Осмотр

— Снимай верх, — бросил будничным тоном Доктор себе за спину, даже не взглянув на пациента и не удостоив его приветствием. Если бы его всеобъемлющий мозг догадался, что приказ можно облечь в похожие слова, ситуация из рядового осмотра превратилась в дешевую пародию на фильмы для взрослых. Дотторе просто некогда было думать о глупостях вроде естественных потребностей, его тело долгое время находилось в жутком напряжении, желудок уже не ощущал голодной боли, плечи слегка ссутулились. Культура мутационных клеток не отпускала его внимание ни на час, привязала всего Дотторе к себе, как капризный новорожденный ребенок. По лаборатории прошлось категоричное условие, чтобы никого, кроме Предвестников, не впускали. И Предвестники были паиньками — носа не казали во владения своего чудаковатого коллеги, вложившего всю любовь в пробирки и скальпели. Капитано не чаял надежд развеять уединение Дотторе. Мера нанести визит была вынужденная — боль, поразившая левый глаз, не давала гладко проходить тренировкам. Было бы страшно подумать о настоящих схватках! А ведь жизнь — это такое непредсказуемое приключение… Не ровен час — поднимут из кровати, прервут глубокий сухой сон, всунут в руки меч и отправят на передовую без разбирательства и уступок… Капитано хотел бы поддержать добровольную изоляцию Дотторе, но, опять же, обстоятельства оказались к этому не располагающие. Оказавшись внутри лаборатории, где пахло абсолютной стерильностью и спиртом, Капитано становился послушным и расторопным в исполнении отдаваемых Доктором команд. Ему указывали место — и он уже спешил встать там, чтобы ожидать следующего указания. Дотторе, глупый Дотторе, посвятивший свое зрение исключительно органическим уравнениям, просто не замечал самой удивительной метаморфозы в своей жизни! Оторвись он хоть на мгновение от своих опытов, смени он хоть раз угрюмость на милость, и увидел бы, как Капитано, это огромное, невообразимо колоссальное воинствующее создание, рожденное для сражений и выученное убивать, вдруг делал голос тише и глядел по сторонам при движении, чтобы ненароком не задеть чужих вещей. Что это было, если не чудная кротость? Не интересно было бы ученому разгадать тайну ее происхождения? Глупый, глупый Дотторе! — Глаз болит, — сказал Капитано, однако же без промедления стянул шубу и даже рубашку, не замешкался, не задал лишних вопросов. — Временами плохо вижу. Доктор промолчал, сделал пометку карандашом на полях тетради и резко поднялся из-за стола. Не имея никаких претензий к нему, Капитано усмотрел в его движениях не злобу, не гнев, а накопившуюся усталость. В костях застряло то, что взвинтило его всего до предела, до прыгучести сжатой пружинки. Дотрагиваясь до посиневшей кожи, Доктор еще пытался сохранить осторожность. Признаться честно, тело Капитано он просто обожал. Полигон для экспериментов, непаханое поле для забора образцов. Капитано был столь любезен, что позволил изучить кровь и кожу, постоянно подставлял плечи и грудь, где скопилось более всего тлетворного гниения, под любопытные ладони Доктора и помалкивал. И даже эта деталь — ведь она что-то точно значила, глупый, глупый Дотторе! Капитано, отринув честь и достоинство бессмертия, добровольно готов был нацедиться в пробирку по заискивающей просьбе Доктора, поддаться его жадным уговорам. А у Доктора-то, научного светоча, от представленных возможностей скапливалась обильно слюна, едва не капала. Сколь много новый знаний о влиянии Бездны на органику он получил, столь же туп и остался, не заметив главного! Капитано был ценнейшим его экземпляром, который мог и не вернуться, мог упасть навзничь где-то на чужбине. Существовало столько дыр, забытых архонтами, где он мог испустить дух, и все же он полз обратно, в лабораторию, откуда несло удушающей чистотой, чтобы пожаловаться на свои ноющие, тупые и тянущие ощущения в конечностях. Ценность Капитано для Дотторе была неизмерима. Но ради всего прагматического, как он не хотел отвлекаться! — Глаз? — переспросил Доктор, не представляя сперва, чем можно в таком случае помочь. Медицина шагнула вперед — можно безболезненно удалить глазное яблоко, подойдет ли это? — Конечно, и остальное без улучшений, — признался Капитано, — но и без ухудшений. Лечебная стагнация, подумал Доктор и в молчании бросил взгляд на шкафчик, где держал особые ампулы. Они ждали возвращения особого гостя, созданные специально под его особые запросы, и прилежно исполняли обязанности, как выученные Доктором солдаты. Для Капитано лишь такие сравнения имели смысл, вот он и представлял порой, как Дотторе, до мозга костей отравленный манией знать и ведать, повелевал бы живностью с помощью нескольких инъекций. Звучала эта фантазия как обозримое будущее… И кто мог гарантировать, что самого Капитано не будет в числе той самой живности? — Рад слышать, — сообразил и выдавил наконец Дотторе. Его пальцы легли на прохладную кожу Капитано, приобретшую неестественный оттенок. Доктор не гнушался. Не брезговал никакими патологиями. Особенно патологиями Капитано, как бы извращенно это ни было. В Капитано шарм очарования составляли как раз-таки черты его несравненного уродства. Снимая шлем и обнажая лицо, красота которого серьезно пострадала и осталась лишь едва уловимым следом, Капитано оставался прекрасным, но только в глазах глупого, глупого Дотторе, облизывающего сухие искусанные губы. Капитано обратил на это внимание, когда Доктор нагнулся к нему, чтобы рассмотреть кожный покров. — Ты давно не брился, — тут же, без обиняков Капитано выдал то, что пришло ему на ум. — Нет времени, — сказал Дотторе, не поднимая глаз и не переставая по-своему нежно касаться плеча пациента. — Цыпленок грозился наслать проклятия на меня, сказал, до пятого колена хватит с лихвой. И Делец поддакивал… В общем, наши дражайшие коллеги весьма настоятельно рекомендовали мне успеть внести правки в расчет до следующей недели. В голосе Дотторе словно шуршало несмазанное устройство, билась птица с двумя сломанными крыльями, вместо насекомых поедавшая свежую кровавую пищу. Выражения, похожие на человеческую небрежность, на свободу действий среди старых знакомых, ему очевидно претила. Дотторе звучал подражающе, как спрятавшись в чужую кожу. Мимикрирующее нечто… Глупый, глупый Дотторе! — Работаешь на износ, — констатировал Капитано, ему не приходило в голову, что он, отрешенный от норм и всего порядочного, что установилось в мироздании, был такой же неуспешной подделкой на мужчину средних лет, владеющим заурядными знаниями. Светский разговор — это немного не то, что предполагается между такими нескладными существами, какими они с Доктором являлись. — Неужели правки невероятных объемов? — О нет, рядовые замечания. Но я закончу вдвое быстрее. И займусь своими делами. Сколько злости сквозило в голосе Доктора, встревоженного мирской суетой извне… Впору было бы бросать попытки притворяться и прятать манию, от которой тех, нормальных, отвратило бы до тошноты. Вложив в большую грубую руку все, что осталось от воспоминания об аккуратности, Капитано прикоснулся к чужой щеке и убедился: действительно, не брито. Замешательство ли, притяжение ли — но Дотторе на мгновение замялся, и во всем его теле прикосновение немедленно отозвалось. Зачатки эмоциональных всплесков, которых до сих пор не выжгло химикатами? Оплошность для глупого, глупого Дотторе… — Ты себя в зеркало видел? В другой жизни, в другой вселенной Дотторе, наверное, обратился бы к богам. К кому-нибудь вышестоящему. Вынести чужую попытку выйти на контакт уже представляло для Доктора мучение, но если эту попытку предпринимал Капитано, Дотторе… мог перестать считать себя ученым мужем, посвятившим свои недостойные душу, разум и тело исследованию всего, что попадалось на глаза. Капитано был одним большим исключением из всех закономерностей, которые Доктор с таким трудом определил. — А ты? — с нервным смешком ответил он. Взгляд Капитано сделался холодным и строгим. Лишенные укрытия забрала, его глаза… Если бы Дотторе пришлось составлять словесный портрет Капитано, он написал бы следующим образом: «Лазурная синева его глаз неизбежно смешалась с грязной, мутной, бордовой пеленой, и вовек им теперь не отделиться. Все чистое утрачено, а незапятнанного не осталось. Полученный омут оказывает гипнотическое действие…» И разве это было бы похоже на научный подход? Глупый, глупый Дотторе! Но, опять же, если бы представилась возможность, продолжал бы он так: «Мужское тело, превращенное в жертву смерти, приобрело большую ценность и заслуживает больше внимания. В мышцах заключена сила (помет.: физические тренировки?). Поджарый стан подвергся наименьшей деструкции. Размеры полового члена внушительны». В дневнике для наблюдений нечего скрывать, но там бы Дотторе не написал, при каких обстоятельствах он узнал некоторые подробности и как сильно описанное могло повлиять на его собственное нутро. Стоило вспомнить касания Капитано — а касался он без спроса, не заискивал, довлел одной лишь своей показательной потребностью прикоснуться — его тело напоминало Дотторе, что он, к сожалению, все еще человек, подверженный характерным плотским слабостям. Загляни он чуть глубже, задай он чуть больше вопросов — загадок в целом свете убавилось бы вдвое. Глупый… — От тебя воняет, — отмахнулся Доктор, хотел было смахнуть с лица чужие пальцы. Все, чего ему хотелось, это погрузиться обратно в свой мирок, лишенный страстей. Каждое движение там предсказуемо, поддается простеньким расчетам. Капитано не был частью того мира, который легко подчинялся закономерностям — каждый раз, когда Капитано его касался, Дотторе становился чужестранцем в своей собственной фантазии, в своем собственном придуманном измерении, из которого старательно выскоблил любое подобие пылкости. Единственному доступному исступлению предшествовало бы просветление, еще выше божественного положения, но нет! Капитано портил задумки. Касание продолжалось, такое настойчивое. Доктор почувствовал сумасшедше сильное тепло, которое охватывало тело Капитано временами. Почему ни разу ему не пришло в голову, что их встречи и явления эти удивительным образом совпадали? Глупый… — Доктор, какова этика, — в смешке Капитано скрывалось то, что встряхнуло Дотторе внутренности. Закоренелая убежденность в полной аскетичности, в полном безразличии пошатнулась еще раз. Пока Доктор делал свои быстрые записи на бумагу (помет.: «запеклась кровь над глазами»), Капитано овладевал его разумом. Сильные руки, тайну которых еще только предстояло разгадать, взяли Доктора в тиски. Колодки, опутавшие его, не были наказанием, не были пыткой или инквизиционной мерой. — Ты мешаешь работать, — отрезал Дотторе, прекрасно зная, что это последнее его старание ради отступления. — Ничего страшного, много времени у тебя я не займу. Он повернул голову, чтобы взглянуть на бесстыдное выражение лица, и опешил. Хтонически длинный язык, о котором Дотторе вспоминал временами в отсутствие Капитано, проник ему в рот. Вместо поползновений в сторону химикатов Доктор увидел единственную возможность не задохнуться — открыть свой блядский рот пошире. Капитано, почувствовав это, ощутил еще и необратимое жжение. Кровь его, отравленная всеми возможными кощунствами, вскипела от прерывистого дыхания Дотторе, от его покорного угодничества, от его колющей щеки. Рассыпались стеклянные стены, возведенные ученым с таким старанием. Целое исследование рухнуло. Собственноручно соглашаясь обдать пламенем камни, вырубить тропические леса и выкурить с плато все живое, Дотторе сдался в одну секунду человеку, который, должно быть, и не подозревал, какую траекторию сохранял Тейват на своей орбите. Кончик языка Капитано — или не кончик, тяжело разгадать, насколько длинным он становился — коснулся горла, заполз в глотку, и Доктор, возжелавший это телом более всего на свете, громко запротестовал. Мужчина, которому по силам было одним движением переломать ему все кости, отступил, и длинное нечто оставило его рот в покое. Относительном покое. — Теперь на твоем лице есть хоть какая-то живость, любо посмотреть. Дотторе не нужно было зеркало, чтобы составить представление о своем внешнем виде. Прилившая к лицу кровь была совершенно естественным явлением. Одышка — тоже. Морщины на лбу и возле рта от порыва скривиться сделались явственнее, прибавив Дотторе естественного человеческого уродства. Никаких аномалий и отклонений, господин Доктор, все стало до неприличия очевидным, стоило только Капитано распустить руки. Дотторе не оказал сопротивления, не вскликнул, не возопил в возмущении, не устроил погрома. Бардак для него оставался недопустим — его прелестное дитя, посев мутаций из крови Капитано, требовало тишины и покоя. Всюду обложенный частичками Капитано, Доктор увесил и свое убежище лоскутами его плоти, кожи, как трофеями после охоты хвастается обычно гордый охотник. И Капитано, чистейшая первозданная пагуба, продолжал вливать ласки ему в рот. Всего того, что он оставил для исследования, было мало. Их нежность не похожа на то, что вытворяют те, нормальные. Дотторе чувствовал, как рыхлая плоть левой щеки Капитано способна с легкостью провалиться под давлением — и он давил, остервенело раскусывая лицо. Голод порой мог бы творить чудеса, двигать горы и осушать моря, а уж голод глупого, до одури глупого Дотторе способен разверзнуть небеса и обрушить на землю, полную идиотизма, огненный град, и остались бы только они с Капитано, одни во всем мире, и пожирали бы друг друга, обезображенные наготой и жадностью, жевали бы друг друга, чавкали кровавыми жилами, обсасывали зубы и кости и плевались ими, умертвили бы друг друга в собственных ртах… Такова была их сердечная привязанность. Тем временем словесный портрет Капитано продолжался бы так, коли Доктор соблаговолит доверить правду бумаге: «Разложение неминуемо. Некроз, автолиз. Кровь его сохранила тепло по причине, которую необходимо выяснить. Он мертв. Грудь вздымается рефлекторно (помет.: привычка?)» И как могло неживое повлечь за собой неприглядные последствия вроде того, что Доктор в пылу голодного забытья сметал прочь со стола свои собственные драгоценные исследования, чтобы усесться и раздвинуть перед Капитано ноги? Это и стоило изучить, глупый, глупый Дотторе! Капитано ему так и говорил каждый раз: «ты много работаешь, не думаешь о себе». И сейчас он снова открыл рот, уголки губ его треснули и кровились. Дотторе не видел ничего прекраснее этого. — Несподручно, — буркнул Капитано, — не сейчас. Доктор взвыл. Ему постоянно ставили палки в колеса, чего бы это ни касалось. То его суждения пресекались учеными Академии, то его слова заглушались церковными песнями Заполярного дворца, теперь же единственное существо, которое он желал заполучить в свое безоговорочное владение, и то неживое, диктовало ему, как следует себя вести… — Отговорка, — сказал он, намереваясь разбудить в Капитано гнев. Непростой характер, похожий на море. То спокойное и манящее своей глубиной, то дробящее и обезоруживающее штормами и бурями — и Капитано был таким же. — Или это твой меч упирается мне в бедро? Ты пришел вооруженным? Зачем же? Отвечай. Смотри в глаза. Капитано, ведомый как собачонка, повиновался — горящие от безумия глаза Дотторе заставили бы его сердце дрогнуть, если бы оно было. О, его сердце сделало бы целый кульбит, если бы не было превращено в сосуд для прочих людей. Прочие люди… Как бы Дотторе хотел победить то, что Капитано наворотил, и остаться в его сердце единственной занозой. От прилившего к щекам жара голова кружилась неистово, и перед глазами множился силуэт мужчины. Дотторе хотел привлечь его к себе, чтобы вцепиться, вынудить прильнуть к себе, и его желание удалось, предприятие принесло плоды. Только прикоснувшись к нему, только обняв его за плечи и вынудив почти лечь на себя, Доктор ощутил власть над Капитано. Если уж говорить о справедливости, если уж вспоминать о ней на краю пропасти, то это все начал Капитано. И ему полагалось нести ответственность. Он наклонился так, как того требовали, и продолжал истинно глубокие поцелуи. Его язык пролез меж губ, ударился о верхний ряд зубов, протиснулся в горло. Капитано жадно пил Дотторе большими глотками. Большая рука, похожая на медвежью лапу, повалила ученого мужа, достопочтенного и сдержанного во всем, чего ему так хотелось, и раздвинула полы балахона, в котором Дотторе провел неделю. Под халатом он нашел наощупь и ширинку, не прервав поцелуя. Распластанный древним зверем, Дотторе ликовал. Каждое слово, которое вот-вот грозилось сорваться вслух, он обдумывал и отрицал. В голове вертелись просьбы, которые Капитано, наверное, бросился бы исполнять, обученный все приказы отрабатывать с тщательностью старательного человека. «Задуши меня. Задуши своим языком. Обвяжи его вокруг моей шеи. Задуши. Сожри. Укуси в ключицу. Сломай ее. Сломай мне руку. Ударь меня в живот. Вырви себе сердце и вложи мне в рот». Ничего не подходило для легкого заигрывания — все варианты остались гнить у Дотторе в голове. — Сначала закончи с работой, потом отдохнем, — пообещал Капитано, своим языком залез под ворот обвисшей водолазки, как будто надеясь дотянуться до соска, но это ему было не по силам. Доктор вдавил его в себя, надеясь хотя бы на укус. Он не такой как те, нормальные. Он выдержит все, кроме этого. Мокрые от слюны места неприятно обдало холодом. Растрепанный более обычного, обезображенный чужой дикой лаской, раздразненный до предела и удовлетворенный только сухой и быстрой мастурбацией, Дотторе на мгновение потерял из виду свою лабораторию. Руку Капитано забрызгало скудное семя. Это можно было назвать привязкой? Привитием рефлекса? — Не являйся без приглашения, — процедил Дотторе сквозь зубы, искренне ненавидя Капитано целое мгновение. — Но у меня ведь болит голова. — Лжец. Полчаса назад у тебя болел глаз. Капитано отвратительно широко улыбнулся. Несдержанно. В стеклянных глазах застыло вожделение. Кошмарная ошибка мироздания. Любимейшее существо ученого Доктора. Он отвернулся, не в силах смотреть, как Капитано пытается привести его в порядок. Сделавшись в его руках бессильной куклой, Дотторе ощущал, как томление может таиться в мертвой плоти. Поцелуй, на этот раз похожий на человечий, без попытки залезть в гортань, пришелся в висок, потом — в подбородок, Капитано разбрасывал свои маленькие неведимые отметины по всему лицу, словно освеженному быстрым оргазмом. Голова Дотторе даже не успела ощутить, что произошло что-то из ряда вон. — Послушай: не метай ты бисер перед свиньями. У тебя круги под глазами, — Дотторе с трудом подавил смешок, услышав это. Его уговаривал подумать о здоровье ходячий труп! Дотторе, проснись, это глупый сон! — Довольно советов. Симулянтам здесь не место. Убирайся. — Но я вернусь, — спокойно, усмирив свой пожар в груди, сказал Капитано. Пришла очередь ему одеться самому. Дотторе тяжело вздохнул, слезая со стола. Тело осталось в напряжении, голова гудела, Капитано заговорчески глядел исподлобья, иссохшие втянувшиеся щеки его виднелись едва-едва, а на полу валялись разбросанные бумаги и записные книжки. Вдобавок ко всему теперь требованием встало разобрать все. Зачем он натворил этот кошмар? Чего ради?.. Глупый, глупый Дотторе!