Хирург души

Их прогулку по ночному городу окутало неловкое молчание. Сергей не мог оставить мысли о словах, брошенных в адрес Маяковского. По сути, он был прав, однако теперь боялся, что переусердствовал — слишком давил, был слишком эмоционален. Он не думал, когда его эмоции вырвались наружу, надеялся на осторожность, но не сдержался. Молча он достал из кармана пальто новую пачку сигарет, вскрыл её и, колеблясь, протянул Владимиру. — Владимир Владимирович, присоединитесь? — Присоединюсь. Сергей потянулся в карман за спичками, но не мог нащупать коробок. Испугался, боялся усились неловкость момента. Он приостановился, судорожно щупал все карманы и с досадой посмотрел на Владимира: — Извините, я забыл спички. — У меня есть — достав из кармана коробок спичек и сигарету, которую ему молча протянул спутник, Владимир зажал её в зубах и поджёг. Затем, пригнувшись, приблизился к Сергею, что бы тот прикурил. Дойдя до ближайшего кабака, мужчины без лишних слов направились внутрь. Сбросив верхнюю одежду, они прошли к столику в дальнем углу зала и сели друг напротив друга. Между ними повисла гнетущая тишина, которую не решался нарушить ни один из них. Она была настолько плотной, что казалось, даже шум разговоров и звон бокалов из глубины зала не мог её преодолеть. Это длилось до тех пор, пока к их столу не подошла служанка - чтобы принять заказ. — Два бокала вина, пожалуйста — попросил Сергей, глядя на молодую девушку. Вскоре на столе уже стояли два почти полных бокала, Маяковский не пьёт, Есенин сдерживается, но его стакан всё же был тронут. Владимир сидит, откинувшись на спинку стула, будто оправляется от тяжёлого удара. Бледный, он смотрит в пол. Гул голосов господствовал в кабаке, из других залов доносились крики, смех, звон посуды. Запах алкоголя мешался с табаком, Сергей регулярно посещал подобные места, но сегодня чтото было по-другому, чтото было иначе. Их молчание ощущалось как оазис тишины в центре хаоса, это усиливает напряжение. Сергей водил пальцем по краю бокала, смотрел на Маяковского и понимал: своими словами он губит Владимира, и погубит окончательно, если продолжит в том же духе. Ему бы стоило быть осторожнее, как хирург медленно вскрывать его душу и вынимать все лишние чувства. — Владимир Владимирович, — обратился к нему Сергей, делая небольшую паузу чтобы привлечь внимание — Простите за тон, мне не стоило так резко говорить всё что думаю, я не хотел задеть вас. — Вы не хотели? Я верю. Но задели. — Владимир наконец-то поднял взгляд, посмотрел на Есенина и сделал небольшой глоток вина несмотря на то, что пить не собирался. — Скажите мне, зачем? Зачем вы всё это мне сказали? Из за ненависти к ней? — Возможно, в глубине души я действительно испытываю к Брик некое отвращение. — Сергей не ответил на все вопросы, не хотел вспылить лишний раз, что получилось у него достаточно часто. Слегка оттолкнувшись от спинки стула, Маяковский выравнивается и слегка склоняется над столом. Его было жалко, весь измученный он не может до конца понять слова Есенина. — Сергей, вы не знаете Лилю, она замечательная девушка, я ведь знаю её так долго. — А вы знаете о сплетнях распущенных ею? знаете как она говорит о вас в обществе? Скажите Владимир, сколько писем она вам написала за последние пару месяцев своего отсутствия? И боюсь представить сколько написали вы. — Совсем немного, она ведь занята важными делами, у неё мало времени на письма. — Владимир, — обратился Сергей, в ожидании реакции. — Да? — Что для вас значит любовь? — Любовь? Это... это вся она, когда в её присутствии воздух становится чище, солнце становится ярче. Ты смотришь на обыденные вещи и думаешь: ей бы понравился этот закат, она ведь любит полевые цветы? ей бы тут понравилось. И таких сравнений очень много. Это готовность отдать всё своё, отдать самое лучшее, отдать всего себя, все слова, все стихи и все силы — без требования награды. Ведь она — это и есть моя награда. Любить — это значит видеть в ней целую вселенную, даже если она к тебе холодна. Сергей молча слушал Владимира, изредка делал глоток вина и устало вздыхал. — Вы действительно так считаете? — А вы хотите стать моим психологом? — слегка возмущено, но не скрывая любопытства спросил Маяковский. — Скорее хирургом. Вскрою вашу душу, удивлюсь насколько она может быть большой, а после вытащу из неё всю дрянь, оставляя за собой шрам. Владимир не спешил с ответом, лишь издал горький смешок рассматривая бокал стоящий напротив. — Вам, Сергей Александрович, наверное заняться больше нечем? Раз вы посчитали нужным влезть в мою личную жизнь. — Может быть, но знаете что? Меня ужасно злит людская несправедливость. Каждый кто общался с вами хоть раз, видел с вами Лилю и имеет хотя бы скромное представление о вашей жизни, с уверенность скажет что она не любит вас искренне, она не любит вас так, как принято любить. — Хорошо, пусть будет по вашему. Но скажите, на кой чёрт вам сдалась вся эта возня со мной и Брик? — Боюсь, что на этот вопрос я не смогу вам ответить. — он сделал небольшую паузу что бы выпить, а после продолжил: — Я лично не держу на неё зла и не желаю его ни ей, ни вам. Но как я уже сказал, она несправедлива по отношению к вам. Помните литературный вечер в начале ноября? Когда вы читали свои последние стихотворения, она обратилась к одной из подруг со словами, мол "Вот он, мужчина который до сих пор верит в искреннюю любовь и прекрасных дам". Но вы ведь помните, все слышали это, все смеялись и вы тоже. Но разве это был ваш искренний смех? Было видно, что вы не в восторге, ваши глаза говорят всё за вас. А сколько было подобных ситуаций? Спросите сами себя, вы готовы жить так всю жизнь? Бегая за ней как щенок и краснея на людях от её колких фраз. В ответ последовало только молчание, Владимир устало потер виски, а затем посмотрел на Сергея с какими-то отчаянием, его карие глаза казались бездонными и от этого его вид были ещё более губительным. Но Есенин решил не останавливаться, решил продолжить начатое: — Вы, Владимир Владимирович, умный и талантливый человек. Вы заслуживаете если не взаимности, то хотя бы уважения, а она даже этого не проявляет. Мы с вами, в конце концов, занимаемся одним делом. Я бы не хотел, чтобы из-за... личных бурь потух ещё один достойный голос. Это уже не про неё. Это про вас и про то, что вы можете дать миру. "Достойный голос" подумал Сергей, наверное, это и есть причина по которой он занимается всем этим, за эту мысль он держится как за спасательный круг, ведь это самое логичное объяснение его действиям. И снова молчание, Маяковский сейчас казался таким жалким, таким разбитым. И в этот момент, в Сергее проснулось странное, искреннее сострадание. Он хотел остановиться, но понимал, что уже не может прекратить и должен закончить начатое. Понимал что делает Владимиру плохо, но как "настоящий врач", должен сделать больно, ради излечения от тяжелых мук. Есенин медленно отодвинул бокал в сторону. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, замер на Маяковском в ожидании - ждал той секунды, когда тот поднимет глаза, чтобы начать: — Я не хочу на вас давить, вы выглядите очень уставшим. Давайте мы с вами встретимся когда вы будете готовы? — Да, мне надо всё обдумать. Сергей расплатился, и они, не глядя друг на друга, пошли к выходу. У вешалки царил беспорядок: их пальто, сброшенные кем-то, валялись на полу. Маяковский молча наклонился, поднял оба, отряхнул и, определив на ощупь более грубую ткань своего, отдал второе Есенину. Тот, уже надев шляпу, неглядя взял с вешалки шарф и кивнул в знак благодарности. На холодном воздухе они на мгновение задержались, пожали руки. Жест был мягким и одновременно уверенным, и не оборачиваясь пошли каждый своей дорогой.