Полюби меня

      Последний школьный звонок отгремел, оставив после себя тишину, наполненную пылью и солнечным светом. Как и в старые добрые дни, они собрались в подвале Уиллеров, за привычным столом, уставленным фигурками и листами правил. «Подземелья и драконы» — их островок безмятежности в мире, который неумолимо менялся. Уилл украдкой наблюдал за Майком. С тех пор, как Одиннадцать осталась по ту сторону, Майк словно натянул на себя невидимый панцирь. Пока Дастин рвался в технический университет за пределы Хокинса, а Лукас и Макс подали документы в один колледж, Майк решил остаться. Он молча отбивался от уговоров Дастина, его решения были тихими и непоколебимыми, как камень.       А Уилл… Уилл только начинал дышать полной грудью. У него появился парень. Лео. Милый, спокойный, с таким же, как у Уилла, хрупким сложением.       Кость звякнула о стол.       — Критический удар! — голос Майка был ровным, без обычного воодушевления. — Использую особый приём.       Игра затянулась до самого вечера. У подъезда Уилла уже ждала машина. Лео махнул рукой из окна. Уилл, торопливо натягивая куртку, кивнул в ответ.       — Уилл, — Майк прислонился к косяку двери, тень от козырька скрывала его глаза. — Ты так и не сказал. Куда поступаешь?       Уилл замер на секунду, пряча лицо в воротник.       — Никуда. Возьму год отдыха, а решу потом, — он пожал плечами, и на его губах мелькнула привычная, застенчивая улыбка. — Мне пора, Лео заждался.       Майк остался стоять на крыльце, наблюдая, как Уилл садится в пассажирское сиденье, как его лицо озаряется приветственной улыбкой. Впервые в жизни их роли поменялись. Теперь третий лишний — это он. Чтобы заглушить навязчивые мысли, Майк писал. Строчка за строчкой, страница за страницей, он пытался заключить в слова весь свой опыт, всю боль. Казалось, только он один и помнил. Остальные — жили дальше. А он, словно стоик, просто нёс этот груз.       Уилл любил Лео. Или старался полюбить. Но невидимая нить, связывающая его с Майком, с каждым днем натягивалась всё сильнее. Больно было видеть друга, съежившегося в своем молчаливом страдании. Уилл отчаянно хотел помочь, пробить эту стену, но боялся. Боялся, что любое его слово, любой жест только увеличат дистанцию.       — Уилл?       Пальцы Лео легли ему на бедро, возвращая в реальность. Они уже стояли у его дома. Лео жил один — тихо, аккуратно, комфортно. На пороге их встретила ворчанием старая такса, Матильда.       — Эй, спокойно, девочка, это мы! — Лео потрепал собаку за ухом. Позже, уже в постели, Лео водил ладонью по спине Уилла. В его прикосновениях читался немой вопрос, ожидание. А Уилл лежал, зажмурившись, всем телом ощущая леденящую неприязнь. Его сердце, предательское и упрямое, всё ещё принадлежало Майку. Тому, кто смотрел сквозь него, будто через стекло. Может, дело не только в Одиннадцать? Может, Уилл для него всегда был просто тенью на обоях, частью пейзажа, который не замечают?       — Уилл, что с тобой сегодня? — в голосе Лео прорвалось раздражение. Он откинулся на подушки, закрыв лицо руками. — Ты будто не здесь.       — Всё в порядке. Просто… думал о будущем. О нас, — слабо попытался выкрутиться Уилл, но фраза повисла в воздухе фальшивой нотой.       — О «нашем» будущем? — Лео приподнялся на локте. Его взгляд, холодный и тяжёлый, упёрся в Уилла. — Ты уверен, что оно у нас есть?       Уилл замер, словно натянутая струна, и выдохнул, прежде чем ответить. — Лео, я просто переживаю. Он не выходит из дома целый месяц. С ним что-то не так, — голос Уилла звучал устало и разочарованно. Его взгляд скользнул по лицу Лео, в котором читалось лишь нарастающее раздражение.       — Уилл, ты снова начинаешь! — Лео отстранился, его голос стал резким и колючим. — Может, хватит уже прятаться за заботой о друге? Может, прекратишь таить от меня, что на самом деле чувствуешь?       Он ткнул пальцем в грудь Уилла — жест грубый, неосторожный. Уилл отшатнулся, глаза его расширились и мгновенно наполнились влагой, но слёзы так и не скатились, застыв на самой грани.       Лео замер, увидев эту немую боль. Гнев его схлынул так же внезапно, как и нахлынул.       — Эй… Прости, — пробормотал он, голос смягчившись до шепота. Он потянулся и осторожно обнял Уилла, чувствуя, как то всё ещё дрожит мелкой дрожью. — Прости. Я не хотел.       Уилл не ответил. Он просто стоял в этом объятии, думая о тёмном окне дома Уиллеров, в котором, он знал, всё ещё светилась настольная лампа. ---       Тем временем Майк сидел за своим столом, погружённый в тишину, нарушаемую лишь скрипом пера. Перед ним лежали исписанные листы — очередная попытка изгнать прошлое на бумагу, заключить демонов в строчки сюжета.       Внезапно лампа на столе мигнула. Один раз. Два. Майк отвёл взгляд от листа, нахмурившись. И тогда свет замигал снова — уже не случайно, а ритмично, как будто выстукивая что-то. Тихое потрескивание наполнило комнату. Сердце Майка на мгновение остановилось, а потом забилось с такой силой, что затмило все звуки. Он знал этот язык. Старый, забытый, но до боли родной. Морзянка огней.       Сперва он не поверил, отнёс это на счёт усталости или шалости электрики. Но ритм был слишком настойчивым, слишком осмысленным. И мысль, дикая и обжигающая, пронзила его: а вдруг? Он медленно поднял голову, уставившись на мигающую лампочку, словно вглядываясь в лицо призрака. В его голосе, когда он заговорил, дрожали и страх, и безумная, почти непереносимая надежда.       — Оди… Это ты?       Моргание лампы было не случайным. После его вопроса свет замер на секунду, а затем чётко, с интервалами, выстукал: ".— . .". Сердце Майка взорвалось ликованием. Это был их старый сигнал, детский, придуманный для игр в «прятки» по рации: «Майк, это я».       — Оди! — выдохнул он, и слёзы, которых не было столько лет, хлынули сами собой. Он не думал, не анализировал. Он действовал на чистом, животном порыве надежды. Выдернув из ящика рацию, настроенную на частоту, он почти кричал в микрофон, сбиваясь и задыхаясь:       — Все, кто на связи! Это Майк! Слышите? Она жива! Одиннадцатая жива! Она вышла на связь!       В эфире повисла сонная, прерывистая тишина. Потом послышался шорох, зевок и голос Лукаса, густой от сна:       — Майк? Что? Ты там в порядке? Опять не спишь?       — Это не сон! — настаивал Майк, его голос звенел от истеричной радости. — Лампа! Она моргала азбукой Морзе! Наш старый код! Вы должны это видеть!       Ещё одна пауза. Потом, чётко и холодно, как удар лезвием, раздался голос Дастина. Он не спал, работал над каким-то проектом, и в его тоне не было ни тени сомнения, только усталая, почти профессиональная жестокость.       — Майк. Замолчи и слушай. Это невозможно.       — Дастин, я же вижу! Я не сошёл с ума!       — Ты не сошёл с ума, ты отчаянно хочешь верить, — перебил его Дастин, и в его голосе послышалась боль — за друга, за общую потерю. — Но даже по нашим, самым оптимистичным моделям, разрыв между мирами был катаклизмическим. Энергетический выброс, который мы зафиксировали… Майк, там не осталось даже «среды». Там остался вакуум, хаос чистого распада. Даже если бы она была целиком из титана, от неё испарились бы молекулы. Там нечего дышать, не на что опереться, неоткуда взять сигнал. Это факт.       Майк молчал, сжимая рацию так, что пальцы побелели. Его взгляд снова был прикован к лампе. Она горела ровным, неподвижным светом.       — Это могла быть старая проводка, — уже мягче добавил Лукас. — Или скачок напряжения. Всё, что угодно. Но не Оди. Её нет, Майк. Её давно нет.       — Но… код… — прошептал Майк, уже почти не веря себе.       — Наш мозг ищет узоры в хаосе, — сказал Дастин, и его голос стал тихим, утомлённым. — Особенно когда ему этого очень, очень хочется. Отбой, Майк. Попробуй поспать.       Щелчок. Эфир опустел. Майк остался один в тишине, которую теперь не нарушало даже потрескивание. Он смотрел на лампу, на этот тусклый, безжизненный шар стекла, и чувствовал, как внутри него рушится последний, хрупкий мостик надежды. Радость обратилась в пепел, оставив после себя лишь леденящую, абсолютную пустоту.       Он медленно опустил голову на стол. И только тогда, в полной тишине, когда его собственное дыхание казалось слишком громким, он уловил едва слышный звук — не извне, а изнутри, будто эхо в его черепе. Лёгкий, как паутина, шёпот, в котором угадывались обрывки чего-то знакомого. Или ему только так хотелось думать.       Лампа больше не мигала. Но тьма вокруг стала казаться Майку гораздо более живой, чем свет.