На пепелище весны

Глава 2: Призраки за столом Ужин проходил в почти полной тишине, нарушаемой лишь тихим стуком деревянных ложек о глиняные миски. Они сидели друг напротив друга за простым столом, на котором теплился свет единственной масляной лампы. Он отбрасывал колеблющиеся тени на стены, превращая знакомые очертания комнаты в странный, подвижный мир. Микаса ела методично, не спеша, тщательно пережевывая каждый кусочек. Ее взгляд был опущен в тарелку, но Леви знал — она не здесь. Она в тысяче шагов отсюда, в прошлом, которое съедало их изнутри медленнее, чем любой титан. «Картошка пережарена», — сказал он наконец, не в силах вынести гул этой тишины, наполненной невысказанным. Она вздрогнула, словно вернувшись из далекого путешествия, и подняла на него глаза. В ее темных, глубоких глазах мелькнуло что-то — не обида, а скорее удивление. «Прости. Я отвлеклась». «На что?» — спросил он грубовато, сразу пожалев о своем тоне. Но это было их обычное общение — шероховатое, без прикрас, как неструганое дерево. Микаса медленно опустила ложку. Она посмотрела не на него, а на пламя лампы, будто ища в нем ответ. «На то, как он кричал, когда мы впервые жарили картошку на костре. Во время учений за стеной». Она сделала паузу. «Эрен. Он обжег язык и дул на картошку, как сумасшедший. Армин смеялся». Ее голос не дрожал. Он был ровным, плоским, как поверхность озера в безветренный день. И от этого было еще тяжелее. Леви отодвинул свою миску. Внезапно еда потеряла всякий вкус. Он вспомнил того зеленоглазого чертенка — яростного, неистового, пахнущего потом и пылью. Вспомнил, как тот же мальчишка, ставший проклятием и надеждой мира, смотрел на них в последний раз глазами, полными непосильной скорби. Не «капитаном», а «Леви». Не «сильнейшим бойцом», а «Микасой». «Он был идиотом», — процедил Леви, и в его собственном голосе прозвучала непривычная хрипота. — «Всегда лез, куда не надо». Уголок губ Микасы дрогнул в слабой, едва уловимой попытке улыбки. «Да. Был». Они снова замолчали, но тишина теперь была иной. Она была наполнена призраком третьего человека, который всегда незримо присутствовал между ними. Общая потеря, общая боль, общая пустота — это был самый крепкий цемент, скреплявший их странное сосуществование. Иногда Леви думал, что именно это и держит их здесь, на этой ферме — неумение быть одному с этим грузом. Рядом с кем-то, кто понимает без слов, дышать было чуть легче. «Завтра надо проверить ловушки на кроликов, — сказала Микаса, возвращаясь к привычной, безопасной плоскости быта. — И зайти в деревню. Нужна соль и нитки». Леви кивнул. Поездка в деревню. Еще одно испытание. Люди там смотрели на них с смесью благоговейного страха и жалости. «Легендарные герои», доживающие свои дни в забвении. Он ненавидел их взгляды почти так же сильно, как когда-то ненавидел взгляды толпы, обвинявшей Разведкорпус в напрасных смертях. «Я схожу, — коротко бросил он. — Тебе нужно остаться с…» Он запнулся, не зная, как назвать этот клочок земли, который они не решались назвать домом. «С хозяйством», — тихо закончила за него Микаса. Она встала и начала собирать посуду. Ее движения были плавными, но когда она протянула руку за его миской, их пальцы едва коснулись. Оба отдернули руки, как от огня. Мимолетное, случайное прикосновение. Но в этой комнате, нагруженной молчанием и воспоминаниями, оно прозвучало громче любого слова. Леви быстро встал. «Я пойду проверю, заперта ли калитка». Он вышел в прохладную ночь, вдыхая полной грудью воздух, который все еще не мог назвать своим. За его спиной, в освещенном квадрате окна, мелькала тень Микасы, моющей посуду. Обычная жизнь. Мирная жизнь. Почему же каждый ее момент отдавался внутри него глухим эхом, будто он шел по огромному, пустому залу, где когда-то кипела жизнь, а теперь остались лишь следы на пыльном полу? Он посмотрел на небо, усыпанное холодными, безразличными звездами. Те же звезды, что светили над руинами Шиганшины, над кровавым полем в Шиганшине, над изуродованным телом его первого отряда. «Черт возьми», — тихо выругался он себе под нос, ощущая знакомое, острое, как клинок, чувство вины. Он выжил. Они — нет. А он выжил, чтобы жарить картошку и чинить заборы, в то время как их кости давно истлели в земле. Вернувшись в дом, он увидел, что Микаса уже погасила лампу в главной комнате. Из-под двери ее спальни пробивалась тонкая полоска света. Они никогда не говорили о ночных кошмарах. Но свет под дверью часто горел до рассвета. И Леви, лежа в своей комнате, слушал иногда заглушенные всхлипы или сдавленный крик, и сжимал кулаки, чувствуя полное, унизительное бессилие. Он мог убить титана, но не мог убить призрак в голове у девушки, которая была для него... кем? Союзником? Подчиненной? Единственным живым человеком, который помнил тот мир? Он прошел в свою спальню — маленькую, аскетичную комнату с кроватью, стулом и ящиком для вещей. На стуле, аккуратно сложенная, лежала его старая, потертая форма Разведкорпуса. Он не носил ее с самого переезда сюда. Но и выбросить не мог. Раздеваясь, он поймал себя на том, что прислушивается к звукам за стеной. Тишина. Абсолютная. «Спокойной ночи, — прошептал он в темноту, обращаясь не к Микасе, а ко всем тем, кого не стало. — И черт с вами, идиоты». Но снаружи ответила лишь бесконечная, равнодушная тишина спящих полей.