Сон и смерть былого

Весна пришла, и трава росла бездумно и буйно, каждая травинка была унизана росой, как стеклянными бусами. Стоило чуть задеть — и капли скатывались в грязь. Туман набросил дымчатую вуаль на солнце и небо. Скоро будет дождь. Какой прекрасный мир, какое чудесное весеннее утро. Каждый ручей весело бежал, словно празднуя грядущий день, целуя землю, из которой рвался древний, глухой зов, погребённый в самых её недрах. Иван был готов благодарить всю природу сразу — дождь, что упадёт на кладбище, смоет все его следы. Пыль, задержавшаяся в воздухе, уже возвращалась в свой дом. Иван сидел на каменной плите. Он просто вдруг захотел навестить Гилберта. Но, оказавшись перед могилой, не знал, что сказать. Когда принимали Указ №47, он тоже был там, подписал «согласен» красивым почерком. Перо скользило по бумаге гладко — сделано в Германии. Перед казнью он пришёл к Гилберту, лежащему на больничной койке, и спросил, не хочет ли тот чего-нибудь. Прусс, от которого остались кожа да кости, теребил распустившуюся нитку на одеяле, склонил голову и долго думал — картина живо напомнила Ивану, как тот ломал голову над картами во время Семилетней войны. Гилберт сказал, что хотел бы слышать птичье пение на своей могиле. Вот и всё завещание. В день казни Иван отсиживался во временном кабинете в Рейхстаге. Только несколько месяцев спустя он узнал, что виселица была та самая, на которой нацисты вешали немецких коммунистов. Как раз в тот момент он читал найденную в букинистическом «Святое семейство» и, услышав новость, онемел. Тело должно было быть отправлено в Россию для погребения. Место для кладбища выбрали в тридцати верстах от Москвы, на опушке леса. Иван лично выбрал участок. Место глухое, но до него можно легко доехать. Три дня назад он наблюдал, как агенты КГБ закапывали гроб. Лягушка, громко квакнув, прыгнула на крышку гроба, и её звук был погребён вместе с ней под набрасываемой землёй. Наконец установили камень, подведя черту под жизнью Гилберта, наводившего смуту по всей Европе. Имени высечено не было — источник всякого зла не заслуживал права оставить его. Высечен был лишь железный крест. Тот самый железный крест, что сейчас смотрел на Ивана. Тогда он принялся за выпивку. Захваченная с собой водка. Он пил, пока лицо не покраснело, а мысли не поплыли, а все терзания не растворились в алкоголе. Он выискивал в памяти темы для разговора. В конце концов, начал бормотать что-то о «живой воде» в его руке, рассказал Гилберту, что хозяин той пивной, где тот часто бывал, погиб во время войны, а сама пивная была превращена теми гадами из Гамбурга в груду развалин, так что прости, но пива ему не принести. Алкоголь дал ему смелость говорить. Иван делал глоток и выплёскивал фразу, пока снова не наступила немая пустота, и он лишь тупо смотрел на капли, застывшие на поверхности камня. О, дождь начинается. Иван впопыхах раскрыл зонт и тщательно укрыл им надгробие, чтобы ветер, солнце и дождь не стёрли буквы за несколько лет. Этому его тоже когда-то научил Гилберт. У того умер птенец бекаса, которого он выходил из найденного яйца. Он выкормил его до того момента, когда тот уже мог чирикать и тереться пуховой головкой о его щёку, но птенца загрызла собака. Гилберт, обняв несчастную птицу, проплакал в одиночестве полдня, а когда Иван его нашёл, тот тут же вытер слёзы и сделал вид, что ему всё равно. Но выдали его красные глаза и осипший голос. Иван не стал его разоблачать, молча помог выкопать ямку. Гилберт откуда-то притащил большой плоский камень и кривым маленьким ножом выцарапал на нём что-то, затем с важным видом воткнул его в земляной холмик. Сверху он соорудил навес из бамбуковой планки, переплетённой льняной нитью, подперев его ветками. Сказал, что это от ветра и снега. «Какой в этом смысл?» — спросил Иван. Гилберт уставился на него красными, как у кролика, глазами: «Разве смысл так уж важен?» 【На самом деле я навещал его не только зимой, но всякий раз, когда я думаю о Тевтонском ордене, в памяти всплывает лишь он, кутающийся в тонкий плащ. Его лицо, обычно мертвенно-белое, от мороза становилось розовым. Порой мне даже казалось, что если он нырнёт в сугроб и зажмурится, то даже лучший охотник во всей России не сможет найти его среди сверкающих, искрящихся снежинок. Но при этом он был так оживлён! Он легко подскакивал и снова бежал и прыгал, а его смех заставлял снег слетать с ветвей деревьев.】 «Эй, Иван!» — окликнул его грубый и знакомый голос. Подняв глаза, он увидел Гилберта. Гилберт в образе ребёнка висел вниз головой на дереве, строя рожи. Увидев изумление на лице Ивана, он с довольным видом разразился хохотом, спрыгнул с дерева и налетел на Ивана, повалив того на мягкий снег и прокатившись с ним несколько раз. Затем, сделав вид, что он взрослый, принялся отчитывать новгородца за медлительность: на поле боя за это придётся дорого заплатить. «Но ведь и Гиль тогда на озере не успел убежать, пока лёд не треснул», — парировал Ваня мягким голосом. Тевтонский рыцарь тут же покраснел от злости и смущения, закричал, что не стоит ворошить старые дела, и попытался сменить тему, предложив Ивану поиграть в снежки. Иван не хотел драться, этот не знающий меры ребёнок всегда доводил его до слёз. Он уцепился за землю, сопротивляясь Гилберту, тащившему его за рукав. «Сначала поймай мне птицу, тогда встану». Иван уже несколько недель приставал к Гилберту по поводу соловья — с тех пор, как купил железную клетку у странствующего еврейского торговца. «Что хорошего в ловле птиц?.. Птица в твоих руках не проживёт и дня», — Гилберт толкал и тянул его, но Иван оказался куда более крепким, чем он думал. В конце концов, выбившись из сил в этой возне, они упали рядом на снег. «Так почему же Гиль не хочет поймать мне птицу? Хотя бы воробья, если не соловья?» — Иван всё ещё тяжело дышал, выдыхая клубы белого пара. «Птице в клетке будет плохо… Ладно, тебе, болвану, всё равно не понять». Иван хотел спросить «почему», хотел возразить, но послушно закрыл рот. Они молчали, понимая друг друга без слов. Было бы неплохо, если бы время остановилось в этот момент. Смотреть на берёзы, липы и рябины, протянувшие ветви к небо, на чистые облака, на хлопья снега, кружащиеся в воздухе — лёгкие духи, танцующие в небе. Ах, снег! Иван радостно протянул две пухлые детские ручки, чтобы поймать их. Он закрыл глаза, прижал ладони к щекам, наслаждаясь прохладной нежностью снежинок. Слёзы сочились сквозь пальцы Ивана и падали в грязь. Земле не было дела до того, дождь это или слёзы, она лишь молча принимала всё. Всё усиливающийся дождь хлестал и по спине Ивана. Всё его тело дрожало от чувства, что долго бродило в его сердце — а потом сгнило, разъедая его плоть. Он содрогался и всхлипывал, словно в конвульсиях. Если бы он мог вернуться назад, в Кёнигсберг, в XIV век, и снова спросить птицу в клетке, ту, что говорила, что ненавидит неволю: Людвиг едва открыл глаза, как принялся с радостью строить для себя железную клетку. Ах, да, и ещё — увидев его вновь, больше не плакать. 【Я часто вспоминаю Версаль 1871 года, вероятно, мне никогда не забыть того, каким Гиль был тогда. В белом мундире, он выделялся, как журавль среди стаи ворон, на фоне всех этих людей в чёрном — не в укор его королю и канцлеру, но его присутствие было слишком ярким. Вечно непослушные серебристые волосы, пылающие красные глаза, острые клыки, сверкавшие, когда он улыбался. На фоне симфонической музыки, достигающей кульминации, он громко декламировал хвалебную речь, приветствуя рождение новой родины.】 После Наполеоновских войн их отношения всегда были очень хорошими. Особенно после того, как наследник, рождённый от прусской принцессы, стал новым царём. Александр II питал самые тёплые чувства к родине своей матери, и, естественно, когда Бисмарк развязал свои династические войны, будь то из благодарности за дружественную поддержку Пруссии во время Крымской войны или из уважения к дяде-королю, молодой кайзер оказывал ему огромную поддержку. Когда Гилберт со своим братом въезжал в Версальский дворец, Иван тоже был там — ничто не могло лучше продемонстрировать дружбу между двумя странами, чем личное присутствие персонификации на коронации иностранного императора. В этот момент оба правителя империй искренне радовались сотрудничеству в прошлом и будущем — по крайней мере, в этот момент. В 1815 году Иван впервые после 1815 года посетил Версаль. За 56 лет отделка стала ещё более роскошной и великолепной — племянник Наполеона всё-таки кое-что смыслил в экономике, но теперь деньги, которые он с таким трудом заработал, вероятно, отправятся в Берлин — такова участь тех, кто не умеет воевать. Размышляя о том, что по возвращении в Россию ему следует посоветовать Саше увеличить военные ассигнования на турецком фронте, Иван открыл дверь в спальню Гилберта и был ослеплён фигурой перед ним. Пруссак, обычно носивший носки с заплатками, теперь был с головы до ног усыпан золотыми нитями, янтарём и всевозможными драгоценными камнями — Иван узнал, что многие из них были подарками его императора из личной коллекции. Увидев его, Гилберт возбуждённо потянул Ивана, жалуясь, как дизайнеры одежды навешали на него всякой всячины. Хоть это и была жалоба, каждое его слово и жест источали павлиний спеси. Иван, подыгрывая, тонким голоском слащаво восхвалял самого красивого в мира принца Гилберта, что заставляло того лишь «кесекесе» смеяться. Гилберт развалился на мягком диване, застланном шёлковой накидкой, и с наслаждением отхлебнул горького кофе. Он сказал: «После возвращения в Берлин я смогу спокойно готовиться к пенсии вместе с Вестушкой». «Самообман», — вот единственное слово, что пришло на ум Ивану. Он всегда видел, как персонификации старой эпохи медленно теряют все свои силы перед лицом новых государств и в конце концов исчезают. Никто не слышал о тех, кто мирно дожил до старости. Даже Риму это не удалось. «Об этом можешь не беспокоиться, я сотворю историю», — гордо заявил Гилберт. Иван промолчал, но его глаза выражали всю тревогу. Тогда, к удивлению Ивана, Гилберт опустился на одно колено и, не обращая внимания на его возглас, поцеловал холодную руку Ивана. На мгновение им показалось, что они вернулись в Средневековье, и рыцарь с преданностью приносил клятву верности своему сюзерену. Гилберт благоговейно дал обет жить вечно. Иван наклонился, чтобы обнять возлюбленного, обвил руками его плечи. В тот момент мощь государства проявлялась в его ещё крепком теле. Иван чувствовал твёрдые мышцы под шерстяной тканью, слушал, как живое сердце страстно и яростно бьётся, возвещая клятву. «Гиль должен сдержать слово», — прошептал Иван, целуя Гилберта в шею. «Мы не расстанемся». Небо окончательно потемнело. Чернила, чернила — везде текли чернила, чернила, что скалились клыками в ночи. Ливень обрушился яростно, срочно изливая свою тоску. Иван наконец подвинул зонт немного в свою сторону. В такой дождь даже водка не спасёт от лихорадки. К тому же Иван не хотел, чтобы его возлюбленный видел его промокшим до нитки. «Он наверняка будет смеяться», — подумал Иван. 【Нам обоим в то время приходилось нелегко. Мой первый пятилетний план шёл не совсем так, как хотелось бы моему решительному начальнику. В дипломатии я по-прежнему находился в состоянии хронической изоляции. Новый фюрер, которым восхищался его брат, также вызывал у нас серьёзное беспокойство. Мечта покойного Учителя о революции в Германии и построении вместе с ней социализма, похоже, так и осталась мечтой (хотя, признаться, я питал надежды на такое будущее. Тогда у меня была бы веская причина снова искать Гиля). А положение Гиля было ещё хуже. Как земля Пруссия, после Первой мировой войны он почти постоянно находился в состоянии хаоса, его тело слабело, а поздние распри между левыми и правыми измучили его вдрызг. Хотя он больше не высказывал никаких политических взглядов, обе фракции видели в нём врага, что вновь поставило его в положение ненормального чудовища. Но даже тогда никто не задумывался о его конце… Когда он пришёл ко мне, я всё ещё думал, что это одна из тысяч наших обычных встреч.】 Он встретил Гилберта на вокзале и с грустью увидел, как сильно похудел немец. Иван знал, зачем явился его давно не видевший возлюбленный. Баварский ефрейтор, которого ненавидел Гилберт, пришёл к власти, и было бы наивно думать, что Пруссию не поставили на место. Гилберт стал уговаривать его показать Москву. Глядя на его широко раскрытые красные глаза, ставшие ещё более выпуклыми от худобы, внимательно изучающие Москву, как будто он хотел запомнить каждую мельчайшую детоль, Иван невольно развеселился. «Ты так внимательно смотришь, я начну беспокоиться, не шпион ли ты для Людвига», — пошутил Иван, беря Гилберта под руку. Тот в ответ лишь закатил огромные глаза и позволил Ивану вести себя. Пруссак никогда так пристально не разглядывал сердце Ивана. Роскошь старой царской России всё ещё витала в величественных и прекрасных зданиях, но все знали, что их суть изменилась с залпом «Авроры», и они ощущали новое дыхание, поднимавшееся с этой древней земли. Эта жизненная сила нового общества заставляла Гилберта вспомнить 1848 год, тот день, когда он впервые прочитал немецкий манифест из Англии. Тогда короли всё ещё были у власти, окружённые толпами на площади, давая обещание о конституции. Но через несколько недель все эти договоры о свободе и равенстве превратились в пули, выпущенные армией в народ. Ружья были «игольчатые» Дрейзе — одно из самых передовых орудий в Европе того времени — созданные трудолюбивыми и добросовестными рабочими Пруссии. Автора он припоминал — по списку лишённых гражданства. Гилберт посмотрел на здание Наркомфина. Мечта, существовавшая с зарождения человечества и описанная там, теперь осуществлялась в крепчайшем оплоте феодального деспотизма. Он поделился своими мыслями с Иваном. «Я тогда думал, если это действительно осуществится, как я буду смотреть в глаза отцу и Бисмарку? Ведь они тоже любили меня, и я любил их». Гилберт насмешливо покачал головой. «По крайней мере, в этом ты оказался смелее меня, болван». Иван молча пинал камешки на дороге. Ему нечего было ответить. Как персонификация России, он, естественно, должен был прежде всего заботиться о своём народе. Разные, непохожие люди, объединённые общей матерью-Россией, преданно и безрассудно питали его, гордились им или оплакивали его, и даже во имя защиты чести родины, в роли царя, они могли, закутавшись в рваные шинели, с заржавевшими кухонными ножами в руках, добровольно с рёвом и криком бросаться на немецкие пулемётные гнёзда, позволять пулям легко пронзать их мягкие тела, падать, истекать кровью, а их разлагающаяся плоть вновь питала эту землю. Иван тоже лежал тогда в груде трупов, вокруг него бегали пищащие крысы. Русский царь, на котором было больше немецкой крови, чем русской, ради своей короны посылал русских людей на смерть к немцам. Дыша воздухом, насыщенным вонью трупов и пороха, его окоченевший мозг снова и снова прокручивал этот факт, похожий на скороговорку. Но Иван Брагинский, обладающий человеческим именем и человеческими чувствами, когда он сталкивался с Романовыми, с которыми прожил триста лет, не мог по-настоящему возненавидеть их, разве что испытывал отвращение к таким безнадёжным дуракам, как Пётр III. Поэтому, когда он мчался в Петроград на поезде день и ночь и узнал о расстреле семьи Николая II в подвале, его всё равно охватила тоска. Поэтому он выбрал молчание, думая, что если бы Бисмарк был жив, Союз трёх императоров никогда бы не распался. К счастью, Гилберт не стал настаивать и снова заговорил об архитектурном дизайне. Гилберт пробыл всего два дня, а затем вернулся в Германию, потому что телеграммы от Людвига уже летели в личный кабинет Ивана. В последующие дни Иван наблюдал, как амбиции того австрийца росли, как заключали и в мгновение ока разрывали пакт о ненападении, двенадцать лет смуты, четыре года кровопролитной смертельной схватки. В следующий раз он увидел Гилберта только в 1945 году в Берлине. Он ясно понимал, что Пруссия с 1918 года не имела никакой реальной власти, но всё же молча допустил принятие Указа №47, как и в 1917 году. Ториса замучила боль в желудке, когда он увидел, как Иван тайком уехал на машине из Кремля. Как он и опасался, прошёл тревожный день, а господин Советский так и не вернулся. За этот день служебные документы в его кабинете выросли, как гора, подчинённые были в панике, а что ещё опаснее, ничего не подозревавшая Наталья уже взломала дверь его кабинета и с криком спрашивала, куда подевался её брат. Торис, спасаясь бегством, выскочил за дверь, сбежал вниз и поехал на машине на кладбище Гилберта — он был одним из немногих, кто знал об этом месте. Вид у Ивана тогда был такой потерянный, что он мог быть только там. Запыхавшись, Торис бросился к могиле. Дождь уже давно прекратился, всё вокруг сияло от счастья, воздух был чистым и влажным, пропитанным ароматом земли и травы. Иван обнимал надгробие, словно ребёнок, спящий в объятиях матери, на его лице остались слабые следы слёз. Зонт, как верный страж, охранял камень. Солнечный свет, проходя сквозь разбросанные стеклянные бутылки, превращался в радугу. Земля излучала тёплый влажный пар. Но по-настоящему поразило его то, что рядом с надгробием, на теле Ивана, были рассыпаны лепестки васильков. Зелёная трава, свинцово-серый камень, прозрачно-синие цветы и спящий вдовец — скорбь и надежда сливались воедино, создавая мирную и гармоничную картину. С любопытством Торис поднял один василёк. Нежные лепестки были сухими, без единой капли дождя, доказывая, что эти цветы никак не мог принести Иван. Литовец, охваченный ужасом, внезапно будто что-то понял и посмотрел в небо. Там была лишь летящая чёрная точка, долго кружившая в вышине, издавая пронзительные крики. Словно последнее послание умершей души этому миру. «Боже мой», — вскричал про себя Торис, набожно крестясь и молясь об ушедшем прошлом. 【Я был так несчастен, так безнадёжен. На самом деле я знал с самого начала, что у нас с ним не может быть будущего. Но всякий раз, когда он с улыбкой на губах, поднимая пиво, чокался со мной и громко провозглашал, что дружба Пруссии и России будет длиться вечно, я внезапно снова убеждался, что мы сможем прорвать проклятие соседних стран, что мы никогда не расстанемся. Но Бог, жестокий Творец, определил нашу судьбу. Снова и снова, в ночи, когда никто не мешал, я вспоминал прошлое, пытаясь понять, с чего же мы начали шагать по пути, с которого нет возврата. Может быть, с 1941, может быть, с 1914, а может, и с 1871. Но никто не может дать мне ответ. Я навсегда потерял свою любовь. Он когда-то играл со мной в снегу, в шутку целовал меня в лоб, но также противостоял мне на поле боя. Теперь я могу лишь молча чтить его память. Иногда, когда я навещаю могилы Маркса и Энгельса и вижу, как этот Учитель с негодованием критиковал Пруссию, я снова вспоминаю о нём, вспоминаю, что Маркс тоже был одним из его детей, вспоминаю его как бессмертное порождение Левиафана, вспоминаю, что и он когда-то страстно мечтал о том царстве божьем на земле. Мои слёзы вдруг начинают литься ручьём. За 700 лет он уже стал частью меня, оставив на нас обоих неизгладимые следы. Учение, союзы, торговля, вражда, войны — великая идея, рождённая им, стала самым лучшим наследием, что он мне оставил. Мне всегда кажется, что он смотрит на меня с небес — он должен смотреть с небес. И тогда я уже не буду одинок!】