Хирург души

На утро Маяковский проснулся с тяжелой головой. Всю ночь он не мог нормально спать: то кошмары, то навязчивые мысли, а то и вовсе всплывал в памяти разговор с Есениным в кабаке. Он встал, потому что так положено, а не потому что хотел. Его движения были механическими: налить вчерашний чай, который горчит, закурить первую сигарету и не почувствовать вкуса. Уже находясь в кухне, Владимир попытался традиционно написать письмо Лиле, но почему-то его сердце не трепетало как вчера, как неделю назад или месяц. Весь лист был в пятнах от чернил, а текст не складываясь в смысл. В кухне Владимир не задержался, так и оставил на столе не допитый чай и бумагу. Ему нужно было отвлечься, отправиться в редакцию и отнести хотя бы старые стихотворения, что бы не забываться людьми. Но даже простейшее действие - застегнуть воротник рубашки - потребовало нелепого усилия. Весь мир будто замедлился и спрятался за стеной, а внутри осталась только тяжёлая, густая пустота и чёткий голос Есенина, повторяющий свои обвинения в адрес Брик и глупость самого Маяковского. Владимир метался между чувством тоски по любимой и горем которое она приносила в его жизнь. Владимир подошёл к ящику в столе, который специально освободил под письма для Лили и письма от неё самой. Взяв самый верхний конверт, где на днях описывал свою тоску и пытался выяснить причину с помощью анализа, он прочитал несколько строк. Они ему показались такими жалкими, а в голове всплывали все сюжеты с Брик: как они прогуливались по вечерним улочкам Москвы в летнюю пору, как она позволяла другим мужчинам целовать свою нежную ручку, как она хвалила его стихотворения или же наоборот, запирала его в кабинете, не давая возможности выйти прогуляться и увидеть любимую. Она, это всё она. Не давала ему жить как нормальному человеку, то загоняя в угол, то давая излишнюю свободу. Но ведь вся его жизнь и крутилась вокруг подобных сцен. Тогда почему именно сейчас он начал замечать её несправедливость, отсутствие искренне любви? Нет. Всё это он замечал и раньше, но не признавал, прощал и закрывал глаза на все её выходки. Смотря на письмо, Маяковский не задумываясь рвёт его на несколько частей и кидает обратно в ящик. Берёт с полки записную книжку со стихотворениями которые писал за долго до отъезда Брик, которые так и не опубликовал. Но только в коридоре он смог освободить мысли от девушки, накинув на себя пальто, Владимир взял с полки любимый клетчатый шарф и обнаружил не свойственный ему запах. Это был запах вина и еле слышный запах сигарет, но точно не любимый парфюм Владимира. В голове мужчины всплыла их с Есениным вчерашняя встреча, как он пришёл в таком же шарфе, как в кабаке их вещи небрежно лежали на полу и всё встало на свои места - они просто их перепутали. Этот шарф как материальное свидетельство их вчерашней встречи, вторжение Сергея в жизнь Маяковского. А значит, они точно встретятся ещё раз, но как бы там ни было, Владимир решил завершить что задумал и направился в редакцию. Там он на долго не задержался, отнёс стихи да и только. Маяковский не торопился домой: Осипа, который уехал несколько дней назад, даже не предупредив куда, всё равно не было. Чтобы проветрить голову, Владимир решил пройтись. Он долго бродил по оживлённым улицам, в канун нового года всегда суета: дети бегают, кидаются снегом и лепят из него причудливые фигуры, а взрослые носятся по продуктовым и сувенирным лавкам. Гулял Владимир до тех пор, пока ноги сами не привели его в "Стойло пегаса". Он заходил сюда редко и не любил это место, но отчётливо понимал, кого может там встретить. А именно Сергея. Поднявшись по скользким ступенькам, он потянул дверь на себя и в нос ударил достаточно приятный, не свойственным для таких мест запах вина. В заведении не было шумно, но и тихо тоже не было. За большим столом около окна сидело пятеро мужчин: трое из них сидели на одном диване, Владимир их не знал, а вот напротив, спиной к нему, сидел Мариенгоф и Есенин. Маяковский снял с себя только шляпу и не спешно подошёл к их столику. - Добрый день, товарищи - уверенно поздоровался Владимир, обратив на себя внимание. - Добрый - ответил ему Анатолий с приветливой улыбкой. - Разрешите у вас забрать Есенина ненадолго? Мужчина сидевший напротив Сергея, с овальным лицом, аккуратными стрижеными волосами и очками, кивнул головой. Мол, забирайте. Есенин в свою же очередь без особых раздумий встал, как будто бы ждал что Маяковский придёт и направился к покосившейся вешалке за пальто. Там же весел и шарф. Владимир слегка улыбнулся и придерживая дверь для Сергея, вышел из кафе. - Здравствуйте, Сергей Александрович - поздоровался он вновь, но на этот раз с большим уважением. - Здравствуйте-здравствуйте, Владимир Владимирович, - улыбаясь начал мужчина - какими судьбами вы в этом месте? - К вам пришёл. Я вчера случайно забрал ваш шарф вместо своего. - Я тоже это заметил! - Сергей улыбнулся и посмотрел на мужчину. Его улыбка была по детски искренней, а смех звонкий и чистый. Он протягивает Владимиру шарф, который не стал надевать при выходе из кафе, а в замен получает свой. Владимир улыбается в ответ, обматывает вокруг шеи уже свой шарф. Обстановка была такой спокойной и приятной, какой уже давно не было в жизни Маяковского. - Как у вас обстоят дела со стихотворениями? Ещё не похоронили своё творчество? - Всё так же продолжал Сергей. - Не похоронил. С утра был в редакции, - он сделал небольшую паузу, оглядывая собеседника - И Сергей, закройте шею, а то застудите. - Не застужу, у меня иммунитет. - но он всё равно надел шарф, аккуратно поправив его концы. Пока Есенин приводил себя в порядок, Маяковский изучал его. Беспечная небрежность в одежде, расслабленная поза - всё выдавало человека, только что покинувшего весёлую компанию. Ни тени вчерашней озабоченности. Солнце играло в его светлых волосах и делало голубые глаза невероятно яркими, почти прозрачными. Он смеялся чему-то своему, и этот смех был таким же беззаботным, как и всегда. В этом Сергее не было и намёка на того напряжённого собеседника из кабака. Он вернулся в свою привычную, непринуждённую оболочку. - Владимир Владимирович - обратился Сергей, когда закончил с собой. - Да? - Сегодня канун. Сидеть одним в такой вечер - сомнительное удовольствие. Если вам нечем заняться, заходите ко мне после шести. У меня найдётся приличный коньяк, чтобы проводить старый год... и встретить новый. - Не думал что услышу это от вас, мне стоит подумать над предложением. Но коньяк всё равно подготовьте. Владимир улыбнулся, они с Сергеем обменялись ещё парой фраз, после чего заключили встречу рукопожатием. - До вечера! - не теряя надежды ответил Есенин и направился обратно в кафе. Вернувшись к своему столику, Сергей влился в шумный круг своих товарищей. Их спор о чём-то литературном гремел, как хорошая гроза, не требуя от него участия, лишь его присутствия. Он опустился в мягкое кресло, и оно приняло его, будто стараясь удержать на месте, обнять. Потянувшись к своему бокалу, он налил в него ровно столько вина, сколько было нужно для видимости участия в тосте - меньше половины. И тут его настигло странное чувство: смех, сотрясавший его грудь, был громким и настоящим, но где-то глубоко внутри, за этой стеной веселья, сидела тихая, ясная мысль: всё это - лишь яркий шум, красивая декорация, за которой нет ни капли подлинного тепла. К четырём часам компания наконец распалась. Хоть Новый год после революции и вычеркнули из календаря официальных праздников, упрямый народ втихаря вписал его обратно. Каждая семья изворачивалась как могли: где-то под покровом темноты рубили в ближнем лесу пушистую верхушку, где-то доставали из сундуков заветные стеклянные шары, завёрнутые в газету "Правда". Ёлку ставили в самой дальней комнате, завешивая окна одеялами, чтобы не просочился наружу праздничный свет - запретный, тёплый, вечный. Но дома у Сергея такой атмосферы не было. Анатолий уехал праздновать со своей Анночкой, а смысла заворачивать такую картину для одного не было. Только три еловые веточки стояли на столе в вазе, украшенные несколькими шарами и потрёпанной мишурой. Даже если он будет праздновать в одиночестве, в доме должен быть порядок. Беспорядок ему был союзником только в работе, но не в жизни, и уж тем более не в канун нового года. Сергей начал со спальни - привёл в чувство смятую простыню, разгладил покрывало, будто закапывая в складках следы бессонных ночей. На столе, заваленном черновиками и письмами, он провёл чёткую границу: нужное - в ящик, ненужное - в корзину. Тряпка смахнула слой пыли, лёгкий, как пепел, наросший за месяцы отложенных дел. В прихожей он учинил строгий отбор: тяжёлое зимнее пальто - на вешалку, лёгкий плащ - в шкаф, а пару ненужных шарфов и вовсе убрал с глаз долой, оставил только один любимый - синий в клетку. Дверь в кабинет Анатолия он обошёл стороной - рыться в чужом, даже с позволения, казалось ему бестактным вторжением. Кухня, его единственный вечный уголок чистоты, потребовала минимум усилий: достаточно было достать из буфета скатерть и расставить начищенные до блеска стопки, да стаканы под коньяка. Время близилось к шести. За окном уже давно стемнело, а на душе лежала непонятная, глухая тоска. Сергей никого не ждал и тем более не надеялся на приход Владимира - они не были столь близки. Но после их нескольких, казалось бы, незначительных встреч, ему начало приходить в голову, что Маяковский не так уж суров, каким старался казаться. Вечно тоскливый и доверчивый, словно щенок, - и в то же время безусловно интересный человек. Есенин не мог до конца объяснить это странное чувство. Изначальной его целью было спасти талант, вскрыв нарыв иллюзий и очистив душу. Теперь же он с удивлением ловил себя на мысли, что просто хочет увидеться - случайно столкнуться на улице, чтобы обменяться парой ничего не значащих фраз и увидеть, что с ним всё в порядке. Пока Сергей натягивал на себя тёмно-коричневый свитер, в дверь постучали - три чётких, почти робких удара. Он на секунду замер, взгляд сам собой метнулся в сторону прихожей. Следя за тем, чтобы манжета не задралась, он подошёл к двери и распахнул её, на лице - лёгкая, чуть извиняющаяся улыбка. На пороге, плотно кутаясь в пальто, стоял Маяковский. - Добрый вечер, Владимир Владимирович! - голос Сергея прозвучал теплее, чем он ожидал. - Здравствуйте, Сергей. Вы... ждали? - Ждал. Но не надеялся, - честно ответил Сергей, уже помогая своему гостю снять верхнюю одежду. Пальто Маяковского он аккуратно повесил рядом со своим, а шарф - отдельно, на дальний крючок, чтобы уж наверняка не перепутать впредь. Владимир лишь улыбнулся и пройдя чуть дальше, в глубь коридора, протянул Сергею небольшой подарок обёрнутый тусклой подарочной бумагой. - С наступающим. - Ну что вы, Владимир Владимирович... Не стоило - Сергей неловко отказывает, у него нет ничего в замен. Да и к тому же, подарок - это всегда что-то личное, что-то, что дарят только самы близким. - Считайте что это плата за сегодняшний визит, благодарность. Взяв в руки аккуратно упакованный "кирпичик", Сергей повертел его в руках и снял обёртку. - Книга? - Почти. Ежедневник. - Спасибо - Сергей улыбнулся, как обычно легко и нежно. После направился в кухню, ведя Маяковского за собой, а подарок положил на антресоль. - Присаживайтесь. И скажите, что будете пить? - А что предложите? - Предложить могу что угодно. Есть всё! - Тогда вино. - А если что по крепче? - удивленно спросил мужчина, доставая из дальнего угла шкафчика хорошее вино для Владимира, а себе коньяк. - Крепче вина ничего не пью, но спасибо. Есенин поставил две бутылки на стол и сел на против. Налил сначало гостю, потом себе. - У вас целый шкаф выделен под алкоголь? Так часто пьёте или коллекционируете? - Пью я достаточно часто, вы и сами знаете. Но дома почти никогда. Люблю находиться в такие моменты в компании, вот и хранится в шкафу для особого случая. - Ясно, значит я для вас особый случай? - отшутился Владимир. - Да, уникальный случай! - ехидно ответил Сергея и приподнял свой бока - Двайте выпьем за всё хорошее? - Давайте. Лёгкий звон бокалов, оба сделали по первому, разведывательному глотку. На столе скромно стояли лёгкие закуски, а в центре, в вазе, лежали пушистые еловые ветки. По кухне медленно расползался согревающий запах запечённого мяса из духовки - Есенин поставил его туда незадолго до прихода Маяковского. - Простите, Владимир, если что не так, - сказал Сергей, не переставая улыбаться, но в уголках его глаз читалась лёгкая тревога. - Готовлю я не ахти, но сегодня старался изо всех сил. Чуть позже рискнёте оценить мой "шедевр"? Владимир лишь рассмеялся и кивнул головой, обстановка между ними была тёплая и непренуждённая. Единственное что напргало обоих - недосказанность. Казалось что их разговор на тему страданий остался не раскрытым, вроде-бы всё хорошо, а вроде что-то съедает как Владимира, так и Сергея изнутри. - Сергей... - Владимир начал неуверенно, но в его голосе слышалась твёрдая решимость покончить с этим раз и навсегда. - Я много думал о ваших словах. - О каких именно? - О том разговоре в кабаке. Пока я сидел дома в одиночестве, я... по крупицам разбирался в своих чувствах. И во всём, что было между мной и Лиле. Я всегда знал, что она язвительна, что не всегда была искренней, что могла молча уйти к другому, пока я спал. Но я закрывал на это глаза. Вы помогли мне их раскрыть. Спасибо. Конечно, я не смогу забыть её, быстро это не переболит и одиночество будет давить. Но я понимаю... Такова жизнь. - Я рад, что вы меня поняли. - Сергей не стал говорить лишних слов, всё так же по-детски улыбался, глядя в тёмные как пропасть глаза Владимира. Время неспешно близилось к полночи. Поэты говорили на самые разные темы - пили, шутили, смеялись. Вечер тек спокоен, будто был создан специально для них. Они снова наполнили бокалы, и в тот же миг часы мерно пробили двенадцать. На их лицах, где и так почти весь вечер не сходила тёплая улыбка, она лишь стала немного глубже. Бокалы снова встретились лёгким звоном. И тут за окнами раздался шум - такой знакомый и такой давно неслышный. - Неужели салюты? - воскликнул Есенин с детской непосредственностью и бросился к окну. Маяковский последовал за ним. Как заворожённые, они смотрели на яркие краски, расцветавшие в зимнем небе. - Наверное, не местные, - тихо сказал Владимир. - Наверное... - кивнул Сергей. И почти одновременно, не отрывая взгляда от вспышек, произнесли: - С Новым годом, Сергей Александрович! - С Новым годом, Владимир Владимирович!