не делай ничего. Не пиши, не звони никому. Понял меня? — Да... Хорошо... Щелчок. Павберт, с леденящей душу предчувствием, нащупал пульт. На экране плазмы в гостиной, встроенной в мраморную стену, сидела улыбающаяся ведущая‑лама. За её спиной – фотография Ника в форме. Не та, что была в «Шёпоте», а более свежая, с какого‑то официального мероприятия. Рядом – размытый кадр, но достаточно чёткий, чтобы узнать: Это они у ворот особняка в ту самую ночь после «Бронко». Ник в своей машине, окно опущено, он смотрит куда‑то в сторону дома. Кадр был обрезан так, что самого Павберта не было видно, но контекст был ясен как день: офицер Уайлд у особняка Линксли. Ночью. * —…поступают тревожные сигналы о возможном злоупотреблении служебным положением, - вещал голос за кадром. — Речь идёт о сотруднике департамента, уже привлекавшем внимание в связи с историей семьи Линксли. Теперь же появляются вопросы о характере его частных визитов в частное владение лица, связанного с громким уголовным делом. В департаменте заявили, что будут проводить внутреннюю проверку по всем правилам…* Он почувствовал, как внутри что‑то хрустнуло – будто кто‑то наступил на тонкую стеклянную перемычку, державшую его последние дни на плаву. Павберт выключил звук. Рука неимоверно дрожала. Его глаза прилипли к замершему на экране кадру: Ник, пойманный в луч света, с лицом уставшим и беззащитным. Это было не просто давление. Это была установка. Кто‑то не просто следил. Кто‑то ждал момента, чтобы нанести удар. И выбрал его сейчас, когда у них появился первый проблеск надежды, первый реальный план... Вдруг телефон Павберта завибрировал. Звонок. Но не от Ника. А от незнакомого номера. Павберт сквозь дрожь ответил. — Алло? - голос Павберта прозвучал хрипло. — Господин Линксли? - тот самый гладкий, профессиональный голос. Грейвз. — Прошу прощения за беспокойство так рано. Мне стало известно о некоторых… публикациях. Крайне неприятных. Мой клиент, ваш отец, глубоко озабочен... - голос Грейвза был безупречно вежливым – и от этого ещё более ледяным. — …Он считает, что подобные связи лишь подтверждают его опасения о вашей… неспособности здраво оценивать риски. В свете этого он настаивает на ускорении пересмотра некоторых финансовых договорённостей. Для вашей же защиты, разумеется. Павберт слушал, и ярость, знакомая, слепая, начала подниматься по пищеводу большим и горьким комом. Они били по Нику... А Грейвз использовал это, чтобы затянуть удавку на его шее. На шее Павберта. — Это была случайная встреча... - выдавил он. — О, я верю, - с лёгкой насмешкой в голосе парировал барсук. — Но суд общественности, увы, редко руководствуется верой… Павберт не выдержал и швырнул телефон на диван. Он стоял посреди гостиной, и стены, которые только вчера казались границами будущей студии, снова сомкнулись вокруг него, как стенки каменного мешка. Он всё испортил. Своим существованием, своим желанием близости, своей надеждой. Он был проклятием. Как и предсказывал его отец. Любой, кто к нему приближался, получал пулю. Или, что хуже, карьерную петлю. Он снова стал тем, кем долго боялся быть – источником беды... Старый демон, сидевший в нём годами, поднял голову и заговорил начистоту: "Беги. Оттолкни его. Разорви всё. Это единственный способ его спасти. Ты – яд. Ты – ошибка. Ты – Линксли". Он схватился за голову, пытаясь заглушить этот голос. Но он звучал в унисон с голосом Грейвза, с голосом диктора новостей. Хор осуждения. Телефон снова завибрировал. Ник. Павберт посмотрел на экран, на знакомое имя. Его лапа тянулась к нему - и отшатывалась. Пальцы дрогнули над экраном - и опустились, будто стали свинцовыми. Если он возьмёт трубку, он втянет Ника в своё болото ещё глубже. Если не возьмёт… он предаст их договор о честности. Он сдастся... Но увы, демон победил. Павберт отвернулся, оставив телефон звонить. Он не мог... Не мог слышать сейчас его голос. Не мог быть причиной ещё большего падения. Он заперся в студии. Он сидел на полу, обхватив голову руками, и слушал, как в тишине особняка звенит его собственное, предательское сердце. Они были так близко... Так близко к чему‑то настоящему... А теперь… теперь он должен был выбрать. Между своим призрачным счастьем и реальным благополучием Ника. И выбор, уродливый и очевидный, медленно, как нож, вонзался ему в грудь. ... В департаменте Ник, положив трубку после пятого безответного звонка, медленно вытер ладонью лицо. Он смотрел на экран, где снова и снова всплывало одно и то же имя, и коротко, глухо выдохнул: — Блять... Не громко. Не в злости. А так, как ругаются те, кто понял: случилось именно то, чего они боялись. Предсказуемо. Павберт ушёл в себя. В крепость страха и вины. На столе перед ним лежал официальный запрос из отдела внутренних расследований. Явка "для беседы" через три часа. Его карьера висела на волоске. Но это было не главное. Главное было в той тишине, что звучала в трубке после гудков. Та самая, мёртвая тишина отчаяния, которую он слышал когда‑то... И он знал – если он сейчас не прорвётся сквозь неё, не прорвётся сквозь стены, которые Павберт снова начал возводить вокруг себя, то потеряет его... Не для карьеры. Для себя. Навсегда. Он больше не собирался ждать, пока мир решит за него, что ему важно. Он встал, отшвырнув стул. Планы, чертежи, осторожные шаги – всё это было прекрасно, пока мир играл по условным правилам. Но мир перешёл в наступление. А значит, и им пора забыть про осторожность. Пора защищать то, что важно. Не бумажками и хитрыми схемами. Прямым действием. Он послал короткое, ёмкое сообщение на тот самый, аварийный номер, который хранил для крайних случаев. Всего два слова: "Костер горит." Потом взял ключи и вышел из кабинета, не оглядываясь на косые взгляды коллег. У него было три часа. До допроса. До точки невозврата. И он потратит их не на подготовку оправданий. Он потратит их на штурм. Штурм особняка Линксли. И штурм крепости в голове у Павберта. Потому что некоторые вещи стоят того, чтобы сжечь за собой все мосты. Даже если имя этому огню – скандал, позор и крах карьеры.