Полюби меня

      Утро впилось в виски тупой болью. Майк проснулся, не открывая глаз, по одному лишь ощущению: его шея была деревянной, спина одеревеневшей доски, а в локте горел огнём защемлённый нерв. Он лежал лицом в столешнице, на щеке отпечатался рельеф древесных волокон. Поднимать голову было актом мужества.       Мягкий, предательски-нежный солнечный свет струился в окно, выхватывая из полумрака комнаты летающую пыль и разбросанные листы. Его взгляд упал на блокнот, лежащий прямо перед ним. На верхнем листе, выведенные его же собственной, нетвердой от усталости рукой, красовались слова: «ОДИ ЖИВА. ВЕРНУТЬ. ЛАМПА. МОРЗЕ».       Воспоминание ударило, как приступ тошноты. Дикая эйфория, крик в рацию, ледяной голос Дастина, разбивающий надежды о каменные стены фактов. Стыд подполз к горлу, жгучий и липкий. «Надо жить дальше», — прошептал он себе сиплым голосом и провёл ладонью по лицу, стирая и сон, и эти глупые слова. Это была не надежда. Это была истерика. Признак срыва. Дастин был прав.       Резкий, настойчивый стук в дверь врезался в тишину. Майк вздрогнул.       — Входи, — выдавил он, голос скрипел, как ржавая петля.       Дверь приоткрылась, и в щель просунулась тарелка, а за ней — серьёзное личико его младшей сестры — Холли. Она осторожно вошла и поставила перед ним тарелку. На ней аккуратной стопкой лежали вафли. Точные копии тех самых, ванильных, с квадратиками, которые они с Одиннадцать когда-то жадно уплетали прямо со сковородки, обжигая пальцы и смеясь.       Запах ударил в ноздри — сладкий, тёплый, невыносимо болезненный. Он не просил этого. Он не хотел этого. Холли, изучая его — помятое лицо, воспалённые глаза, общую ауру разрушения — скривила носик.       — Майк, ты бы помылся, — заявила она с детской, беспощадной прямотой. — И поспал нормально. Ты выглядишь… как зомби из моей игры. Мама сказала спуститься на кухню. Скоро.       Сказав это и, видимо, сочтя свою миссию выполненной, она развернулась и выпорхнула из комнаты лёгкой припрыжкой. Её мир был прост и ясен. Старший брат стал странным и угрюмым — ну бывает. Вафли — они всегда вкусные.       Майк смотрел на дверь, которая захлопнулась за ней, затем его взгляд медленно опустился на вафли. Пар поднимался от них, закручиваясь в солнечном луче. Он протянул руку, чтобы отодвинуть тарелку, но пальцы вдруг замерли в сантиметре от края.       В центре верхней вафли, прямо в квадратике, чётко и ясно, как будто её кто-то специально проткнул, зияла маленькая, почти идеально круглая дырочка. Рядом — ещё одна. И ещё.       Он наклонился ближе, сердце пропустив удар. Три дырочки. Точка. Точка. Точка. Три точки. Буква «С» в азбуке Морзе.       А под ними, чуть ниже, два аккуратных прокола подряд. Две точки. Буква «И».       «С.И»       Его кровь застыла. Это могла быть случайность. Отверстия для пара. Дефект выпечки.       Но его рука уже дрожала, когда он взял следующую вафлю. Он перевернул её. На обратной стороне, в корочке, угадывались углубления. Длинная черта, три точки. «– . .» Буква «Г».       «С.И.Г.»       Сигнал.       Тарелка с грохотом соскользнула со стола и разбилась на полу, но Майк уже не слышал этого. Он смотрел на свои дрожащие, испачканные в сиропе пальцы, а в ушах стоял не детский шепот, а настойчивый, леденящий холодок истины: Дастин мог ошибаться. Факты могли врать. А тихий, настойчивый сигнал из прошлого — нет. Он был здесь. На его тарелке. И он только начинался. ———       Собрать их удалось не сразу. Лукас приехал с Макс, которая теперь передвигалась на костылях, — её взгляд был осторожным и усталым. Дастин явился с подозрительным молчанием, в руках он держал не рацию, а портативный осциллограф «на всякий случай». Уилл пришёл последним, тихо прикрыв за собой дверь в подвал. Его лицо было бледным, он избегал смотреть на Майка, будто боялся увидеть там окончательное безумие.       Майк выложил доказательства на стол, как улики на суде: фотографии лампы (бесполезные, на них просто лампа), скрины попыток записать моргание на камеру (получились размытые вспышки), и главный козырь — высохшая, липкая от сиропа вафля, завернутая в салфетку, с теми самыми проколами.       — Смотрите, это не случайность! «С.И.Г» — Сигнал. Потом были ещё… в книге на полке страницы загнуты на определённых словах, складывается в «ЖДУ». Это она. Она пытается выйти на контакт!       Он говорил страстно, с дрожью в голосе, водя пальцем по дырочкам в вафле. В комнате повисло тяжёлое молчание.       Лукас первым вздохнул, звук был полон сожаления.       — Майк… Это совпадения. Ты ищешь смысл там, где его нет. Мы все… мы все хотим верить. Но Оди нет. Мы видели разрыв. Мы чувствовали волну.       — Но не нашли тела! — выкрикнул Майк, его голос сорвался. — Никто не нашёл!       — Потому что там нечего было найти, — тихо, но твёрдо сказала Макс. Она смотрела не на вафлю, а прямо в глаза Майку, и в её взгляде была своя, глубокая, знакомая боль. — Иногда… просто нет ничего, что можно похоронить. И с этим надо жить.       Дастин не спорил. Он молча подключил датчики к розетке, проверил проводку в комнате, покрутил регуляторы на приборе.       — Скачки напряжения есть, — констатировал он наконец, не глядя на Майка. — Старая сеть. И… я вижу, как это выглядит. Я сам, когда Эдди… — он замолчал, сглотнув комок. Год назад он неделями слышал в шуме магнитолы гитарные риффы «Master of Puppets». — Я сам цеплялся за любую тень, звук. Мозг так устроен. Он защищает тебя, создавая иллюзию. Это… это больно, но это не значит, что она реальна.       Это было хуже, чем гнев. Это было сочувствие. Снисхождение к его горю, как к болезни. Майк почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он обвёл взглядом своих друзей — Лукаса с его практичной печалью, Макс с её травмированной мудростью, Дастина с его научным состраданием. Их лица сливались в одно — лицо мира, который давно смирился и двигался дальше.       — Я верю тебе.       Тихий голос прозвучал, как выстрел. Все обернулись. Уилл стоял у стены, его пальцы теребили шов свитера, но взгляд был прямым и ясным.       — Я верю, что ты что-то видишь и слышишь, Майк, — сказал он, не повышая тона, но каждое слово падало в гробовую тишину. — После Изнанки… после того, что было со мной, я знаю — связь не обрывается просто так. Она может тянуться годами. Тихо. Но она есть.       Лукас и Дастин переглянулись. В их взгляде читалась не злость, а усталая тревога. «Теперь их двое», — будто говорил этот взгляд. Макс потянула Лукаса за рукав.       — Давай… давай пока оставим их. Майку нужно время. И… отдых.       Они уходили поодиночке, с неловкими похлопываниями Майка по плечу. Дастин задержался на секунду, его рука замерла в воздухе, будто он хотел что-то сказать, но лишь сжал губы и вышел, прикрыв дверь.       В комнате остались они двое. Гулкая тишина после шума спора. Майк стоял, смотря в пол, чувствуя, как стыд и ярость борются в нём с дикой, одинокой надеждой.       — Почему? — хрипло спросил он, не поднимая головы. — Почему ты поверил? Они правы. Это выглядит как безумие.       — Потому что я знаю, каково это — быть сигналом из другого места, — просто ответил Уилл. Он подошёл ближе и сел на край кровати. — И знать, что тебя считают мёртвым. Или сошедшим с ума. Ты был единственным, кто верил в меня тогда. В самые тёмные времена.       Майк поднял на него глаза. В них стояли слёзы.       — Что, если я срываюсь, Уилл? Что, если я просто не могу её отпустить?       — А что, если нет? — Уилл улыбнулся, но улыбка была печальной. — Дастин говорит о фактах. Но у нас с тобой… у нас в жизни было слишком много вещей, которые ломали все факты. Может, этот сигнал — не она. Может, это… эхо. Отзвук. След, который она оставила в этом мире. Или в тебе. Это не менее важно.       — Я хочу, чтобы это была она, — прошептал Майк, и голос его наконец сломался. — Живая. Целая. Я должен был её защитить. Я обещал.       — Мы все что-то должны были, — сказал Уилл. Он больше не теребил свитер, его руки лежали спокойно на коленях. — Лукас должен был защитить Макс. Я… я должен был быть сильнее. Но мы всего лишь люди, Майк. Мы терпим поражения. И иногда единственное, что остаётся… это слушать. Даже если сигнал идёт только для тебя одного.       Они сидели в тишине, сквозь которую пробивался далёкий лай собаки и шум машин на улице. Два острова в море общего непонимания.       — Что нам делать? — спросил Майк, уже не требуя, а действительно спрашивая.       — Мы будем слушать, — ответил Уилл. — И записывать. И искать закономерности. Не чтобы доказать что-то им. А чтобы понять это самому. Хочешь… хочешь начать сейчас? Показать мне всё с самого начала?       Майк кивнул, не в силах выговорить слова благодарности, которые комом встали у него в горле. Впервые за месяц тяжесть на его плечах казалась не такой уж невыносимой. Он был не один. Один-единственный человек в целой вселенной протянул ему руку, стоя на краю той же бездны. И этого, возможно, было достаточно, чтобы сделать следующий шаг. Не в сторону забвения, а вглубь тайны.