Полюби меня

      Майк и Уилл просидели до тех пор, пока синие сумерки за окном не сменились густой, бархатной чернотой. Они дежурили у лампы с блокнотом, камерой на штативе и выключенными рациями, чтобы не создавать помех. Воздух в комнате стал спёртым, пропитанным запахом старой бумаги, пыли и томительного ожидания.              Но ничего не происходило.              Лампа горела ровным, почти издевательским светом. Страницы книг лежали неподвижно. Вафля, их главная улика, высыхала и крошилась на салфетке, превращаясь из послания в обычный мусор. Каждая тихая минута тянулась, как резина, и с каждым часом уверенность Майка таяла, уступая место горькому осадку. Может, они все-таки были правы? Может, это и правда была лишь истерика измученного сознания?              Сигнал так и не повторился.              Стук в дверь заставил их обоих вздрогнуть, будто пойманных на месте преступления.       — Майк! Уилл! Ужин! И немедленно! — голос Карен Уилер звучал с той материнской интонацией, которая не оставляла места для дискуссий.              Они молча переглянулись. В глазах Уилла читалось усталое сочувствие, в глазах Майка — досада и разочарование, обращённое внутрь себя. Собрав свои «инструменты» (которые теперь казались просто детскими игрушками), они с неохотой спустились вниз.              Кухня Уилеров встретила их теплом, запахом жареной курицы и печёного картофеля — уютом обыденной жизни, которая шла своим чередом, не обращая внимания на их тихую одержимость. Холли что-то увлечённо рисовала на салфетке.              Карен, разливающая подливу, бросила на них быстрый, оценивающий взгляд. Она поставила соусник и уставилась на них, скрестив руки на груди. Её материнский радар никогда не давал сбоев.              — Ладно, парни, — сказала она, её голос утратил былую командирскую строгость, сменившись на более мягкую, но оттого не менее проницательную нотку. — Вы оба выглядите так, будто только что проиграли чемпионат мира по покеру, а не вели важные исследования. Что случилось? Или кто-то… — её взгляд слегка сузился, перемещаясь с Майка на Уилла и обратно, — опять что-то замышляет?              «Опять». Это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как воспоминание. Оно относилось не к простым шалостям, а к тому периоду, когда тишина в доме Уилеров означала не мир, а предчувствие бури. Когда запертая дверь в подвал скрывала не игру, а военный совет.              Майк потупил взгляд, ковыряя вилкой картошку. Как объяснить матери, которая пережила все их «приключения» и молилась лишь об одном — чтобы они закончились, что он гоняется за призраком своей погибшей девушки через моргание лампочек? Как сказать, что Уилл, её любимый «мальчик-с-того-света», поддерживает его в этом безумии?       Уилл, чувствуя на себе тяжесть её взгляда, первым нашёлся.       — Всё в порядке, миссис Уилер. Мы просто… увлеклись одним проектом. По истории. Засиделись, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, прозрачной.              Карен не купилась. Она посмотрела на Майка — на его осунувшееся за последние месяцы лицо, тени под глазами, на его пальцы, нервно постукивающие по столу.              — Проект, — повторила она медленно. — Майк, это опять про… — она не договорила имя, но все за столом поняли. В её голосе не было упрёка. Была усталая, бесконечная грусть и страх. Страх, что её сын снова уходит в ту тьму, из которой она так отчаянно пыталась его вытащить. — Ты должен отпустить это, дорогой. Ради себя. Она бы не хотела, чтобы ты так…              — Я знаю, мама, — резко, почти грубо перебил её Майк. Он не выдержал этого тона — тона похоронного марша, тона, в котором хоронили его надежду все вокруг. — Всё в порядке. Просто устали.       Он встал, едва притронувшись к еде.              — Я не голоден. Пойду… прилягу.              Уилл, видя, как Карен смотрит вслед сыну с немой тоской, поспешно доел свой ужин.       — Спасибо за ужин, миссис Уилер. Он был великолепен. Я… я пойду проверю, как он.              Карен лишь кивнула, не в силах найти слова. Когда Уилл скрылся на лестнице, она медленно опустилась на стул, проводя рукой по лбу. Холли перестала рисовать и смотрела на маму большими, вопрошающими глазами.       — Он опять там, в своей голове, да? — тихо спросила она.              Карен не ответила. Она просто смотрела на пустой стул сына, чувствуя себя бессильной. Как можно бороться с врагом, который живёт не в лесу за городом, а в памяти и в разбитом сердце твоего ребёнка?       А наверху, в комнате, Майк стоял у окна, глядя в чёрное стекло, в котором отражалась лишь его собственная, одинокая тень. Уилл молча прислонился к косяку двери, давая другу пространство.       — Она права, — хрипло произнёс Майк в темноту. — Все они правы. Это безумие. Мы просидели тут весь вечер, как идиоты… а ничего нет. Просто тишина. Он обернулся, и в его глазах в отблеске уличного фонаря блестела не детская обида, а взрослая, холодная горечь поражения.       — Может, и правда пора отпустить? ———       Тишина между ними была густой и колючей, как стекловата. Слова «отпустить» повисли в воздухе ядовитым облаком. Уилл смотрел на Майка, который отвернулся к окну, и видел в его ссутуленной спине всё: годами копившуюся вину, ярость на весь мир и на себя, бездонное отчаяние. Это была не просто грусть — это была медленная внутренняя катастрофа.       Сердце Уилла сжалось. Он осторожно, будто приближаясь к раненому зверю, сделал шаг вперёд.       — Майк… Может быть, и так. Но, — он попытался выбрать самые мягкие слова, которые резали его самого, — я переживаю за тебя. Не за «сигнал», а за тебя. Ты сгораешь.       Это было не то. Это прозвучало как последняя капля.       Майк резко обернулся. Его лицо, освещённое мертвенным светом луны из окна, исказила гримаса боли и гнева.       — Значит, под словом «я тебе верю», ты имел в виду «тебе просто жаль видеть меня в таком состоянии»? — его голос не был криком. Он был низким, хриплым рыком, полным предательства. — Ты просто решил подыграть сумасшедшему, чтобы ему не было так одиноко? Чтобы он не сделал с собой чего-нибудь? Спасибо за заботу, Байерс!       Уилл отшатнулся, словно от удара. Он почувствовал, как кровь отливает от лица, а комната поплыла. Это было несправедливо, это разрывало всё их сегодняшнее взаимопонимание на куски.       — Нет! Майк, это не так! — его собственный голос сорвался, в нём зазвенела паника и мольба. — Я правда верю тебе! Я верю, что ты что-то видел! Я просто… я просто боюсь, что это съест тебя заживо, прежде чем мы что-то поймём!       — А мне уже всё равно! — выкрикнул Майк, и в его глазах блеснули настоящие, яростные слёзы. — Пусть съест! Лучше так, чем… чем вот это! — он дико махнул рукой, указывая на комнату, на мир, на саму жизнь без неё.       И в этот самый момент, на пике их ссоры, когда боль достигла своего апогея и казалось, что хрупкая нить их дружбы вот-вот лопнет — лампа на столе мигнула.       Не так, как раньше — не настойчиво, не с посланием.       Она взрывалась светом. Яростно, хаотично, с бешеной частотой. Вспышка-пауза-три коротких вспышки-длинная… Это не было азбукой. Это было похоже на крик. На паническую попытку вмешаться, привлечь внимание, остановить их.       Свет бросал на стены безумные, прыгающие тени, превращая их лица в мелькающие гротескные маски. Всё в комнате — книги, фигурки, рисунки на стене — на мгновение ожило в этом стробоскопическом аду, а потом погружалось во мрак.       Мальчики замолчали на полуслове, застыв. Гнев и обида были мгновенно вытеснены чистейшим, леденящим ужасом. Это было не «может быть». Это было здесь и сейчас.       Лампа мигнула в последний раз — долго-долго-коротко — и погасла, окунув комнату в темноту, гораздо более густую, чем была до этого.       Наступила тишина, оглушительная после светового шторма. В ушах звенело. В ноздрях пахло озоном и страхом.       Первым пришёл в себя Уилл. Его дыхание было прерывистым.       — Ты… ты видел? — прошептал он, не веря своим глазам. Майк не отвечал. Он стоял, широко раскрыв глаза, глядя на тёмный, теперь безжизненный абажур. По его щеке, освещённой теперь только луной, скатилась та самая, невыплаканная до конца слеза.       — Видел, — наконец выдавил он. Голос был чужим, пустым. — Это не было посланием. Это было… как если бы кто-то бил кулаками по стеклу. Чтобы мы… замолчали.       Он медленно повернулся к Уиллу. В его взгляде не было больше гнева. Там был шок, благоговейный ужас и новая, страшная уверенность. — Она не просто подаёт сигналы, Уилл, — сказал Майк тихо, но так, что каждое слово врезалось в тишину. — Она нас слышит. И это её… ранило. То, что мы говорили.       Они смотрели друг на друга в полумраке, и всё — и ссора, и сомнения, и жалость — отступило перед этим новым, неопровержимым и пугающим фактом. Они были не просто наблюдателями. Они были частью диалога. И их боль, их крики, долетали до того самого места, откуда шёл сигнал.       И теперь им нужно было решить, что сказать дальше.