UnStar Silence

Утро было каким-то... Неправильным что-ли? Не тревожным, не тяжёлым как раньше – просто… пустым. Тишина в доме стояла такая, будто стены сами прислушивались к его дыханию, будто воздух, обычно наполненный звуками их совместных движений, теперь застыл и ждал, что он сделает дальше. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах, лежал на полу холодной, пыльной дорожкой, а не тёплым пятном. Павберт проснулся резко, как будто кто‑то выдернул его из сна за шкирку. Сердце колотилось чуть быстрее, чем обычно, и где‑то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Он лежал на спине, смотрел в потолок, в маленькую трещину, которую знал наизусть, и пытался понять, что именно не так. Одеяло казалось слишком тяжёлым, простыня – шершавой и чужой. И только через несколько секунд, когда сознание наконец выплыло из липких остатков сна, он вспомнил: Ника нет рядом. Он не ночевал здесь. Он не пришёл вчера, как обещал. Он написал поздно вечером, уже за полночь: "— Павберт. Я не успеваю к тебе. У меня тут какой-то завал. Но завтра точно буду. Я Обещаю. Гарантирую" Сообщение было каким-то сухим, казённым, лишённым даже намёка на его обычную теплоту. Павберт перечитал его столько раз, что мог бы воспроизвести шрифтом и разметкой, с каждым прочтением всё глубже ощущая, как что‑то внутри поджимается в холодный, тревожный комок. Но сейчас, проснувшись, он первым делом вспомнил не это. Он вспомнил поцелуй. Вчерашний – тихий, медленный, тёплый и приятный. Без спешки. Без паники. Без того, что обычно давило на них обоих, как тяжёлый пресс. Он вспомнил точное давление губ Ника – не давящее, а принимающее. Вспомнил, как тот держал его за щёку, большой палец осторожно водил по скуле, мягкая подушечка скользила по довольно короткой шерсти, оставляя за собой след из большого количества мурашек. Вспомнил, как дышал рядом – ровно, глубже обычного, будто пытаясь забрать в себя его запах. Как смотрел – так, будто видел его насквозь, все трещины и страхи, но не пугался увиденного, а просто отмечал, как геолог отмечает слои породы, с которых начинается новое месторождение. И от этих воспоминаний внутри поднялась тёплая волна, медленная и густая, как расплавленный янтарь. Она разлилась от грудной клетки к животу, к кончикам пальцев, согревая изнутри. Такая тёплая и приятная, что он даже улыбнулся – мягко, по‑детски, почти глупо, в пустоту потолка. А потом мозг, как чёткий компьютер, выдал второе воспоминание-факт: Сегодня Ник останется на ночь. С ним. Точно останется. Гарантированно. Ник обещал. И вот тут сознание сделало резкий, нелогичный щелк, перескочив с воспоминаний на проекцию будущего. Тихий вечер. Тёплый свет лампы. Присутствие другого живого существа в пространстве его спальни. ^^ — Чем… мы будем заниматься… всю ночь? - пробормотал Павберт в тишину, и его голос прозвучал хрипло. И в голову, минуя все фильтры, ворвалась картинка. Слишком яркая. Слишком необычная для него. Слишком взрослая. Слишком… откровенная. Не просто объятия или поцелуи, а что‑то более конкретное, осязаемое, построенное на тысяче мелких деталей, которые он замечал раньше: ширина плеч, сила рук, текстура шерсти на груди, низкий тембр утреннего голоса. И мозг, прекрасный предатель, сложил пазл мгновенно. Он подумал о том самом... Сначала – просто образ Ника, стоящего в дверном проёме его комнаты. Но не в куртке и джинсах. А… в том, в чём спят. Или не спят вовсе. Мозг, отличный предатель, сразу же стёр всю лишнюю ткань... Перед внутренним взором Павберта возник торс. Не абстрактный, а очень конкретный: широкая грудная клетка, покрытая той самой густой, рыжевато-медной шерстью, которую он видел только мельком, когда Ник расстёгивал воротник. Шерсть, которая наверняка была немного жёсткой у плеч и мягкой, как пух, ниже, на животе. Шрамы и родинки, которые он мог бы изучать часами, как карту местности. Тёплый запах кожи, кофе и лаванды. А потом мысленный взгляд, против воли, рванулся ниже пояса. И тут всё стало расплывчатым, смутным, потому что детали здесь Павберт уже не знал, ему приходилось додумывать. И от этого становилось в сто раз хуже. Воображение, подпитанное случайными обрывочными знаниями, обрывками из интернета и собственным диким любопытством, выдало общую идею. Идею силы, скрытой под тканью. Идею веса, тепла, другой текстуры кожи… Он представил, как бы это могло быть – прикоснуться лапой туда... Не для чего-то конкретного, а просто… чтобы ощутить. Чтобы узнать. Жарко? Прохладно? Большой или Маленький? Какой на ощупь? Гладкий или твёрдый? Его собственная ладонь вспотела при этой мысли. И самое ужасное – мозг не остановился на статичной картинке. Он смонтировал движение. Собственное движение... Как он, Павберт, мог бы прижаться к этому торсу всей грудью, уткнуться лицом в эту шерсть, вдохнуть полной грудью. Как его лапы могли бы скользить по торсу, вниз, ниже талии, цепляясь за... Или не цепляясь… Как Ник мог бы вздохнуть – резко, через зубы – и его сильные лапы могли бы на… "БЛЯТЬ!... СТОП!!!" – закричала какая-то здоровая часть сознания. Но было уже очень поздно. Тело уже отреагировало на эти мысли так же ясно, как на реальный поцелуй. Внизу живота возникло очень тёплое и плотное напряжение, пульсирующее в такт бешеному сердцу. Чувство одновременно захватывающее и постыдное... Он почувствовал себя грязным, вуайеристом в собственной голове, который подглядывает за кем-то, кто даже не подозревает... Павберт покраснел так резко и жарко, что уши загорелись, а щёки будто обдали паром. Он почувствовал этот жар физически, как прилив лихорадки, и резко сжал бёдра, пытаясь подавить непрошенную реакцию собственного тела. — Бляять… о не, нет, нет же... - он закрыл лицо лапами, вжался в подушку, пытаясь спрятаться от самого себя. Шерсть на ладонях пахла немного пылью и сном, а в голове всё ещё стояла навязчивая, яркая картинка – силуэт против света лампы, лишённый всяких приличий. — Павберт, блять... Не думай об этом. Не думай. Не... думай… Но мозг, разбуженный и напуганный собственной смелостью, уже думал. И чем больше он пытался зажать его в тиски запрета, тем живее и подробнее становились образы. Они возникали обрывками, как кадры из чужой, порнографии, где он был главным героем, и это было невыносимо стыдно и… почему-то ебать как интересно. ...Тепло внизу живота пульсировало, настойчивое и требовательное. Сначала Павберт надеялся, что это просто смущение, которое рассосётся, если не думать. Но оно не рассасывалось. Оно наоборот... уплотнялось. Он невольно пошевелился на кровати, и трение простыни вызвало короткую, острую вспышку совершенно нового ощущения – не боли, а чего-то щекотного, электрического, что заставило его задержать дыхание. Он замер на секунду, а потом тихо, вслух, выдавил из себя: — Нихуя себе... Привет, физиология и... влечение? Последнее слово прозвучало сомнительно, растерянно, будто он пробовал его на вкус и не был уверен, что применяет правильно. Но факт налицо – точнее, под одеялом. — Вы очень вовремя... Сарказм не спас от накатившей следом волны паники. Он опустил взгляд, и там, в самом центре беспорядка, уже намечался недвусмысленный бугорок. Чёткий, заметный, искажающий складки ткани. Его собственное тело предало его с первой же картинки в голове. Явно, наглядно, по-взрослому. "Если сейчас войдёт Ник... Если он увидит ЭТО..." Он с силой, почти яростью, потёр ладонями лицо, смазывая по щекам выступившую от стыда влагу. И тут он вспомнил нечто важное. От Ника. "Начни писать новую песенку. Про утро после бури". Он резко натянул одеяло до подбородка, создавая баррикаду, хоть и в комнате никого не было. "Музыка" – заставил он себя подумать с железной, почти истеричной чёткостью. "Аккорды. Ноты. Биты. Всё, что угодно, только не... ЭТО. Не этот идиотский рельеф под тканью". Он глубоко вдохнул, поднялся с кровати, и босые ноги коснулись холодного паркета. Этот холод совсем немного отрезвил, вернул к реальности. Он плюхнулся перед монитором, и странным образом это живое, стыдное напряжение начало медленно трансформироваться в другое – в то самое сфокусированное, нервное, безопасное напряжение перед творчеством. Он сидел неестественно прямо, отодвинувшись от стола, и часть его мозга дежурила, прислушиваясь к утихающему, но не исчезнувшему полностью сигналу снизу. Физическому напоминанию о том, что Ник для него – не просто друг и не просто партнёр. А куда больше. И его тело это знает куда лучше и раньше, чем его собственная голова. ^^ ... Но прежде чем писать музыку, Павберт вспомнил кое-что что ещё. Крышка щёлкнула, экран вспыхнул холодным голубым светом, от которого глаза сразу защипало. Этот свет выхватывал из полумрака комнаты только края стола, руку, клавиатуру, создавая маленький, стерильный мирок. Он зашёл на форум. Тот самый, где когда‑то выкладывал свои первые, робкие треки, дрожащей лапой нажимая "отправить". Где его большинство не понимали, а комментарии были похожи на тычки тупой палкой. Где он чувствовал себя пустым местом, цифрой в списке, шумом на фоне. Теперь он смотрел на других. Не как соперник или ценитель, а как… искатель. Как Ник сказал – "чувствуешь таких зверей". Он листал ленту, механически щёлкая колёсиком мыши. Слушал тридцатисекундные фрагменты – кричащий металл, наигранный рэп, бездушный электронный бит. Читал комментарии – "огонь", "отстой", "норм". Смотрел на аватарки, на ники, пытаясь угадать за ними живую личность, которая пишет музыку так, будто боится, что его услышат, и ещё больше боится, что не услышат никогда. И вдруг – «Dustline». Тот самый ник, который он замечал раньше в тихих уголках форума, в темах с названиями вроде «просто поделиться». Треки – тихие, как дыхание в подушку ночью. Сырые, как рана, которую ещё не успели затянуть коростой. Честные, как исповедь, сказанная вслух пустой комнате. Павберт включил последний трек, надев наушники. Мир снаружи исчез. Тихий шёпот синта, похожий на помехи от далёкой звезды. Сломанный, спотыкающийся ритм, будто сердцебиение после паники. Голос, обработанный до неузнаваемости, который так и не решился стать настоящим голосом, спрятался за слоями эффектов. Он слушал и чувствовал, как внутри что‑то откликается тихим, болезненным эхом. Как будто смотрел на себя в кривое зеркало – только младше, испуганнее и потеряннее. Тот же страх быть неправильным. Та же тоска по хоть какому‑нибудь "месту". Он открыл личные сообщения и палец завис над клавиатурой. Что сказать? "Я тебя понимаю"? Это звучало бы как ложь. "Твоя музыка класс"? А это звучало бы как пустая формальность. Он написал, стирая и снова набирая слова: "Привет. Я видел твои треки. Хочу поговорить." Просто. Без сантиментов. Без давления. Он нажал "отправить". И сразу сердце ушло в пятки, в холодные ступни, прилипшие к полу. В животе ещё больше скрутило от нелепого, дикого страха. — Зачем я это сделал… - прошептал он в тишину наушников, где всё ещё тихо звенел финал трека «dustline». Но сообщение уже ушло. Оно уже жило в сети, его нельзя было вернуть или удалить у всех. И это был его первый шаг. Не в музыке. В чём‑то другом, более важном и пугающем. .. Он закрыл форум, свёрнул вкладку, будто пряча улику. Открыл программу для записи. Знакомый интерфейс, сетка треков, привычные иконки – здесь он был хозяином, здесь всё подчинялось его воле. Пустой проект. Пустая тишина, которую теперь нужно было наполнить не болью, а… тишиной другого рода. "Тишиной после бури". Он начал с бита – не привычного жёсткого ломаного, а мягкого, ровного, как глубокое, спокойное дыхание спящего рядом. Каждый удар лежал в такт его собственному, нарочно замедленному пульсу. Потом Павберт взял электрогитару. Инструмент был холодным и каким-то неживым в лапах. Пальцы дрожали, отказываясь слушаться, но он заставил их, стиснув зубы, сыграть простой, чистый аккорд. Без перегруза, который раньше был его броней. Без грязи и искажений, в которых так удобно было прятаться. Чисто. Тепло. Прямо, как струна, натянутая в солнечный луч. Как Ник и просил. Как он хотел. Он добал мелодию – одну-единственную, плавную нисходящую фразу, которая закольцовывалась сама на себе, как объятие. Потом эффект – лёгкий, как утренний туман, ревербератор, растягивающий звук в пространстве. Ещё один – тонкий дилэй, откликающийся эхом, как отклик в пустом зале. И ещё – едва уловимое вибрато, дрожь, которая делала звук живым, дышащим. И когда последний звук лёг на своё место в аранжировке, идеально вписавшись в паузу – он откинул голову назад, упёрся затылком в спинку кресла и улыбнулся в потолок. Улыбка была усталой, но настоящей, без дрожи. — Готово… - выдохнул он, и выдох получился долгим, снимающим напряжение. Его часть закончена. Успешно. А вот часть Ника – ещё нет. Всё ещё где‑то там, в чужом, враждебном мире бумаг, кабинетов и ледяных взглядов. ^^ Он сидел так ещё с минуту, наслаждаясь тишиной после творческого шума, и вдруг вспомнил. Вспомнил про тот утренний дискомфорт, про панику, про одеяло, натянутое до подбородка. Он осторожно, будто проверяя мину на разминировании, обратил внимание на низ живота. Там было тихо. Тепло рассеялось, напряжение растворилось, оставив после себя лишь привычную, нейтральную усталость в мышцах. Никакого бугорка, никакого назойливого пульса. Только ровное, спокойное дыхание и ощущение выполненной работы. Тело, получив свою порцию адреналина и концентрации в творчестве, наконец-то сдалось и успокоилось. На него накатило странное облегчение, смешанное с лёгкой иронией. "— Сработало." - подумал он. "— Музыка победила биологию. Пока что...". Но где-то в глубине, под рёбрами, щемяще кольнуло предчувствие: Это не навсегда. Это всего лишь перемирие. Как только в поле зрения снова окажется источник этих мыслей, всё может начаться заново. И, возможно, с ещё большей силой. ^^ Вдруг живот предательски заурчал, напоминая, что с утра во рту не было ни крошки. Музыка не могла заменить еду, как не могла заменить присутствие. Он встал и пошёл на кухню, его шаги гулко отдавались в пустом доме... ... Вечер подкрался незаметно, крадя краски за окном, окрашивая комнату в сизые, потом в свинцово-серые, а потом и в чёрные тона. Телефон лежал на столе – мёртвый, холодный, молчаливый кусок металла и стекла. Павберт подходил к нему раз в пятнадцать минут, касался экрана, чтобы он вспыхнул пустым сиянием, но уведомлений не было. Только время, неумолимое и равнодушное. Павберт ходил по дому большими, неторопливыми кругами, как маятник. Смотрел в окно, где уже ничего не было видно, кроме смутного отражения комнаты и своего собственного бледного лица. Слушал тишину, которая раньше давила и "убивала" его, а теперь просто зияла пустотой, ожиданием. Плюхался на диван, погружаясь в его мягкие, пожирающие объятия. Вставал, потому что сидеть было невыносимо. Снова плюхался. И снова вставал. Кругами. Как зверь в клетке, который выучил каждый её сантиметр и теперь бессильно бьётся в невидимые стены ритуала. Он смотрел на телефон. Но тот молчал, и это молчание становилось громче любого звука. Он знал, что Ник сильный. Знал, что Ник умный. Знал, что Ник умеет держать удар. Знал, что Ник не из тех, кто ломается просто так. Но внутри, под рёбрами, жила и пульсировала тёмная, липкая мысль: "А что если он не вернётся?" Не потому, что не захочет. А потому, что не сможет... Потому что там... в том мире, есть силы, которые могут просто стереть, раздавить, сделать так, чтобы зверь исчез. И от него останется только молчание... Он сжал лапы в кулаки, ощутив, как когти впиваются в мягкие подушечки. Глубоко вдохнул. Повернулся к дивану, готовясь к очередному бессмысленному плюху. И вдруг входная дверь внизу хлопнула так громко, резко и небрежно, что весь старый дом вздрогнул, зазвенели стёкла в окнах. Павберт подпрыгнул на месте, как будто его ударило током, сердце рванулось в горло, перекрывая дыхание. Он потерял равновесие и рухнул на диван, но неловко, боком, так что ребро больно стукнулось о деревянный подлокотник, а голова неприятно откинулась. — Ай... блять. – он проматерился, потёр щёку, куда ударился, и медленно поднялся. Он поднял взгляд – и увидел Ника. Ник стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, как будто без этой опоры он бы рухнул. Уставший до того, что за этим словом уже не было смысла. Но живой. Живой, и это было главное. Шерсть на плечах и голове была взъерошена, будто он много раз проводил по ней лапами в отчаянии или ярости. Куртка висела мешком, одна штанина была заправлена в ботинок не до конца. Дыхание было тяжёлым, неровным, будто он прошёл не по улице, а через бетонную стену, плечом проламывая её. Но главное – глаза. В глазах, обычно таких собранных и острых, теперь отражалось целое море чувств, накативших за день: Усталость, опустошающая, как после долгого боя; тепло, которое вспыхивало, как только он встретился взглядом с Павбертом; сталь – закалённая, готовая к новым ударам; И самое явное – глубинное, приятное облегчение от того, что он наконец здесь, рядом с тем, кто ему… нравится. Он бы, конечно, съёжился от этого слова, нашел бы другое – "нужен", "важен", "близок". Но по тому, как он смотрел, это было именно "нравится". И он этого дико боялся, но уже не мог и не хотел прятать. Павберт почувствовал, как внутри что‑то резко сжалось – не от страха, а от внезапной, обжигающей честности этого взгляда. Его пробирало до дрожи. — Первый шаг выполнен… - сказал Ник тихо, хрипло, но очень прямо, без намёков. Он говорил, глядя Павберту в глаза, будто отчитываясь перед единственным, кто имеет право на этот отчёт. — Они приняли условия. Павберт сел на диван, облегчённо выдохнув. Воздух наконец-то пошёл в лёгкие. Он просто кивнул, не в силах пока что произнести ни слова. Ник снял куртку – движение было медленным, будто суставы заржавели. Бросил её на стул, где она повисла бесформенным тёмным пятном. Положил рядом чёрную, потрёпанную сумку. И провёл лапой по морде – долгим, усталым движением, снизу вверх, будто пытаясь стереть не просто пыль города, а целый слой чужих взглядов, фальшивых улыбок, холодного давления. Смахнуть эту грязь дня. Потом, снова вздохнув, подошёл ближе. Его ботинки тяжело ступали по паркету. — Павберт… прости, что не смог приехать вчера. Я был очень занят… - он говорил устало, но тепло, и в этой теплоте была извинение, которого он никогда не произнесёт вслух. — Кстати… ты справился тут один? Не развалился? — Да - слишком быстро, почти выпалив, сказал Павберт, и тут же покраснел, вспомнив свои утренние панические... картинки. — То есть… справился. Ник кивнул, не спуская с него глаз, будто проверяя на вшивость, и, кажется, что‑то прочитал на его раскрасневшейся мордочке. Подошёл ещё ближе, на расстояние вытянутой руки. И затем медленно, давая время отпрянуть, положил свою большую, тяжёлую лапу ему на правое плечо. Не похлопал, не потрепал, а именно положил – медленно, уверенно, ощутимо. — Я обещал, что приеду... – сказал он, и в голосе не было пафоса, только констатация железного факта. — ...И вот. Я здесь. Павберт выдохнул ещё раз, и на этот раз выдох вышел с лёгкой дрожью. И только сейчас понял, что почти всё это время, с момента хлопка двери, он почти не дышал, замер в состоянии дикого ожидания. ^^ Тело Павберта, только что начавшее расслабляться, снова зажалось в тиски. Не от страха теперь — а от чего-то другого. От того самого предчувствия, которое кольнуло его днём. Бедро Ника почти касалось его бедра, и этот дюйм воздуха казался раскалённым. Он почувствовал, как по низу живота, глухо и упрямо, растекается знакомое тепло, на этот раз приправленное острым, почти паническим стыдом. "Не сейчас... Только не сейчас, чёрт возьми..." Он сделал крошечное, почти невидимое движение – чуть развернулся боком, положил ногу на ногу, создав барьер. Скрестил руки на груди, будто от холода. Ник приподнял бровь. Взгляд его, уставший, но всё ещё острый как бритва, скользнул от скрещённых рук Павберта к его лицу. — Павберт... Тебе... холодно? – спросил он нейтрально, но в интонации висело невысказанное: "Или это я?" Павберт почувствовал, как горит всё лицо. Внутри всё сжалось: Страх выдать позорную правду против железного правила, которое они сами установили. "Говорить правду. Любую". — Холодно? Нет, я... – он замолчал, глотая комок в горле. Голос стал тихим, сдавленным. — Ник... Это не холод. Это... простой мой организм. Он иногда так... реагирует. На тебя. Точнее, на некие мысли о тебе... На мысли "определённого характера"... И сейчас моё тело... реагирует на тебя. А я... я просто пытаюсь это скрыть.... Потому что это стыдно, и неудобно, и... вообще. Вот... Да. Он выпалил это, глядя куда-то в район колен Ника, и почувствовал, как готов провалиться сквозь диван. Мир не рухнул. Но в тишине, наступившей после его слов, было нечем дышать. Ник не ответил сразу. Он сидел неподвижно, переваривая. Сначала в его усталых глазах было только привычное напряжение, потом – медленное, постепенное понимание. Он посмотрел на скрещенные ноги Павберта, на его неестественную позу, и всё встало на свои места. Не страх. И не отвращение. А то самое, на что он даже боялся надеяться. И тогда по краям его рта поползла улыбка. Не колкая, не самодовольная. А глубоко личная, тёплая и невероятно усталая. Улыбка зверя, который наконец-то получил железобетонный ответ на вопрос, мучивший его тихими ночами. "Значит, всё-таки я реально нравлюсь Павберту. Настолько, что даже... вот так". — Ох, Павберт... - он тихо, с лёгким хриплым смешком выдохнул, качая головой. — Ну спасибо за такую... наглядную правду. - В его голосе не было насмешки. Была какая-то громадная, неподъёмная нежность, смешанная с облегчением. — Значит, дело действительно во мне... В хорошем смысле. Он осторожно, как бы давая время отпрянуть, положил свою лапу не на плечо, а на сжатые кулаки Павберта на коленях. Просто прикрыл их своим теплом. — Так что предложение насчёт ночёвки... - сказал Ник, и его улыбка стала чуть шире, увереннее. — ...теперь для меня звучит ещё заманчивее. Если ты, конечно, не против... моего разрушительного влияния на твою вегетатику. Он помолчал пару секунд, его взгляд стал более внимательным, практичным – как у детектива, оценивающего обстановку. — Но если эта... ээ... реакция тебя прямо так сейчас сильно смущает... - продолжил он, чуть понизив голос до конфиденциального тона. — ...то, может, тебе лучше сходить в уборную? Разобраться с делом. Или... не надо? Павберт фыркнул – коротко, нервно. Стыд начал странным образом переплавляться во что-то другое. Может, от безысходности. Может, от того, что Ник сам заговорил об этом так спокойно. — В уборную? Чтобы там… с ним поговорить? - Он проглотил комок в горле и выдавил дальше, глядя в пространство между ними. — Не-а… Пусть лучше послушает, как ты бас запишешь. Будет полезно… - Пауза. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. "Сказать? Не говорить? Сказать?" — …А может ты... хочешь… помочь мне... с моей… проблемкой? Он произнёс последнее слово таким шёпотом, что его почти не было слышно, и тут же уставился на собственные колени, чувствуя, как горит всё – от кончиков ушей до когтей на ногах. "Ты что блять сказал... Ты чего блять сказал?!" – завопило внутри него. Но было поздно. Фраза, глупая, двусмысленная и невероятно рискованная, уже улетела в воздух и впилась в Ника. Наступила тишина. Не просто пауза – а глухая, давящая тишина, в которой Павберт слышал, как по его собственным жилам пульсирует кровь. А потом он услышал, как Ник резко, почти беззвучно вдохнул. Не вздох. А именно вдох – короткий, обрывающийся, как будто его ударили под дых. Павберт рискнул поднять взгляд. Ник сидел, уставившись на него широко раскрытыми глазами. Вся его усталая собранность испарилась. На его лице было написано чистое, неподдельное "ЧТО?!.." Смешанное с тем самым пониманием, от которого по щекам Ника пополз лёгкий, но заметный румянец. Он явно услышал... И понял... И его собственное тело, судя по мгновенному, инстинктивному напряжению в плечах и быстрому взгляду вниз, на свою зону риска, тоже отреагировало. Его рука стремительно рванулась к ближайшей диванной подушке. Он не просто положил, а швырнул её себе на колени, прикрыв пах и низ живота с таким видом, будто это был щит от снайпера. Он даже слегка наклонился вперёд, изображая полную расслабленность, но по белой костяшке на его лапе, вцепившейся в край подушки, было видно – тут никакого расслабления. Но Павберт-то уже был экспертом. Он видел этот манёвр. Видел этот взгляд. Видел, как крупные мышцы на плечах Ника напряглись. Видел, как тот слегка прикусил нижнюю губу, чтобы не выдать ничего лишнего. Он считывал все эти сигналы с болезненной, отточенной за день чёткостью. И тут его осенило. Он смотрел на этот резкий, почти панический жест, на смущение в глазах всегда такого уверенного лиса, и всё внутри него перевернулось. Это не было просто неловкостью. Это был зеркальный ответ. Его собственная утренняя паника, отражённая в Нике. И если тело Ника так отреагировало на его намёк, то значит… значит, он Нику нравится точно так же как и ему... Не просто как партнёр или друг. А вот так. Физически. По-взрослому. От этой мысли по его спине пробежала волна не стыда, а горячей, почти головокружительной радости. Он не один в этом сумасшествии. Это взаимно. До самого низа, до этой самой неловкой физиологии. И Павберт улыбнулся. Не победно, а тихо, по-секретному, уголком рта. Это была улыбка солидарности, внезапной смелости и глубокого, тёплого облегчения. Ник поймал этот взгляд. Он закрыл глаза на секунду, сдавленно выдохнув, будто смиряясь с неизбежным. Когда открыл, в них была уже не шоковая заморозка, а усталое, безоружное признание, приправленное искоркой чего‑то тёплого и смущённого. — Павберт, ты… невыносимый... - произнёс он, и голос его был хриплым. — И да… "ОН" тоже всё услышал. Доволен? Они сидели в тишине ещё несколько секунд, и только теперь Ник, кажется, вспомнил, что его первоначальный вопрос так и остался без ответа. Он слегка поправил подушку на коленях одной лапой, не как щит уже, а скорее как неловкий аксессуар, и его взгляд снова стал более собранным, хотя улыбка не исчезла. — Ну...Так что… - он начал снова, тише и мягче. — Предложение насчёт ночёвки… - он сделал крошечную, едва заметную паузу. — …всё ещё в силе. Да?.. Павберт смотрел на него – на этот уставший, смущённый, но такой тёплый взгляд. Весь его страх, вся паника растворились, оставив после себя только это тихое, уверенное знание: "Да". Это было страшно, ново, невероятно, но это было их. И он больше не хотел прятаться. Он медленно, очень медленно разжал ладони, лежавшие на его собственных коленях, и повернул их вверх, в немое приглашение. Это был маленький, но очень важный жест. Ответ. Ник увидел это движение. Его свободная лапа (та самая, что не держала подушку) осторожно двинулась вперёд. Он не положил её сверху, а просто коснулся пальцами внутренней стороны запястья Павберта. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, спрашивающее: "Точно?" — Да, - сказал Павберт, и его голос звучал твёрже, чем когда‑либо сегодня. — В силе. Я хочу, чтобы ты остался. — Я действительно рад этому. - Ник проговорил это с таким облегчением, будто с его плеч упала ещё одна гиря, о которой Павберт даже не догадывался. Его пальцы стали твёрже, обхватывая запястье Павберта – уже не вопрос, а утверждение. — А то я уже думал, что тебя моя… "разрушительная сила" спугнула. — Не спугнула... - Павберт качнул головой, и на его морде расплылась та самая, чуть смущённая, но счастливая улыбка. — Напротив... Слово повисло в воздухе, тёплое и неподъёмное. Сказанное так просто, но оно значило больше, чем все предыдущие объяснения. "Напротив". Не "нет". Не *не спугнула". А именно "напротив". Как будто эта "разрушительная сила" была не проблемой, а… желанным бедствием. Ник замер на долю секунды, его пальцы на запястье Павберта слегка сжались – не от испуга, а от того, что внутри всё перевернулось. Усталость, смущение, осторожность – всё это вдруг накрылось одной волной глубокого, беззвучного смеха, который даже не вырвался наружу, а только тронул уголки его глаз новыми лучиками морщин. Он опустил голову, пряча это новое, слишком сильное чувство, и провёл свободной лапой по своему лицу, будто сметая последние следы напряжения. — Да? - вырвалось у него хриплым шёпотом, больше похожим на выдох. Он поднял на Павберта взгляд, и в его глазах теперь играло что-то совершенно новое – не усталая нежность и не смущение, а тихая, изумлённая радость, смешанная с оттенком здорового страха. Как будто ему только что вручили самый ценный и самый хрупкий артефакт в мире, а он боится даже дышать, чтобы не разбить. — "Напротив" значит… - он медленно, как бы пробуя на вкус, повторил это слово. — Ну хорошо… Я предупреждён. Буду стараться… не разочаровать тебя. Павберт не стал расшифровывать, что именно это значит. Им не нужно было. Они и так всё понимали. Вместо этого он снова сжал запястье Павберта – уже крепко, уверенно – и наконец отпустил, сделав движение, чтобы подняться. — Тогда, наверное, пора эту… э… "наглядную демонстрацию наших взаимных симпатий" перевести в рабочее русло. А то мы тут друг друга совсем забудем. Покажем "ИМ", – Ник кивнул в сторону невидимого "него". — как делается настоящая музыка. ^^ ... Они работали три часа. Всё это время Ник сидел рядом, вникал в аранжировку, слушал, кивал, иногда вставлял короткое "Да, тут так" "Нет, это лишнее". Его партия баса, которую он записал одним дублем, несмотря на усталость, вышла… мягко говоря ахуенной. Глубокой, плотной, как фундамент, на котором держится всё остальное. Она не давила, а поддерживала мелодию, обволакивала её. Павберт даже честно, скрипя сердцем, признался, что немного завидует такой сфокусированной мощи. Они добавили последний эффект – длинный, тягучий звук, синт или гитару, уже неважно – главное, что он лёг идеально в самый финальный каденции, как последний мазок на картине, после которого уже ничего не добавишь и не убавишь. Оба одновременно откинулись на спинки кресел и выдохнули. Тишина в наушниках сменилась тишиной комнаты, но теперь она была наполненной и завершённой. — Готово... – констатировал Ник, снимая наушники и кладя их на стол с таким видом, будто снимает тяжёлый шлем. Следом он посмотрел на часы. — Ух ты. Уже почти ночь. ... ^ Они сделали всё, что нужно перед сном, двигаясь в слаженном, почти ритуальном молчании: Умылись, почистили зубы и прошли по тёмному коридору в спальню. Павберт, войдя, без сил плюхнулся лицом в свою большую подушку на двухместной кровать. Распластался, как морская звезда, вобравшая в себя всю усталость дня, все тревоги, и теперь наконец отпускающая их в мягкую ткань. Через мгновение дверь скрипнула. Ник вошёл, остановился на пороге, увидел эту картину – и устало фыркнул. Затем он плюхнулся рядом точно так же как Павберт, на живот, лицом в соседнюю подушку. Тишина, наступившая после этого, не была пустой. Она была густой, тёплой и живой. Она была наполнена их синхронным дыханием, шелестом простыни, тихим поскрипыванием пружин. Она была полной. ^