30 лет ночи

"Fugit irreparabile tempus..."

"Убегает невозвратное время..."

– Саша, что происходит? – Испуганно спросил Ловчин, уронив бутерброд. Александра махнула рукой. – Какая-то чертовщина. Прошла уже ночь, после того как ушел Василий. И с тех пор в городе начался беспредел. Уже убиты два офицера, один ССовец и два полицая. – Думаешь это он сделал? – Яковлев приподнял брови и оперся головой на руку. – Больше некому – Она вздохнула. – Нам нужно действовать быстро, пока администрация не усилила контроль над Петербургом. – Мне через час на работу. – Пробормотал Ярослав и взглянул на часы. – Хорошо. Тогда разделимся. – Ловчин поднял упавший бутерброд и сделал укус. – Саша узнает расстановку охраны в день выступления. Я же добуду взрывчатку. – Он перевел взгляд на Ярослава. – Тебе предстоит узнать настроения у немцев после “концерта” Василия. – Можно вопрос? – игриво поднял руку Яковлев. Ловчин кивнул. – Мы все-таки взрываем? Александра посмотрела на Георгия. Тот почувствовал ее взгляд. – Да. – Он доел хлеб с колбасой вместе с собранными крошками. – Нужно уложиться в месяц, – Георгий поморщился. – Иначе мы останемся у разбитого корыта. – Разрешите выполнять, товарищ старлей? – Ярослав принял строевую стойку. Глаза Ловчина загорелись. Такого чувства он давно не испытывал. Он улыбнулся и отвел взгляд. – Да. – Он прикрыл рот, пытаясь сдержаться. – Ступайте, товарищ Яковлев. Он выполнил воинское приветствие. Георгий через пару минут услышал, как захлопнулась дверь. – Странный он. – Александра натянула улыбку. – Но веселый. Ловчин тяжело вздохнул, подошел к окну, всматриваясь в узкую улицу. Мимо прошла веселая компания подростков. – Это точно. Но за этим смехом и иронией столько спрятано боли. – К чему же он прячет ее за смехом? – Это единственное лекарство Александра встала рядом с ним у окна. – Что же с ним случилось? – Несколько месяцев назад, когда я был в Новосибирске, я услышал эту историю от одного прапорщика. Фамилия вряд ли тебе что-то даст… – Он отошел от окна и присел за стол. – Так вот… В те времена Россия была разделена на множество фракций, которые вели войны между собой. Яковлев был родом из Орска и там держала власть одна немецкая бригада. Или дивизия… Вообщем, это неважно. Она полностью состояла из дезертиров, преступников и прочего всякого сброда… – Что на Урале делали фашисты? – Мартова развернулась к Георгию и скрестила руки на груди. – Я думала они не переходили Волгу. – В этой бригаде командиром был знаменитый человек среди немцев. Но больше все таки он был известен своей жестокостью. Его звали… Дирли… Дорли… А! Дирлевангер. Этого человека, говорят, боялись даже солдаты СС. После Западнорусской войны он собрал свою бригаду, скрылся где то в глуши, переправился через Волгу и стали грабить все что видят. Пока на их пути не встал Орск и его окраины… Георгий налил из чайника воду и сделал глоток. – Ярослав тогда лишился родителей. На его глазах убили отца, а мать изнасиловали. Он стоял в нескольких метрах от матери, пока она истошно кричала. В конце ей перерезали горло. Немцы издевались над ним, но не физически. Они поставили его рядом с телами родителей. Солдат… Точнее, правильнее будет сказать бандит, встал вместе с ним и приставил пистолет к его виску. Так и сфотографировались и отдали ему фотографию “на память”. Село сожгли до основания, а самого Яковлева угнали… Сказав последние слова, Ловчин замолчал. В голове предстал образ глаз матери. А потом… смеющийся отец. Он вспомнил как он смеялся. Вспомнил. Георгий очнулся от толчков в бок. Это была Александра. – Что же было дальше? – Дальше… – Он почесал голову и поводил пальцами по своему носу – А! Дальше он пробыл в рабстве два года, пока его не освободили войска Оренбурга. Там он поселился в детском доме и жил до того момента, пока город не вошел в состав коммунистов. Уже при большевиках вступил в комсомол, а в юности стал красноармейцем… – И как же он попал в вашу армию? – В то время между Западом и Сибирью шли переговоры об объединении. Я даже это помню. Все тогда говорили об этом. И решили, что большевики войдут в состав Новосибирской федерации. В квартире наступила тишина. Георгий смотрел в кружку. – Как ты думаешь – Ловчин поднял голову и посмотрел на нее. Взгляд бегал от глаз к губам. – Сможем ли мы возродиться? Даже после того, что в каждой семье есть такая история? Она покачала головой и поправила волосы. – Все, что нас отличает от мертвецов, так это способность еще дышать. И жить. А пока мы дышим и живем мы продолжаем верить.

***

Яковлев поймал себя на мысли, что он заблудился. В первый раз. До начала его смены осталось тридцать минут. Приближался май - самый любимый месяц Ярослава. Деревья в парках окончательно позеленели, в воздухе витал запах только что зацветшей сирени. Санкт-Петербург наполнился перелетными птицами. Их щебетанье можно было услышать в зеленых зонах города, в нешумных городских кварталах, а иногда и на громких дорогах. Он свернул на знакомую улицу и спокойным шагом направился к месту работы. Его путь пролегал через предприятие для унтерменшей, огороженной проволочным заграждением в два ряда. Из одной фабричной трубы валил густой слой темно-серого дыма. Через забор были видны рабочие в одинаковой бело-голубой в полоску робе. Территория больше походила на большой улей, где десятки трутней трудились на благо матки Третьего рейха. Ярослава остановился и пригляделся. Сквозь пропитанную ядовитую землю, рядом со стеной, вырывался цветок. Единственное приспособившееся растение распустило свои корни, борясь за жизнь всеми силами. Маленький второй стебель у цветка только отчетливо начинал появляться, рождая брата. Перед Яковлевым внезапно пролетела пчела и лапками приземлилась на островок жизни, тряся брюшком и собирая пыльцу. Ярослав вздохнул и непринужденно улыбнулся. Когда пчела улетела, он достал из своей сумки бутылочку воды и вылил оттуда все содержимое, полив землю вокруг цветка. “Быть может, здесь станет счастливее” – Тихо произнес Ярослав, продолжая лить последние капли на почву Через 10 минут он оказался уже в ресторане. Его встретил хмурый Адольф и посмотрел на часы. – Ты опоздал, Отто – Раздраженно сказал управляющий. – Меня задержал патруль и попросил… – Я объявляю тебе выговор. Официанту Фрицу пришлось одному готовить банкет. – Он поправил рукава своего красного пиджака. – Во всяком случае, одевайся в форму. Сегодня, если ты помнишь, у нас важные гости. Ярослав почтительно кивнул. Адольф уже было хотел уйти, но еще раз взглянул на только что пришедшего работника. В его толстом лице, полном угрями можно было разглядеть нотку отвращения, с каким он смотрел на Яковлева. – Сними эти часы. – Он тихо фыркнул – Они не к месту. Переодевшись, Яковлев приступил к подготовке зала для гостей. Важные персоны должны будут располагаться в отдельном помещении с роскошными потолками, столами, а в углу этого зала находилось фортепиано и место для организации оркестра. В основном зале уже было множество клиентов. – А сейчас – Раздался голос из микрофона – Будет звучать “Самый могущественный король в воздушном пространстве”. Благодарим за заказ ветерана Западнорусской войны Альфреда Лизельма. Зазвучала мелодия. Одинокий немец, сидящий за дальним столиком в темно-синем парадном мундире засиял. К нему подсел офицер в черном униформе. Яковлев сквозь небольшой вой разговоров слышал их речь и решил подойти поближе, сделав вид, что слушает музыку. – А вас как зовут? – Задал вопрос немец в темно-синем мундире, сидя в задумчивой позе. – Ганс Прюллер. Будете пятнадцатилетний виски? В такой день он будет как нельзя кстати. Можете даже не отвечать. – Махнул он улыбнувшись. – Я знаю, что будете. Хотел бы с вами поделиться одной новостью. Я ее узнал от своего старого друга, который работает начальником на фабрике. Слушайте, слушайте! Такое вы вряд-ли где то еще услышите, а музыка… Она бессмертна. Как и, собственно, Великогерманский Рейх… Но прежде чем вы от меня узнаете о событии, я бы хотел услышать ваше имя. – Зигфрид Кнаппе. Честно сказать, я сегодня хотел отстраниться от бурных обсуждений вестей. – Он сделал глоток из своего бокала и, причмокнув губами, начал барабанить пальцами по круглому столику. – Что-ж. В последнее время тревожных новостей все больше, а напряжение все сильнее… – О, Непременно, Зигфрид! – Перебил его Прюллер – Я надеюсь, что не обидел, когда назвал вас по имени. Будем общаться как старые друзья. Раз вы киваете, то пусть… Я вас уверяю, что эта новость даст вам понять, что в нынешней обстановке хватка вокруг нашего Рейха становится все сильнее. Та что я вам говорю! Вы это и сами, как солдат, знаете. Я пожалуй начну. Вчера вечером… Нет, даже ночью, я изрядно выпил со своим приятелем из фабрики в одном из кабаков. Место, если сейчас вспоминать, довольно мерзкое и больше бы подошло рядовым, но не нам с вами. Однако тогда я и думать так не мог. В дыму сигар и под чоканье мой приятель рассказал о неких… Телах на пересечении Гитлерплатц и Вильгельмштрассе. Такого не было в городе очень давно. Но. – Он сделал короткую паузу, позвал официанта. К счастью для Яковлева подошел Фриц. Гости заказали виски. – На чем я остановился? Ах, точно! Удивительным образом тела лежали у дороги. Неким крестом. Полиция нашла в руках одного из убитых записку, в которой было написано… Он наклонился к уху Зигфрида и что-то шепнул ему. Ярослав всеми силами пытался понять, что он говорил, но из-за начавшегося джаза он так и не разобрал слова. Их диалог превратился для Яковлева в череду несвязных фраз, которые мало что могли дать полезного. Опустив глаза, Яковлев посмотрел на красную ковровую дорожку, тянущуюся к сцене для музыкантов. В голове предстал образ пожара, а потом он увидел мать. С испуганными, чуть ли не вылезающими наружу глазами с истерзанными дыбом волосами. А с глаз стекала кровь. Она что-то кричала ему, но сзади нее появились одетые в серую немецкую униформу бандиты и, смеясь, начали тащить ее с собой… – Отто! Ярослав почувствовал легкий толчок в плечо. Он обернулся. Это был Адольф. – Что, черт возьми, с тобой сегодня? – Проговорил управляющий, вытирая руки белым маленьким полотенцем. – Займись делом. Не вынуждай меня кричать. Он сложил полотенце и силой кинул его Ярославу. Покрутив перед собой, он отправился в подсобку и кинул его на стиральную машину. Заглянул на кухню. Немного перекинувшись фразами с шеф-поваром Ульрихом, он забрал блюда и отдал их гостям. Когда появилась минутка он было хотел выйти подышать свежим воздухом… – Официант, подойдите пожалуйста! Его позвал молодой парнишка, на котором не было ни одной морщинки, лицо выглядело идеально чистым. Напротив него сидела такая же юная брюнетка. Пока Ярослав шел к ним, он увидел, как пара весело о чем-то разговаривала. Девушка с улыбкой смотрела в глаза своему возлюбленному. Они были похожи на белых лебедей. Записав в листок состав заказа, он отнес его на кухню прошел через нее и вышел на улицу. Майское солнце спешило согреть его жаркими лучами. Неожиданно для себя он услышал речь. Свернув, он увидел двух курящих офицеров СС. Спрятался за углом здания. – Я не думаю, что стоит опасаться убийств. – Высокий немец стряхнул пепел. – Один знакомый с администрации через третьих лиц узнал, что если это не прекратится, то губернатор введет чрезвычайное положение. – Он затянулся и выдохнул. – Гарнизон привлекут к облавам на гетто. – Дерьмо! – Рявкнул ЭСЭСовец и выкинул недокуренную сигарету. – Что за чертовщина происходит? До этого русские на востоке, а теперь какой-то потрошитель… Я уже два месяца не могу взять отпуск. Жену год не видел… – Не переживай. Скоро все пройдет. Идем со мной. Я угощаю. Я знаю здесь отличное Эльзасское вино. Пойдем, пойдем – Он положил руку на спину товарища и похлопал по ней. “Значит, мы в опасности” – Тревожно подумал Ярослав. Яковлев открыл дверь и прошелся по небольшому узкому коридору. Отсюда он и выходил. Не смотря вперед, он столкнулся телом с Фрицем. Тот уронил какую-то книгу. – Отто! – Вскрикнул Фриц, взявшись за лоб – И ты здесь! Яковлев хотел было поднять книгу но Фриц его опередил и резким рывком взял ее в руки. Пот стекал с его лица, а руки обхватили книгу как можно крепче. – Что это? – Шепотом спросил Ярослав. – Давай я посмотрю. – Нет, нет! – Визжал покрасневший Фриц – Она тебе не понравится! Ты теперь донесешь на меня! – Это что-то запрещенное? Он ничего не сказал, а лишь показал обложку книги, где черным было написано “Вилли Брандт” – Я никому не скажу – Сказал Яковлев и по-дружески обнял испуганного и заплаканного немца. – Спрячь ее в гардероб за шкафом. Там ее никто не найдет. Диссидент вытер слезы и кивнул. На лице вырисовывалась что-то вроде улыбки, но получилась нелепая гримаса. – У нас сейчас будут гости. – Тихо произнес он. – Будь готов. Адольф уже там бегает как ужаленный. Ярослав направился в главный зал. Адольф уже был там. Тот указал ему позицию, где он должен стоять: у входа в банкетный зал. Фриц у главного входа. Объяснил положение рук, мимику и осанку при встрече. – Постарайся выглядеть подобающе. – Рявкнул Адольф, протирая опять руки. – Сам генеральный комиссар транспорта будет здесь. Яковлев кивнул и встал на свою позицию. Со временем пришел и Фриц. Те обменялись взглядами. Ярослав еще раз оглядел зал. Он был почти полон. Играл также веселый джаз. Та молодая пара все еще сидела. Как резко, парень встал и сел на колено. Яковлев все понял. – … Выходи за меня, Мария! Будь моей женой! Все обернулись и смотрели на них. Прекратилась музыка и все ждали того самого ответа. Девушка побледнела, с глаз потекли слезы. От счастья. – Я согласна. – И закрыла лицо руками, но затем встала с места и они обнялись со всей любовью. Зал захлопал. Оркестр заиграл народную песню. Пожилые гости улыбались, вспоминая свою молодость. Офицеры были горды за парнишку. – Они идеальная пара! – Крикнул статный мужчина лет тридцати-сорока. – Долгих лет вам счастья! – Сказала пожилая женщина, сидящая со своим мужем. “Не все они звери” – Думал Ярослав. Лицо его смягчилось, и его черты расслабились в искренней улыбке. Двери ресторана отворились и в зал вошли люди в разного цвета костюмах. Фриц легко поклонился. Во главе этой колонны шел седой, дряхлый старик. Галстук явно давил на его шею. Адольф вместе с ресторатором поприветствовали всех лиц и показали им дверь в банкетный зал и присоединившись к этой группе важных гостей. Ярослав невольно перевел свой взгляд на окно, смотря далеко на петербургскую улицу. Его внимание привлекла фигура то ли в сером свитере, то ли это была рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц. Он все наблюдал и наблюдал, пока не надел черные солнцезащитные очки. Делегация уже приближалась к Яковлеву, но он не мог отвести глаз с того человека, идущего прямо к окну. Из очков, вдоль щеки, он увидел шрам. “Василий?” – Проскочила мысль. Стекло разбилось. В зал полетел некий шар, остановившийся прямо в середине зала. От удивления все обернулись. Яковлев увидел торчащие провода и по наитию прыгнул от шара в сторону и закрыл голову руками. Взрыв был ошеломительный. На воздух взлетели столы, стекла потрескались, двери слетели с петель, а потолок затрещал и посыпался. Неизвестно, сколько Ярослав пролежал. Очнулся он под какой то доской. С большим трудом ему удалось откинуть ее в сторону. Встав на ноги, шатаясь, Яковлева ждала ужасная картина. Оркестр лежал у своих инструментов, рядом с ними находились тела офицеров и стариков. Кто-то начинал вставать на ноги, но затем опять падал. Слышались стоны, больше походившие на предсмертные вои. На полу лежали сотни осколков, оседала пыль. Пожилая женщина лежала в около сцены, приоткрыв рот. Глаза были открыты. Ножка стула угодила ей прямо в шею. Смерть, видимо, была мгновенной… Он искал ту молодую пару. Зрачки бегали в разные стороны. Уши заложило. Едва мог ходить. Вскоре под какими-то обломками нашел их покойными, лежащими в обнимку. “Даже в момент смерти они любили” Фриц погиб сразу. Он принял на себя весь удар. Сидел в углу здания, вытянув перед собой ноги с опущенной головой. Поза была очень странной даже для человека, что уже умер. Оставшиеся в живых начали медленно выходить, словно мертвецы, восставшие из могил. Выжившие вряд ли могли походить на людей. Оборванные, грязные и уставшие. Ярослав помогал раненым, кто не мог подняться на ноги. Контуженный Адольф ходил взад-вперед, спрашивая вслух себе: “Где мой палец?”. Лишь поваров не задел удар. Они также, как и Яковлев, помогали тем, у кого бомба забрала способность ходить. Ресторатор сидел на сцене в окружении трупов, сцепившись за голову. Закончив с эвакуацией, Ярослав присел рядом с ним. Тот поднял лицо. – Как вас зовут? – Спросил Яковлев. – Альфред Лиззельм. – Пробормотал он. Сначала Ярослав не понял, что он сказал, но тот, словно поняв, что сказал бред. Повторил еще раз. – Ты Отто? Знаю тебя. На позапрошлой неделе я подписывал твое заявление. Я прошу прощения, что так случилось. Смерть никого не щадит. Временами, я часто рассуждаю об этом. Когда-то, еще в Западнорусской войне я видел десятки смертей. Многие, кто выжил так и остались на задворках этой жизни… – Он тяжело выдохнул, пытаясь сплюнуть мокроту, но затем начал интенсивно кашлять, сосуды на шее напряглись. – Политикам плевать, что, условно, твой брат погиб, защищая страну. Они скомкают его личное дело и выбросят в урну, даже не думая, что уничтожили самое дорогое - жизнь. С ними будет точно также. И он показал рукой на лежащих рядом с ним людей. Ярослав пожал плечами и запрокинул голову назад. – Везде так. Лиззельм достал сигарету из кармана. Она была почти сломана. Покрутив ее перед собой, тот поджег ее. – Тогда мы сами виноваты, что создали этот безумный и бесчеловечный мир. Что-то екнуло в сердце Ярослава, но он не понял что. Возможно, и потом не поймет. На улице уже была полиция. Потихоньку к месту начало скапливаться СД и гестапо. Яковлев понимал, что ему нечего бояться и сидел слишком равнодушно. Как и Альфред. Они молча сидели и понимали все. Лиззельм бросил тлеющую сигарету и долго смотрел как она тухнет. А потом потушил ее своим ботинком.

***

Странная активность полиции излишне побеспокоило Георгия, но нисколько не мешало его делу. Он достал записку и еще раз вспомнил место встречи. Гитлерплатц 18Б, переулок. Он осторожно положил ее в карман и свернул к подворотне. Вдалеке стоял уже посредник. Приблизившись к нему он протянул руку. – Вы “Серп”? – Спросил Ловчин по-немецки. Тот огляделся по сторонам, посмотрел на свои туфли и поднял голову. – Да. Вот заказ. – Он вытащил из сумки большую взрывчатку, обмотанную в черный пакет. Внутри она была вся в изоленте. – Хватил, чтобы устроить шумиху даже в Зале народов. Очень осторожно с ней. “Серп” передал ее Ловчину. – Будьте осторожны. – Посредник посмотрел по вдаль за спину Георгия. Он определенно волновался. – Говорят, в одном из ресторанов взрыв. – Что? – Ловчин прекратил запихивать бомбу в сумку и взглянул на собеседника. – Вам лучше потом самим узнать. Слишком много слухов. Но, в основном поговаривают, что это устроил русский фанатик. В гетто его называют “Наш”, а среди нас, немцев, он “Ночной судья”, а где то “Безликий”. Я, конечно, сочувствую вам, славянам, но ваши методы вызовут лишь злость среди наших. Ловчин изучил каждую нитку одежды этого незнакомца. Кепка наполовину закрывала его лицо. – Будьте осторожны. – Повторил он еще раз и быстро зашагал в ту сторону, откуда пришел. Георгий смотрел ему вслед. Фигура неизвестного человека стала меньше. Они больше никогда не увидятся. Он открыл сумку и еще раз взглянул на груз смерти. Рука потяжелела, пальцы начали расжиматься. Ловчин закрыл силой отдел, поглядел по сторонам и ушел с переулка. Патрулей вдруг стало больше. Они останавливали случайных прохожих, осматривали их вещи и хлопали по карманам. Искали виновника всех бед. Вспомогательгая полиция дежурила на перекрестках и улицах. Информаторы СД и гестапо в гражданской одежде выслеживали подозрительных лиц. Ловчин шел сзади незнакомого старика и резко что-то начало колоть живот. Словно в него вонзился нож и медленно его проворачивают. Незнакомец шел походкой отца. Также беспечно, едва вприпрыжку, но хромая на одну ногу. Все позеленело. Солнце стало ярче, как в тот самый день. Вокруг все начало кружиться, а под ногами чувствовался не петербургский асфальт или брусчатка, а пух. – Господин! – Полицейский на перекрестке позвал жестом к себе. Старик повернул голову в сторону и зашагал к нему. За ним уже хвостом тянулся и Георгий. В этот миг он не слышал никого. Лишь шел за незнакомцем, как малое дитя, боящееся отстать от родителя. – Нет, вы свободны. – Полицай указал рукой на Георгия. Ловчина будто стукнули по голове. Он стоял рядом с патрульным, пока тот хлопал по карманам старика, а после велел показать документы. Минутная тишина. Неожиданно, быть может, даже для самого пенсионера, полицай грозно приказал ему оставаться на месте. Ноги Георгия покосились. – Стойте! – Он крикнул очень странно, чуть не сказав по-русски. – Не нужно… Его забирать. Полицейский подошел к нему и смотрел прямо в глаза. Георгий не отводил взгляд, хотя внутри было сильное беспокойство. – Он… Мой отец. Служил всю жизнь на благо Рейха. Он… Он… Патрульный обернулся и окинул старика. Затем перевел взгляд на Георгия и обхватил руками свой поясной ремень. – Что-ж. Я отпущу его. Пока что. Не думайте, господин Вайзенберг, что я оставил вас. Рапорт будет отправлен в ближайшее отделение гестапо. Он ушел к стоящей машине и сел внутрь. Старик медленно, с опущенной головой подошел к Ловчину. – Большое вам спасибо. – Прошептал незнакомец и беспорядочными движениями достал из кармана рейхсмарки. – Возьмите. Я знаю, этого мало. Но это все, что у меня… – Что вы! – Георгий толкнул его руку, что держала деньги к нему и отмахнулся. – Оставьте себе. Оставьте… Он развернулся и пошел прочь. Прочь от прошлого. Прочь от настоящего себя. Теперь предстояло вернуться в квартиру и спрятать взрывчатку. Ловчин только сейчас понял, какому риску себя подверг, будучи в полуметре от полицая. А ведь он мог его спокойно осмотреть, найти взрывчатку… Ну нет. Довольно уж… Контраст города внезапно поменялся. Если до этого старлей ходить по оживленным готическим улицам с относительно широкими проспектами, то теперь на место красивым зданиям пришли серые и совершенно пустые фасады зданий без каких-либо настенных узоров. На одном из домов была вывешена табличка: “Остплаты 11А” Георгию было непонятно, как он оказался в этом районе. Никогда он здесь не ходил. Поднял глаза и посмотрел на одиноко стоящую женщину на балконе, развешивающую белье. Сквозь серые тона особо бросалось ее яркое простое платье. С виду эта женщина напоминала обычную деревенскую русскую крестьянку. Увидев Ловчина она бросила все свои дела и скрылась за темное окно. Мимо прошли два гражданских и лицо Георгия приняло ошеломляющий образ, а рот приоткрылся. Он услышал русскую речь и посмотрел вслед уходящим прохожим. В голову ударила мысль, что это район коллаборантов, но она быстро улетучилась после того, как Ловчин почесал потные ладони. – А вы не местный.– Раздался русский язык. Старлей подпрыгнул. На лестнице, на корточках, одиноко сидел мужчина. Поло было расстегнуто наполовину, а ремень на брюках расслаблен. Бросив бычок под ноги, он отряхнул пепел с колен. – Вы кто? – По-немецки спросил Георгий и медленно стал подходить к незнакомцу. – Бросьте! – Он развел руками. – Зачем этот фарс? Вы же русский. – Я… Не понимаю. – Сказал уже по-русски Ловчин и встал напротив стоящего собеседника. – Вот так лучше! – Незнакомец легонько хлопнул в ладоши. – Оставьте этот язык за этой улицей. Чувствуйте себя как дома. – Дома? – Георгий наклонил голову в бок. Он ничего не понимал. – Естественно! Это русский район. Здесь рады любому соотечественнику. Ах, да. – Он встал и протянул руку. – Андрей Вязимцев. Будем знакомы. – Георгий Ловчин. – Они обменялись рукопожатиями, но старлею сразу бросилось, что его внезапный знакомый жмет руку расслабленно, несколько по-дамски. – Знаю, вы удивлены, но это само собой. Такова реакция каждого. – Я думал, что все русские живут в гетто. – Эти слова Георгий пробормотал невнятно и неуверенно, но Вязимцев его услышал и тихо усмехнулся. – Вы правы. – Он сунул руки в карманы. – Но не все. Та однородная масса не хочет спасать себя и наш народ. – Что вы имеете ввиду? – Позвольте, я приведу пример. – Вязимцев чуть поднатянул ремень. – Что делает хамелеон? Не отвечайте, это вопрос риторический. Так вот. Хамелеон принимает цвет местности и подстраивается под нее. А иначе его просто съедят. Так и мы. Я… Точнее мы, чтобы не погибнуть, решили слиться с немцами. – Вы им служите? – Георгий спросил это с ноткой отвращения и Андрей почувствовал это. Он кивнул и достал из кармана пачку папирос и предложил Ловчину. Отказавшись, Андрей махнул рукой и закурил. – Но подождите. – Ловчин весь трясся. – Получается вы… – Нет, Георгий. – Перебил его Вязимцев. – Мы лишь приспособленцы. Он выдохнул и стряхнул пепел. – Те русскик за забором считают нас предателями. Один даже уже какой то “ночной призрак” начал на нас охоту. В чем-то я их всех понимаю. Даже не так. Они правы. Да только историю, как вы знаете, пишут победители. – И победители поведут вас на виселицу. Он с презрением посмотрел на Андрея, который уже докуривал остатки табака. Как только Георгий произнес свои слова, Вязимцев кинул окурок под ноги и еще раз стряхнул пепел, но уже с пальцев. – Позвольте я вам кое-что покажу. Вязимцев развернулся, поднялся по лестнице и открыл дверь поребрика. За ним шел и старлей. Повернув налево, идя по темному коридору, Андрей достал зажигалку, дал огоньку и на ходу принялся застегивать рубашку до последней пуговицы. Маленькое пламя освещало путь, сквозь темноту виднелись ведущие вниз ступеньки. Спустившись, Георгий увидел пронизывающий свет по правой стороне подвала. Открыв дверь, Георгия ждала картина, которая вряд-ли ему забудется. Под тусклое горение свечей сидели за наспех созданными столами дети разных возрастов. Но не всем хватило места. Кто то сидел, сложив ноги. Перед классом стояла средних лет женщина с мелом в руках, а на доске была написана кириллица. Учительница злобно махала рукой, жестом показывая закрыть дверь. Вязимцев не стал возражать, но этих нескольких секунд хватило Ловчину. Поднявшись по лестнице, они вышли на улицу и дневной свет ударил в глаза. Минуту помолчав, Вязимцев заговорил. – Быть может, вы и правы, что нас повесят. Назовут предателями. Или же меня убьет этот “петербургский потрошитель”. И никто не вспомнит, как эти же предатели сохранили тонущий корабль, из которого их потом и выкинули за борт. – Вы первые из него и сбежали. – Прошептал с грустью Георгий. – Не соглашусь… Мы, может, лишь переместились в другие каюты. – И потопили те, в которых были же и свои. То, что вы делаете - это правильно. Но знайте одно. Немцы вами попользуются и бросят. В новом мире вы не нужны никому. Ни Германии, ни России, которую вы бросили умирать там в гетто. Вязимцев потер руками лицо. Из правого глаза медленно по щеке стекала капля. – Знайте, Георгий, я не хотел этого. Пусть нас рассудит потомство. Они попрощались. Напоследок Георгий спросил про путь до Фридрихштрассе. Получив ответ, он направился по Остплатц, прошел небольшой квартал и попал уже на вновь оживленные немецкие проспекты. Ловчин бросался в мыслях из стороны в сторону. То отец, то Флусенко, то театр, то Александра. Теперь и Вязимцев. Но одно он знал точно: Россия в трещинах. И эти трещины не заживут. Никогда.

***

– …Возможна отмена концерта. – Герр Зигфрид, но мы столько сил потратили на репетиции! – Я знаю! – Гневно крикнул режиссер и стукнул кулаком по возвыщающейся сцене. – Это не моя прихоть, что половина гостей уже бояться приезжать после этих… Танцев смерти. Александра стояла посредине и вдумывалась в слова режиссера, молчаливо с ним соглашалась. Будь она на месте этих немцев ‐ боялась бы не меньше их. Поговорив несколько минут с сценаристом, герр Зигфрид объявил перерыв. Актеры расходились, уходили со сцены как муравьи. Александра заметила, что Эриха Фромма больше нет. Будто сквозь землю провалился. Что-то резко вонзилось в левое легкое и закололо, а в глаза словно попала пыль. – Александра. – герр Зигфрид появился у нее за спиной и надменно возвышался. – Где Фромм? Тот уборщик. Вы с ним хорошо ладили. Она намеренно сделала удивленные большие глаза. – Я думала он пришел. – Александра посмотрела по сторонам. Зигфрид кивнул и ушел. По дороге с зала в двери выбежала секретарь и что-то шепнула ему. Он зашагал быстрее и хлопнул силой дверь. Мартова вышла через второй выход. Мысли о Заболоцком засели внутри. Она надеялась, что уборщик лишь проспал, хотя его характер не позволял задержаться даже на секунду. Весь его день был продуман до мелочей. Да и вряд-ли бы он проспал. Слишком спартанским было его воспитание. Когда они собрались вместе в доме Ярослава, Александра заметила удивительную схожесть Василия Флусенко с тем другом, о котором говорил Заболоцкий. Она вкратце тогда сказала о нем в квартире и реакция Флусенко насторожила ее. Карман брюк потяжелел. В последней встрече Тимофей отдал ей конверт с письмом, который он просил открыть только в случае его отсутствия в театре. Кажется, пришло время… Александра свернула направо, преодолевая ковровый изящный коридор. На стенах красовались картины городов Германии эпохи “Золотых 40-х”. Она открыла дверь женского туалета, закрылась на замок и вскрыла письмо. “Саша. Если ты это читаешь, значит меня уже нет в живых. Так уж захотел Господь отправить мою грешную душу к себе - в вечное Царство Божие. Упаси же, да и пусть хранит тебя твой ангел-хранитель от всех бед этого варварского мира. Моя смерть такая же безликая, как и многие другие смерти в оккупированной России. Я часто ночам рассуждал о своей принадлежности к общему во имя освобождения всех наших соотечественников. Никакой я не агент, как тебе когда-то говорил. Лишь выскочка-авантюристь, который действовал в одиночку. Встретив тебя, я подтолкнул себя на мысль, что через тебя меня заметят и, вернувшись на Родину, моя мать наконец признает во мне настоящего героя. Месяц за месяцем надежда таяла и я осознал - ни я, ни моя мать никогда не увидят друг друга. Зависая в кабаках, я проклинал себя за свое темное прошлое, проклинал себя за то, что бросил ее в эти трудные смутные годы. Проклинал, что из-за меня моя сестра Аня ушла бог весть куда. И везде, везде я пытался найти искупление за свои грехи. За моей спиной десятки русских с гетто, десятки диссидентов и просто тех людей, которые встретили смерть. Все, кроме меня. Я их любил: идейных борцов за справедливость, являющиеся светом внутри темной Европы. Но теперь я этим всем успел надышаться и, чувствуя, что мне осталось совсем недолго, я прошу тебя об одном. Скажи моей матери, что я погиб во имя Отечества. Что под пытками ее сын не снял животворящий крест Господня и до конца был предан Священной России. Ты найдешь ее по этому адресу: г. Омск, ул. *******,д. ***, кв. ** Если вдруг ты встретишь моего старого друга - скажи ему, что я всегда был рядом. Если вдруг ты найдешь Анюту, то передай мои вечные извинения и да пусть благословленным будет ее путь. План охраны находится у диреутора безопасности в кабинете. Дубликат ключей от его помещения под ножкой стула. 8 ряд, 29 место Удачи тебе, Саша. Пусть я буду единственной смертью, что не прошла твою дорогу.

Вечно любящий тебя Тимофей.”

Капля упала на середину листа. Александра аккуратно сложила бумагу в четыре слоя и спрятала в карман. Горькое чувство одиночества пронзила ее до глубины души. Никогда она такого не испытывала. Заболоцкий, пусть хоть она и не была с ним так долго знакома, успел занять важное место в ее жизни. Каждый раз, когда она с тревогой ложилась спать, ворочаясь от беспокойства, она вспоминала тот случай, воспроизводившийся в ее голове, словно кадры старого, немого романтического кино. Под сильный снегопад позднего вечера Александра смотрела вдаль проспекта Гинденбурга, ожидая маршрутку. Минуты слились в часы и время уже не ощущалось. Намокшее пальто больше не грело тело хрупкой девушки. Волосы намокли от бесконечного потока хлопьев, а на ресницах оставались снежинки. Они таяли, напоминая утреннюю росу. Мартова дрожала от холода, пар изо рта устремлялся ввысь. Лишь часы на ее правой руке безостановочно тикали, и если прислушаться, то можно было услышать этот работающий механизм, слабо пронизывающий ночную тишину Петербурга. Тик-так. Тик-так. Случайные прохожие, родившиеся здесь и прожившие в городе все свои года заявляли ей, что маршрутки более не будет. Что ждать придеичя до утра. После каждого такого разговора она тяжело переводила взгляд на дорогу, вдоль которой изредка появлялись машины. Тик-так. Тик-так. Кто-то коснулся ее руки, и она, вздрогнув, обернулась. Это был Тимофей. Уставший, дрожа от северной русской зимы, он накинул на нее свой пуховик, оставив на себе лишь легкий костюм, и предложив пройти до ее дома. Ни у него, ни у Александры тогда не было средств на такси. Идти предстояло около чача. Во время пути Заболоцкий также отдал ей свою шапку. Его голова осталась ни с чем. Они шли то болтали, то молчали, но понимали друг друга даже без слов. Он сопроводил ее до дома, хотя сам давно уже прошел мимо своего. Точнее, ему тогда вообще надо было в другую сторону, но Тимофей шел. Напоследок он вручил ей браслет и варежки, достав все из кармана пуховика. После той ночи, он заработает сильную пневмонию, а когда вылечится станет на вид еще более уставшим. Тик-так. Тик-так. Он любил ее. И последние его слова не были написаны просто так. Она поняла это. Поняла слишком поздно. Актовый зал был полон величия. Высокие потолки и огромное количество мест создавали полную ничтожность человеческого тела. Театр вмещал в себе в общей сумме полторы тысячи человек. И это только без верхних лож. Вторые этажи держались на колоннах, уносящие далеко в эпоху Римской республики - время изумительных мраморных зданий и большое количество архитектурных чудес света. Александра направилась по ступенькам вверх вдоль рядов. Прежде чем забрать ключ, она оглянулась по сторонам. Никого. Тишина зала давила на ее разум. Почему-то она вдруг встала так, что расслабила правую ногу и просто смотрела в одну точку. Что вдруг заставило ее вспомнить мать, висящую на столбе фонаря около баррака. Сколько ей было? Семь лет? Или, быть может, все десять? Она толком не знала и не помнила. Знала лишь, что тогда наступила осень. Да что уж говорить о времени! Она узнала сколько ей лет лишь тогда, когда ей сделали документы. И так уж совпало, что она оказалась по законам Третьего рейха совершеннолетней. Но это ничто. Ничто не сравнится со смертью родителя. Ей жаль, что последний раз она застала мать на веревке. Полностью бледной. И больше ничего. Она повертела головой влево-вправо, приселана колени и наклонилась. Нашла ключ. Почувствовала холодный металл своими пальцами рук и буквально чуть ли не вцепилась в него. Быстрым движением спрятала его в лифчик и встала. Тут же двери отворились. В зал забежал Зигфрид, а с ним два “черных кардинала”. Александра услышала слова, похожие на “Только она”, и они пошли в ее сторону. Внутри Мартовой ничего в этот момент не было. Лишь ветер в голове. А потом она вспомнила Тимофея…