На пепелище весны

Глава 1: Земля, которая не пахнет порохом Дым от костра стелился сизой пеленой, цепляясь за влажный вечерний воздух. Он пах дождем, глиной и дымом — обычными, земными вещами. Леви ненавидел этот запах. Вернее, не ненавидел. Он просто не мог в нем уловить ничего знакомого. Ни едкой известки разрушенных стен Троста, ни металлической густоты крови, ни горького смрада пороха и паленой плоти. Эта мирная, пахнущая землей тишина была чужой. Она давила. Он сидел на грубо сколоченной скамье у порога низкого каменного дома, скрипуче растирая в ладонях сухую веточку полыни. Руки, привыкшие сжимать рукояти маневренных устройств, теперь делали все медленно, почти церемонно: разжигали огонь, помешивали похлебку, зашивали протертый на колене рукав. Раньше эти же руки убивали быстрее, чем успевал моргнуть глаз. Из-за угла дома, обходя лужи после недавнего дождя, вышла Микаса. В руках она несла корзину, доверху наполненную влажной, темной землей с только что выкопанной молодой картошкой. Ее черные волосы, коротко остриженные после войны, теперь отросли и были собраны в низкий, небрежный хвост у шеи. На ней была простая серая блуза и широкие штаны, заправленные в грубые сапоги. Она не выглядела как девушка, спасшая мир. Она выглядела как любая другая молодая женщина с окраины, уставшая после долгого дня. Они обменялись кивками. Слова здесь были валютой, которую тратили экономно. «Картошка хорошая», — сказала она, ставя корзину на деревянную ступеньку. Ее голос был низким, ровным, лишенным прежней стальной остроты. Теперь он напоминал скольжение воды по камню — гладкое и неизбежное. Леви бросил размятый стебель в костер. «В похлебку?» «И поджарить немного. С розмарином». Розмарин рос у них за домом, кустистый и выносливый. Микаса посадила его в первую же весну. Говорила, что его запах напоминает ей о чем-то, чего она не может вспомнить. Леви считал, что это просто запах. Ничего не напоминающий. Он наблюдал, как она смывает землю с клубней у кадки с дождевой водой. Движения ее рук были точными, выверенными, даже в этом простом деле. Эхо солдатской выучки. Шрам на ее правой щеке, бледный и гладкий, отсвечивал в последних лучах заходящего солнца. «Птицы опять садятся на западную изгородь», — произнес Леви, глядя куда-то в сторону леса. Микаса на мгновение замерла. «Опять?» «Да. Полевки, наверное. Приманивает». Она кивнула, достав нож. «Завтра проверю. Может, нужно увеличить высоту». Их диалоги часто состояли из таких обменов — коротких, практичных, о земле, погоде, урожае, починке. Они были как два часовых на посту, докладывающих об обстановке. Только постом была эта проклятая ферма, а врагом — призрачное, бесформенное прошлое, которое могло напасть в любой момент. Чаще всего по ночам. Микаса вошла в дом, чтобы начать готовить ужин. Леви остался снаружи, слушая, как за стеной стучат нож и шуршит пламя в очаге. Его взгляд упал на его собственные руки, лежащие на коленях. На них не было перчаток. Никогда. И все же он иногда чувствовал на ладонях липкую влагу, которой не было. Слышал лязг тросов, которые не звенели. Он поднял голову и посмотрел на горизонт, где гасли багровые полосы заката. Где-то там было море. То самое, ради которого они все положили. Эрен мечтал его увидеть. Теперь они могли. Но ни Леви, ни Микаса, кажется, так и не дошли до берега. Они остановились здесь, в двух днях пути от воды, словно выдохлись. Словно дальше идти было просто некуда. Из дома потянуло теплым, хлебным запахом жареной картошки и трав. Обычная жизнь. Та самая, за которую они сражались. Почему же она все еще казалась ему чужим, хорошо сыгранным спектаклем? «Ужин», — позвала Микаса из глубины дома. Ее голос прозвучал негромко, но в вечерней тишине он был ясен, как колокол. Леви встал, разминая онемевшую ногу — старую травму, которая теперь ныла к дождю и к покою. Он потушил костер, засыпав его горстью земли. Пламя шипя сдалось, оставив после себя темноту и все тот же, ни на что не похожий, запах пепла и сырой земли.