Услышь себя сквозь белый шум

Лёд в «Мэдисон Сквер Гарден» после финальной сирены матча был не просто проигранным полем боя. Он стал кладбищем амбиций. Для Ильи Розанова каждый сантиметр синеватой, пошорханной множеством лезвий, поверхности кричал об одном: «Недостаточно»!!! Они проиграли. Он проиграл. Пропустил решающий буллит в овертайме. Шайба неловко отскочила от крюка его клюшки, словно испугавшись собственной миссии, и умчалась в зону, откуда парни из «Торонто» — и он, тот самый проклятый Шейн Холландер, чёртов красавчик-канадец с глазами цвета горячего кофе— устроили победный забег. 4:3. Конец истории. Конец сезона. Конец всему. Раздевалка «Нью-Йорк Рейдерс» пахла потом, отчаянием и антисептиком. Илья сидел на лавке, отгороженный от мира своего позора наушниками, из которых лился агрессивный русский рэп — белый шум, которым он пытался заглушить другой шум, внутренний. Более страшный и сильный, нежели крики раздосадованных и злых фанатов с трибун. Голос, который звучал внутри как голос отца, как голоса всех тренеров детской спортивной школы в Москве: «Слабак! Позорище! Не вытянул! Не король, а ничтожество». Он снял щитки, резкими, механическими движениями. На правом бедре зиял синяк, размером с блюдце. Он нажал на него пальцем, наслаждаясь резкой, чистой болью, которая на секунду заглушила все остальное. Мало ему! — Розанов. Пресс-конференция через десять минут, — голос тренера Джека, был устало-сочувствующим. Он как будто даже не винил капитана. Но для Ильи это ощущалось ещё хуже. Они все будто были готовы к такому исходу. Они — да, а он — нет. Илья лишь кивнул тренеру, не глядя. Он ненавидел эти цирки. Притворяться, что ты не разбит вдребезги, что это «просто игра», что «бывает». Он никогда не верил в «бывает». Бывает только победа. Все остальное — смерть. Камеры, камеры, камеры. Десятки вспышек резали глаза. Вопросы сыпались предсказуемые, как траектория отскока шайбы от борта. «Илья, что почувствовали в тот момент?» «Думаете, сыграли роль травмы защитников?» «Каковы планы на межсезонье?» Он отвечал штампованно, по-английски, с ещё довольно сильно заметным акцентом, который в глазах фанатов добавлял ему загадочности, а в его собственных — был постоянным напоминанием, что он чужой. «Сильная команда. Сделали всё, что могли. Будем работать лучше». Его губы двигались, а сам он наблюдал за собой как будто со стороны: вот сидит красивый, будто выточенный из мрамора и стали русский мачо с идеальной щетиной и пустым взглядом. Продукт. Бренд. Пустышка. Говорит то, что от него хотят услышать. Улыбается, хотя внутри всё осыпается кусками старой штукатурки, как в доме его бабушки, давным-давно. В прошлой жизни. И тут взгляд Ильи упал на задние ряды. Там, вполоборота, уже в куртке, стоял Шейн Холландер. Не со своей командой, празднующей победу, а здесь, в логове побеждённых. Их взгляды встретились. Холландер не улыбался, не злорадствовал. Он просто смотрел. Пристально. Не сквозь него, а внутрь. Как будто видел не тот самый бренд «Илья Розанов», а того самого парня из Москвы, который только что подавился своей мечтой и теперь ощущал неприятную горечь во рту. Илья почувствовал прилив ярости. Кто он такой, чтобы смотреть на него с этим… пониманием? Он резко отвёл глаза, отвечая очередной журналистке на очередной тупой вопрос. Вечером в баре при отеле его команда топила горе в виски. Илья пил мало — контроль над телом был его религией даже в день апокалипсиса. Он наблюдал, как его товарищи по оружию постепенно превращались в шумную, печально- тягучую массу. Разговоры становились всё более отдалёнными от хоккея, смех становился громче, эмоции размазывались под влиянием горячительных напитков. Его телефон, который он вертел в ладони, внезапно завибрировал. Сообщение пришло от неизвестного номера. «Неудачный отскок. Бывает. Не твоя вина». Сердце ёкнуло. Он поднял голову и неспеша просканировал взглядом помещение бара. В дальнем углу, за столиком у окна, сидел Холландер. Снова. Один. Перед ним стояла зелёная баночка с элем. Он не пил, просто вращал её в пальцах, глядя прямо на Илью. Потом медленно, едва заметно, кивнул. Лёгкая улыбка тронула его пухлые губы. Он провёл рукой по тёмным волосам, будто… волнуясь? Илья замер. Зачем? Зачем этот пафосный канадский принц, этот «золотой мальчик» лиги, который только что выбил его из плей-офф, пишет ему утешительные смски? Насмешка? Какая-то изощрённая психологическая игра? Добить окончательно? Дать почувствовать себя ещё большим ничтожеством? Он встал и направился к дальнему столику. Шум вокруг приглушился, превратившись для него в фоновый гул. Илья остановился перед Холландером, расставив ноги и заслонив собой свет. — Что тебе нужно, Холландер? Пришёл позлорадствовать вблизи? Шейн откинулся на спинку стула. Его лицо было усталым, без привычной голливудской улыбки. — Нет. Пришёл выпить. И подумал, что тебе сейчас враг нужен больше, чем друг. А я ведь идеально подхожу на роль врага. — Ты и есть враг, — процедил Илья, отпивая из стакана. — На льду — да. Здесь, — Шейн махнул рукой, очерчивая пространство бара, — здесь мы просто два парня, которые положили на алтарь хоккея по двадцать лет жизни. И один из них сегодня чувствует себя дерьмом. Илья хотел ответить колкостью, но слова застряли в горле. Эта пронзительная, неспортивная честность обезоружила его. Он молча опустился на стул напротив. — Почему ты здесь? — повторил он уже другим тоном, не глядя на Шейна, а опустив взгляд в стакан, на дне которого плескалась янтарная жидкость. — Потому что знаю это чувство, Розанов. После моего первого финала… Я три дня не выходил из квартиры. Думал, всё. Карьера закончена. Позор. — Но вы выиграли тот финал, — мрачно хмыкнув, напомнил Илья. — Выиграли. Но в тот миг моего личного промаха я считал, что проиграл. Чувство одно и то же. Это не про счёт на табло, Розанов. Это про ту чёрную дыру внутри. Которая засасывает, когда ты веришь, что подвёл всех. Когда считаешь, что это не твоя победа. Подвёл… Илья вздрогнул. Шейн словно заглянул прямо в его черепную коробку и прочитал самую постыдную мысль, которую Илья не мог озвучить. — Я не подвёл, — автоматически выпалил он. — Команда проиграла. — О, конечно, — в голосе Шейна прозвучала лёгкая, беззлобная ирония. — Скажешь это себе тысячу раз и, может быть, поверишь. Но сейчас-то не веришь. Они помолчали. Илья заказал себе еще один виски, без льда. Выпил залпом. Жжение в горле было приятным, реальным. Оно будто заземляло. Не пьянило, а наоборот отрезвляло. — Что ты делаешь, чтобы это… выключить? — неожиданно для себя спросил Илья. Он никогда ни у кого не спрашивал такого. Считал это слабостью. Шейн задумался. — Раньше — глушил. Музыкой, шумом, тусовками или… — он неловко засмеялся, — уходил в чтение. А потом понял, что это не работает. Теперь… пытаюсь слушать. — Слушать что? Этот вой внутри? — Его. Потому что если он орёт, словно испорченная сигнализация — значит, тебе всё ещё не всё равно. А это единственное, что имеет значение. Когда он замолкает — всё, твоя карьера на пути к патологоанатому. Труп. Илья смотрел на него, изучая. Без маски победителя Шейн Холландер выглядел иначе. Острее. Глубже. В уголках его глаз залегли тонкие морщинки, которых не было видно на рекламных постерах и под шлемом, когда они пересекались на льду. — Ты странный, Холландер. — Это взаимно, Розанов. Они просидели ещё час. Говорили мало. В основном о хоккее, но каком-то отстранённом, техническом. Без взаимных уколов. Это было странно и… спокойно. Как перемирие в окопах уже долго длящейся войны. Когда Илья поднялся, чтобы наконец уйти, Шейн произнёс, не глядя на него: — Межсезонье — это ад. Особенно после такого. Если захочешь… ну, побороть этого демона не по-детски… Знаешь, где меня найти. В Торонто. Или просто напиши. Илья кивнул и ушёл. Сообщение от неизвестного номера он не удалил, обозначив контакт лишь двумя буквами ШХ.

***

Межсезонье действительно стало адом. Не физическим — с тренировками, диетой, работой с биомеханикой у Ильи всё было расписано по минутам. К этому он привык с детства, и это не пугало, а скорее, делало его мир привычным. Ад был внутри его головы. Тот самый промах прокручивался во сне и наяву, в замедленной съемке, с разных ракурсов. Он слышал свист трибун, видел опущенные плечи парней. Слова отца после их разговора по телефону, казалось крутились, словно заезженная потрескивающая пластинка: «Ты стал моим позором, Илья! В Канаду уехал, зазвездился, расслабился». Он увеличил нагрузки. Стал проводить на льду по два часа сверхурочно, отрабатывая буллиты до изнеможения. Тело болело приятной, знакомой болью, но шум в голове не стихал. Он перестал выходить куда-либо, кроме спортзала и катка. Отключил комментарии в соцсетях. Мир сузился до размеров его квартиры с панорамным видом на город, который он даже не замечал. Однажды ночью, после особенно изматывающей силовой, когда мышцы горели огнем, а сознание, наконец, на секунду отключилось, он взял телефон. Нашёл контакт, в который после того раза ни разу не заходил. Написал сообщение и, не давая себе ни минуты на раздумье, отправил. «Это Розанов. Ты сказал… найти тебя. Как?» Ответ пришел почти мгновенно. «Я в Торонто. Завтра. Каток «Maple Leaf Gardens», с 8 утра. Приезжай.» Ни вопросов, ни удивления. Просто инструкция. Илья, никогда до этого не действовавший настолько импульсивно, тут же, не давая себе время передумать, купил билет на самый ранний рейс.

***

Старый каток «Maple Leaf Gardens» пах историей и каким-то уютным холодом. Илья вошёл на пустую, освещённую лишь прожекторами, арену. И сразу же увидел его. Шейн катался один. Не в полную силу, а легко, плавно, почти медитативно. Он делал широкие круги, потом резкие виражи, шайба послушно бегала за ним на длинном шнурке. Он был в простой тренировочной форме, без шлема. Волосы стали ещё темнее от пота. Увидев Илью, он не остановился, а сделал жест, приглашая его на лёд. Илья, молча переобулся и выкатился. Лёд был идеальным, зеркальным. Первые несколько кругов они катались молча, каждый в своем ритме, как два спутника на разных орбитах. Потом Шейн остановился у борта, взял две шайбы и бросил одну Илье. — Давай просто пасоваться. Медленно. Это выглядело сюрреалистично. Главные враги в лиге, чьи стычки на льду показывали в хоккейных новостях, просто перекидывались шайбой, как мальчишки во дворе. Сначала движения Ильи были резкими, зажатыми. Он ждал подвоха, выпада, провокации от соперника. — Расслабь плечи, — спокойно сказал Шейн. — Ты не на матче смерти. Ты просто на льду. Илья попытался. Через полчаса ритмичное шуршание коньков, глухие удары шайбы о клюшку и борта стали убаюкивать. Мысли замедлились. Это была не тренировка. Это было… присутствие. Это было… просто. После, уставшие, вспотевшие, они подкатились к борту. Шейн достал бутылку с водой. В тот момент Илья вспомнил, что не позаботился о том, чтобы прихватить с собой такую же. Горло сушило и жгло. К его удивлению, напившись, Шейн протянул ему свою. Илья помедлил, но бутылку принял. Он не отрывал взгляда от тёмных глаз напротив, пока вода не закончилась и бутылка не издала последний противный треск. Шейн улыбнулся и отвёл глаза, доставая из сумки ещё одну, нераспечатанную. — Так, — проговорил он, вытирая лицо полотенцем. — Теперь расскажи мне. — О чём? — О том, что творится в твоей голове после неудачи. Конкретно. Без «мы проиграли» и « я не забил». Что ты слышишь? Что больше всего беспокоит? Илья хотел отказаться. Отделаться обычной колкостью. Но что-то в тоне Шейна, не терапевтическом, а таком же требовательном, как у тренера, заставило его открыть рот. — Голос. Он говорит… Что я недостаточно хорош. Что я самозванец. Что все эти годы — это были просто удача и пиар. Что настоящие чемпионы не промахиваются в таких моментах. Он выпалил это как на духу, глядя на лёд, чувствуя жар стыда на щеках. Шейн молчал. Потом кивнул, будто принимая и понимая. — У меня похожий. Только мой голос говорит, что я должен быть идеальным. Всегда. На льду, в интервью, в жизни. Perfect Shane Hollander. И если я сделаю хоть один неверный шаг — карточный домик, который я строил все эти годы, рухнет. Илья поднял на него глаза. Впервые он увидел в Шейне не соперника, не икону, а такого же заложника. — И что ты с ним делаешь? С этим голосом? — Иногда слушаю его. Пытаюсь разобрать, что он хочет мне действительно сказать. А иногда… пытаюсь сделать что-то идеально неправильное. — Например? Шейн странно на него посмотрел. В его глазах мелькнула искра чего-то рискованного, запретного и так не похожего на идола. — Поехали со мной. Я покажу. Они отправились не в дорогой ресторан и не в спорт-бар. Шейн привёз его на окраину города, на ухабистый, потрёпанный временем и погодой каток под открытым небом, где гоняли шайбы подростки и пары с детьми. Купили два стакана ужасного растворимого кофе из автомата и сели на холодные металлические трибуны. — Здесь, — сказал Шейн, — Я иногда припзжаю сюда и просто смотрю на них. Они не думают ни о контрактах, ни о статистике, ни о прессе. Они просто любят игру. Здесь я пытаюсь вспомнить это чувство. У тебя оно было? Илья хмыкнул, повернувшись лицом к Шейну. Их лица были совсем рядом. Их плечи и бёдра соприкасались, и это сейчас казалось таким правильным и… нужным Илье. — В Москве. Во дворе, в доме нашей первой маленькой квартиры. Лёд был такой же кривой, залитый нашими родителями. Коньки на три размера больше, но мы играли до темноты, пока маты отцов не загоняли нас домой. Это было… так просто и так здорово. — Вот. А потом это перестало быть простым для нас. Превратилось в долг, в одержимость. — В единственное, что ты умеешь, — мрачно добавил Илья. — И единственное, что имеет значение, — закончил Шейн. Их взгляды снова встретились, и в этот раз в них не было вызова или чего-то чужого. Было взаимное признание. Следующие дни стали ритуалом. Утром — лёд. Не изматывающие тренировки, а почти игровые упражнения, где Шейн заставлял Илью импровизировать, делать неудобные, «неправильные» передачи, бить с неудобных рук. Сначала Илья бунтовал. — Это дерьмовый хоккей, Холландер! — Нет, это просто хоккей. Просто! — парировал Шейн, делая акцент на этом слове. — Ты зациклен на идеальной технике, как робот. Роботы не чувствуют, Илья. А в игре всё решает чувство. Доверься интуиции. Доверься льду. И постепенно, сквозь сопротивление, через ненавязчивые, а иногда и резкие подсказки Шейна, Илья начал чувствовать. Ощущение свободы, забытое с детства, начало пробиваться сквозь толстый слой контроля. Они соревновались в трюках, смеялись над неудачами, как мальчишки. Илья ловил себя на том, что смеётся вот так— искренне, без груза, впервые за долгое время. И ему это начало нравиться. Вечерами они ели простую еду, смотрели старые матчи и разговаривали. Обо всём. О тоске по дому у Ильи, о давлении семьи у обоих, но по-разному, о любопытных СМИ у Шейна. Они обнаружили, что за образами «сурового русского» и «золотого мальчика» скрываются два невероятно одиноких человека, чья жизнь с малых лет была подчинена одному богу — хоккею. Однажды ночью, когда Шейн уже уехал к себе, Илья стоял на балконе своей съёмной квартиры и смотрел на огни Торонто. Внутри было тихо. Не мёртвой, пугающей тишиной опустошения, а спокойной, умиротворенной тишиной после бури. Он вдруг осознал, что не думал о том промахе уже пару дней. Он думал о завтрашней тренировке. О споре с Шейном по поводу нового трюка с шайбой. О его смехе. О его сверкающих глазах. О том, как чужие руки касались его, показывая, как можно по другому отбить шайбу. Илью вдруг охватила волна такого острого, такого запретного влечения, что он схватился руками за перила. Это было не просто физическое притяжение к красивому, атлетичному телу. Это была жажда той самой хрупкой связи, того понимания без слов, того места — дома — где его демоны были не одни. Он хотел быть ближе к Холландеру. Не как друг. Совсем иначе. Это осознание испугало его. Это было опасно, неправильно, непрофессионально. В лиге на это был строгий запрет. В России… он даже думать не хотел о последствиях того, если вдруг кто-то прознает. Он русский хоккеист, мачо, лидер, по версии таблоидов. А Шейн Холландер — его главный соперник. И мужчина. Да, один из самых привлекательных, которых встречал Илья, но мужчина. Замечал ли он раньше это в себе? Да, но это было слишком давно и уже практически полностью стёрлось из памяти. Будучи учеником спортивной школы пару раз, в раздевалке, после тренировки или игры, когда адреналин зашкаливал в крови, он замечал, как у него встаёт, при виде своего сокомандника Лехи Шкурко в душе. Тогда он, конечно, списал это на эйфорию от победы, на «пубертат», как говорил их тренер. Сейчас он чувствовал совсем по-другому. Это было в новинку, но не пугало так же сильно, как тогда. Сейчас желание, проснувшееся к Шейну, словно успокаивало его, жгло, но не выжигало. Воспоминания о чужой улыбке заставляли учащаться пульс, теплеть внизу живота и хотеть очутиться рядом. Это было неправильно, но одновременно самое правильное из всего, что Илья чувствовал когда-либо до этого. Но запретный плод, как известно, сладок. И демоны, которых он пытался заглушить, теперь шептали ему на ухо не о поражении, не о хоккее, а о совсем другом риске. О риске потерять контроль совсем в другой сфере. С этими новыми демонами бороться оказалось даже сложнее. Потому что они проникли не только в его мысли, но и в его физическую оболочку.

***

Напряжение между ними росло с каждым днём. Теперь, когда они катались рядом, Илья ловил себя на том, что следит не за движением шайбы, а за игрой мышц на спине Шейна под мокрой футболкой, за каплей пота, скатывающейся по его виску вниз, к резкой линии челюсти. Их случайные касания — когда Шейн поправлял его стойку, кладя руку на бедро, или когда они сталкивались, борясь за шайбу в углу — отзывались в нем электрическими разрядами. В паху тяжелело, и он тут же терял концентрацию, сбиваясь и злясь на себя. Шейн, как показалось Илье, будто что-то почувствовал. Его взгляд стал задерживаться на Илье дольше, изучающе. В его обычно ясных глазах появилась тень, похожая на внутреннюю борьбу. Они оба были мастерами подавления эмоций, но эта игра на грани начала потихоньку давать трещины, словно любительски залитый лёд с приходом тепла. Однажды вечером они сидели в гостиной Шейна после просмотра очередной игры. Пиво, пицца, разговоры обо всем и ни о чём. Илья рассказывал что-то смешное про своего первого тренера в Америке, и Шейн смеялся, откинув голову на спинку дивана. Илья смотрел на линию его горла, на дёргающийся от смеха кадык, на пульсирующую вену на шее, и его охватила такая дикая, неожиданная волна желания, что он замолчал на полуслове, не отдавая себе отчёта, что бессовестно залип. Шейн почувствовал затянувшуюся паузу. Он повернул голову, и их взгляды сцепились. Воздух в комнате сразу обрёл вес, стал густым, заряженным. Улыбка сошла с лица Шейна. Он смотрел на Илью серьёзно, почти сурово. — Илья, — его голос был тихим, хрипловатым. — Мы играем в опасную игру. — В какую? — выдавил из себя Розанов, прекрасно понимая, о чём речь и лишь оттягивая момент истины. — В эту, — Шейн жестом обозначил пространство между ними. — Ты ведь тоже это чувствуешь? Илья молчал. Признаться — значит, перейти точку невозврата. Но он кивнул. Еле заметно. Шейн закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами. — Я не могу… Я не знаю, что делать. С тобой. Со всем этим, — он провёл рукой по воздуху, имея в виду, вероятно, карьеры, репутации, весь груз их жизней. — Я тоже, — честно сказал Илья. Его сердце колотилось так, как будто он отыгрывал третий период подряд без перерыва. — Но я хочу. Очень, — выдохнул Шейн. И в этих словах была вся его знаменитая целеустремленность, направленная теперь в совершенно другое русло. Он медленно поднялся с дивана, и присел перед Ильей, который сидел, расставив ноги. Шейн опустился на колени, оказавшись между его ног. Их лица были почти на одном уровне. Илья мог чувствовать его дыхание, видеть каждую ресницу, каждую прожилку в его глазах. — Это безумие, — прошептал Илья, не в силах отвести взгляд. — Полное чёртово безумие, — согласился Шейн, не отступая. Илья не выдержал первым. Он протянул руку, коснулся пальцами щеки Шейна, провёл по скуле. Кожа была горячей, немного шероховатой от щетины. Шейн наклонился, прижался щекой к его ладони, прикрыв глаза, и этот простой жест такого искреннего доверия сломал последние преграды. В следующее мгновение они столкнулись губами. Сначала неуверенно, почти невинно. Пробуя, исследуя свои границы и чужие. Но голод, жадность в их касаниях нарастали с каждой секундой. Поцелуй-битва, поцелуй-освобождение. В нем было всё: годы соперничества, выплеснутые в яростной нежности; горечь поражений и эйфория побед, превратившиеся в жгучую потребность; тишина их одиночеств, наконец, взорвавшаяся громом взаимного, неконтролируемого желания. Илья вцепился руками в волосы Шейна, притягивая его ближе, глубже. Шейн отвечал ему с той же силой, его руки скользнули под футболку Ильи, ладони прижались к раскалённой коже его спины, впиваясь пальцами. Они сползли с дивана на ковёр, не разрывая поцелуя, сбрасывая с себя одежду в спешке, неловко, смеясь сквозь поцелуи над застрявшей в рукаве рукой. И вот они обнажённые, на полу гостиной, при свете торшера. Два идеальных тела. Каждое из которых, детально изученное по тысячам часов видео, теперь открыто для прикосновений. Но не как соперников. Как любовников. — У тебя было с мужчинами? — Шейн провёл кончиком ногтя по чужому тёмному соску, выбивая первый тихий стон. — Нет, — Илья, всегда такой надменный на льду, смотрел сейчас не затравленно, нет, а так, словно то, что сейчас должно было произойти его смущало, но совсем не пугало. — А у тебя? Шейн, чуть задумавшись, кивнул и тихо продолжил: — Но не по-настоящему. В средней школе я понравился старшекласснику, и он практически преследовал меня. — Пока он говорил, его пальцы изучали чужое тело, гладя, чуть пощипывая. — Трахнуть меня стало его главным делом. — Он горько усмехнулся. Шейн вплёл пальцы в его волосы, поглаживая и одновременно перебирая их. — И он тебя…? — В его голосе послышались тревога и злость одновременно. — Почти, — Шейн вдруг опустился ниже, положив голову на грудь Илье. — Он был на два года старше, сильнее, выше. Мне было стыдно об этом кому-то рассказывать. Однажды этот придурок выловил меня в коридоре, когда рядом никого не было, и отволок в самый дальний туалет. Там он заставил сначала отсосать ему. — Илья поморщился, представив, каково было Шейну тогда. Он погладил его по голове, одновременно сплетя пальцы их рук. Шейн помолчал, но потом продолжил. — Он всё же оказался не совсем конченым ублюдком и трахнул меня между бёдер, предварительно всё равно засовывая в меня свои грёбаные пальцы. Он кончил, измазав меня своей спермой, и на прощание разбил мне губу, ударив кулаком. Его взбесило, что я не орал, не плакал, не умолял о пощаде, не звал на помощь, а просто терпел, хотя и сопротивлялся до последнего. — Сука! Блядская, конченая сука! — Илья выругался на русском. Шейн хоть и не знал этих слов, но понял их смысл, обнимая Илью крепче. — Ты так никому и не рассказал об этом? Ведь его бы наказали… — Нет. Родителям нет. Пришлось тренеру. Он тоже хотел идти в полицию, но я его упросил не делать этого. Мне было очень стыдно. Казалось, что я мог противостоять этому… но не сделал ничего… Как будто бы сам этого хотел. Я долго отходил потом. Меня рвало, я какое-то время провёл в медкорпусе нашей спортивной школы. Хорошо, что буквально на следующий день после этого мы уехали на сборы, и родители ничего не узнали. Тренер мне тогда сильно помог. И наш психолог. А мама… Она бы от этой школы камня на камне не оставила, уж я-то знаю. — Шейн усмехнулся. В его словах о маме Илья уловил теплоту. В его груди больно защемило. — И что потом? Он больше тебя не трогал? — Нет, когда я вернулся со сборов, его уже не было в школе. Как я позже узнал, я оказался не единственной его жертвой. Следующей оказалась девочка, младше меня, и вот тут уже он не смог отвертеться… Его посадили потом, насколько я знаю. — Шейн вздохнул. — Спустя время я осознал, что могу испытывать тягу и к мужчинам, и к женщинам, но было у меня только с женщинами. И то не так много, как могло бы быть… — Такой красавчик не может не нравиться женщинам! — Илья приподнял лицо Шейна и прихватил его нижнюю губу, утягивая в поцелуй. — И мне.. Шейн подтянулся вверх, устраиваясь почти сверху на Илье. Их языки лениво боролись, пока внутри вновь поднималось тепло. — Я ценю, что ты поделился со мной таким тяжёлым моментом для тебя, Шейн, — прошептал Илья, когда они оторвались друг от друга. — Я сейчас… Шейн вдруг встал, совсем не стесняясь своей наготы, и вышел из комнаты, позволяя Илье полюбоваться своей шикарной фигурой: широкими плечами и упругой задницей. При взгляде на неё, Илья почувствовал, как дёрнулся его член, пачкая живот первыми каплями. Он хотел Шейна! Он действительно хотел этого конкретного мужчину. — Холландер! — крикнул он спустя несколько минут туда, где исчез Шейн. — Ты заблудился в собственной квартире? Тот показался из спальни, совмещённой с душем, с влажными волосами и с полотенцем вокруг бёдер. Он подошёл, протянул руку Илье, помогая тому подняться. Они стояли друг напротив друга. Шейн взял чужое лицо в ладони, оглаживая его ладонями. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня сегодня, Илья Розанов. Чтобы ты стал моим первым, слышишь? В его голосе, чуть дрогнувшем в конце фразы, было лишь доверие. Никаких лишних эмоций, обещаний и пустых слов. Держась за руки, они прошли в спальню. Шейн опустился на кровать, утягивая за собой Илью. Илья смотрел на Шейна, опершись на локти. Он видел шрамы, которые не были заметны под формой: старый шов на ребре, след от шайбы на бедре. Видел, как быстро бьётся пульс в основании его горла. Видел доверие и отголоски страха в его глазах. Страха того мальчишки, оказавшегося не в то время и не в том месте. — Ты уверен? — спросил Илья. Его голос, выдал его волнение от предвкушения. Но сейчас это было последнее, что его заботило. — Нет, — честно ответил Шейн. — Но остановиться уже не могу. И не хочу… Илья опустил голову, его поцелуи стали покрывать чужие шею, ключицы, грудь, заставляя Шейна вздрагивать и глухо стонать. Он исследовал его тело так же тщательно, как изучал его игровые приемы, находя уязвимые места, слабые точки, от которых тот терял контроль. Шейн, в свою очередь, не остался пассивным наблюдателем. Его руки, сильные и одновременно мягкие, скользили по спине Ильи, ягодицам, бедрам, находили свои точки напряжения и растворяли их в касаниях. Они не спешили. Как будто боялись, что один неверный шаг, неверное движение разрушит хрупкую реальность, в которой они очутились так неожиданно для самих себя. Это было не просто знакомство с телами друг друга. Это был молчаливый разговор доверия, дающий право быть уязвимым перед тем, кто знал тебя только в броне. — Я никогда не делал этого, — Илья кивнул на принесённую Шейном смазку. — Но я буду аккуратен. Не хочу, чтобы ты меня возненавидел ещё и как любовника. — Он ухмыльнулся. — Я тебя не ненавидел, Розанов! — ответил Холландер, наблюдая за тем, как согревается порция смазки в чужих пальцах. — И к тому же твой грёбаный перфекционизм не позволит тебе сделать что-то плохо…м-м-м, — Илья коснулся пальцем пока что ещё сжатого колечка тугих мышц, слегка массируя. Смазка холодила разгорячённое тело, а мягкие губы отвлекали, пока пальцы не спеша, по одному проникали внутрь. Первый взрыв удовольствия, когда Илья нащупал чувствительное место, стоны, смешанные с рваным дыханием и бессвязным шёпотом, в котором было место и грязным словечкам, и нежному «Илья… да… пожалуйста». — Мне кажется… Я ох… я уверен… Fuck... Fuck... — Шейн, оттягивал голову Ильи, пытаясь зашифровать у себя под веками этот первый и самый важный момент, когда губы, обтягивающие его член, уже нашли свой ритм, синхронизируясь с толчками пальцев. Он кончил громко, наполнив рот Розанова тёплой горьковатой жидкостью. Тот лишь улыбнулся, поднимая взгляд и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Над твоим питанием надо поработать, Холландер! Если уж ты решил кормить меня белком, так пусть это будет хотя бы вкусно! — Пошёл в жопу, Розанов. — Уши Шейна неприлично быстро покраснели. — Именно туда я сейчас и собираюсь, — Илья поиграл бровями. — Может, вы поменяете позу, на более удобную, mon cher! — О, да вы полиглот, как я посмотрю! — хохотнул Шейн. — Спасибо, что на французском, mon ami! Неловкость, смягчённая юмором. Их обыденные пикировки снижали градус того, о чём они оба думали, но пока не озвучивали. Они были слишком разными, но при этом оказались слишком похожими. Это было неистово и нежно одновременно. Первая боль, смешанная с тягучим, пришедшим ей на смену наслаждением, потеря контроля, за которой следовало невероятное освобождение. Они двигались в унисон, находя ритм, знакомый им по игре — ускорения, паузы, резкие рывки. — Хочу видеть, как ты кончаешь, — прошипел Илья, переворачивая взмокшего, стонущего под ним Шейна на спину. Они поменяли позу, и Шейн сразу же ухватился за плечи Ильи, его ноги обхватили его талию, стягивая их тела до бессовестного близкого. Губы шептали что-то по-английски, потом по-французски, как будто он не мог определиться, какой же язык может лучше описать его эмоции. Илья отзывался ему по-русски, грубыми, нецензурными, резкими словами, которые в этом контексте звучали для Шейна как самая нежная поэзия. Это было не просто сексуальное удовлетворение. Это был акт полного доверия и капитуляции. Капитуляции перед собственными демонами, перед необходимостью всегда быть сильным, перед одиночеством. В объятиях того, кто всегда носил титул «врага», соперника, они нашли то, чего так отчаянно не хватало: понимание без осуждения, страсть без условий, тишину — не пустую, а наполненную биением двух похожих сердец. — Розанов… Да… Fort… блять... — Шейн выгнулся, его тело натянулось. Он упёрся пятками в кровать, зажмурил глаза и член, обхваченный чужими пальцами, наконец вытолкнул семя. На эти самые пальцы и на собственный на живот. — Ты снова первый… — Илья опёрся руками над головой Шейна, вбиваясь в чувствительное, разнеженное вторым оргазмом тело, пока сам, задрожав, и стиснув простынь в кулаки, не кончил, наполняя Шейна изнутри теплом, пусть и сквозь латекс. — Но я точно знаю, что не проиграл в этот раз… Какое-то время они лежали, сплетённые ногами, дыша почти в унисон. Белый шум в голове Ильи окончательно стих. Его заменил ровный, мощный гул покоя, которй он не слышал в себе очень-очень давно. Илья чувствовал тяжесть тела Шейна на себе, его запах — смесь пота, геля для душа и чего-то простого, но уже точно не чужого, не вражеского — и понимал, что они только что пересекли Рубикон. Обратной дороги не было. И он, к своему удивлению, не хотел её. Шейн приподнялся и посмотрел на него, будто уловив чужие мысли. Его глаза были тёмными, бездонными, но так о многом говорящими. — Что теперь будет? — тихо спросил он. — Не знаю, — ответил Илья. И это «не знаю» его не пугало. Впервые в жизни. Он потянулся и снова поцеловал его, медленно, сладко, без спешки. — Но мы разберёмся, правда. Не сразу, но разберёмся… За окном погасли последние огни Торонто. Два хоккеиста, вечные соперники, лежали, обнявшись, лениво переплетя пальцы. Каждый думал о своём. О том, что получил, получит и что мог и хотел дать другому. На грани своего личного, жаркого, непредсказуемого соперничества на льду, их борьба только начиналась. Но теперь они боролись не друг с другом, а за что-то новое, хрупкое и пугающе настоящее. За возможность быть не только королями льда, но и просто людьми. Теперь не одинокими и, по возможности, счастливыми.