Не по инструкции

Михаил взял телефон Марка, сел на диван и набрал номер — единственный, который помнил наизусть. После двух гудков в трубке раздался знакомый голос: — Лена? Это я. Мне нужно срочно… — Мишаня?! — в голосе подруги смесь облегчения и тревоги. — Ты жив! Где ты? С тобой всё в порядке? Михаил сглотнул. Боль в плече вдруг стала острее — не от раны, а от предчувствия. — Я… нормально. Но мне нужно связаться с начальником, там… — Мишань, ты не должен был звонить. Никуда. Ни мне, ни кому‑либо ещё! — перебила его Лена, не давая объясниться. — Что происходит? — Женя доложил начальнику. Сказал, что ты… что ты в коррупционном сговоре. Что ты убил нашего коллегу на заводе. И пытался застрелить его, — голос подруги перешёл на шёпот, словно она где‑то пряталась, чтобы никто не узнал, кто с ней говорит. Мир будто качнулся. Миша сжал в руке телефон, что тот скрипнул. Его руки дрожали — не от холода, а от острого чувства злости от предательства. Губы непроизвольно сжались, будто он пытался удержать рвущиеся наружу слова. В глазах застыла смесь боли и гнева: реальность, которую он не хотел признавать, вдруг стала кристально ясной — Женя его подставил. — Пиздешь чистой воды! Он... — Да я… — вновь быстро перебила Лена. — Я верю тебе. Но сейчас это не важно. Важно то, что наверху уже знают. Приехали люди из управления, совещаются. Всё слишком… мутно. — Вот же сука, — Михаил почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Он же… Я думал… Он не договорил. В голове — настоящий хаос, всплывали воспоминания о совместных дежурствах, посиделок в баре после смены, да и как помогал ему с переездом в новую квартиру. И всё это теперь ничего? Михаил чувствовал, как к горлу подступает ком, а в висках пульсирует кровь. Он не мог позволить себе слабость. — Слушай меня внимательно, — голос Лены стал твёрже. — Сейчас нельзя палиться. Нужно собрать доказательства. Найти, кто и зачем это устроил. Но не лезь на рожон. Если тебя возьмут — будет поздно. — Я понял. Мне нет смысла сейчас туда бежать и добровольно сдаваться, — его голос звучал хрипло. — Да... тебя не услышат. Пока не услышат. Сейчас все настроены против тебя. Нужно время. И улики. — Улики… — Михаил закрыл глаза. — Сейчас пусто. Я подумаю над этим. — Значит, надо вернуться туда, где были. Тихо. Незаметно. Но не сейчас. Дай мне день‑два — я попробую узнать, что происходит в управлении. Потом свяжемся снова. Короткие гудки. Михаил медленно опустил телефон, а затем ещё несколько секунд сидел неподвижно, будто лишившись сил. Затем глубоко вдохнул. Марк стоял рядом, не решаясь подойти ближе. Он видел, как изменилось лицо Миши во время разговора — сначала напряжение, потом шок, потом что‑то похожее на сдержанную ярость. — Всё плохо? — спросил он осторожно. Михаил поднял на него глаза. В них уже не было злости и раздражения, а какая‑то глубокая усталость. — Хуево. Марк шагнул вперёд, достал из сумки шоколадный батончик — свой любимый, с ореховой начинкой. Протянул ему. — Вот. Это не обезболивающее, но… может, немного поможет. Тебе вообще надо поесть. Михаил посмотрел на батончик, потом на Марка. На секунду ему показалось смешным: вот он, полицейский, лежит в комнате какого‑то пацана, раненый, преданный, и принимает шоколад как утешение. — Не надо, — сказал он тихо. Марк сел на пол напротив него. — Расскажешь? — Не всё. Но… — он глубоко вдохнул. — Меня обвинили в том, чего я не делал. И тот, кто это сделал… стрелявший. — Тот парень, он был другом? Михаил кивнул. — И что теперь? — Нужно доказать, что я не виноват. Но для этого нужны улики. А их как видишь нет. Марк задумался. Для него Михаил сейчас — не полицейский, а просто человек, которого предали. Которого хочется как‑то поддержать. В голове крутились обрывки мыслей: завод, пролом в сетке, кровь на полу… И вдруг — вспышка. — Есть, — сказал он тихо. — Улики есть. Михаил вскинул голову: — Что? — Когда мы уходили с завода, я… случайно подхватил не свою сумку. Он встал, подошёл к шкафу, вытащил потрёпанную спортивную сумку и распахнул её. Внутри — бумаги, блокнот, какие‑то расписки. — Я мельком глянул, — продолжил Марк. — Но тут много документов. И блокнот с записями. Похоже, это их вещи. Как минимум большое количество имён! Михаил медленно взял блокнот, скептически относясь к находке. Открыл первую страницу — и замер. — Это… это схемы. Денежные потоки, даты, суммы. И… имена. Много имён. Включая его. Его голос изменился, но теперь это была не слабость — возбуждение. — Это улика. Настоящая улика! Но подожди… Перепутал?! — Ага, — кивнул Марк, потирая затылок. Михаил нахмурился, пытаясь понять всю ситуацию в целом: — А где тогда твоя сумка? — Там и осталась, наверное… — В твоей сумке есть что‑то, что поможет им найти нас здесь? Марк поднял руки в успокаивающем жесте: — Не парься. Там ничего интересного. Только мой арсенал для походов по заброшкам: фонарик, верёвка, да пачка протеиновых батончиков. Ну и грязные носки, наверное, — он криво усмехнулся. — В общем, никакой ценности. — И все? — Абсолютно. Я же не контрабандист. Просто любитель полазить по старым зданиям. Михаил снова посмотрел на документы, потом на Марка. В его взгляде читалась борьба между скепсисом и необходимостью доверять. — Ладно. Допустим. Но ты должен понимать: это серьёзно. Если они узнают, что у нас это есть… — Понимаю, — перебил Марк. — Но, если не рискнуть, ты останешься виноватым. А это несправедливо. — Сначала — копии, — решил Михаил, вслух обозначая свои действия. — Все документы нужно сфотографировать, сохранить. Потом — передать Лене. Она знает, как это оформить. — Я помогу. Могу сделать фото, могу отнести. Что угодно. Михаил покачал головой: — Нет. Ты не будешь участвовать дальше. — В смысле? — Марк даже оторопел. — Я же уже в деле! — Именно поэтому. Сколько тебе лет? Я вижу ты живёшь вообще один, без поддержки. У тебя нет ни опыта, ни прикрытия. Если что‑то пойдёт не так — тебя просто прибьют. — Но я же уже помог! — он шагнул вперёд, не скрывая раздражения. — И могу помочь ещё. Я знаю те места, я знаю, как не попасться. Да и вообще‑то мне уже девятнадцать лет! — Вот именно поэтому ты и должен сидеть на жопе смирно, — твёрдо сказал Михаил. — Ты слишком заметен. Ты не полицейский, не оперативник — ты просто ребёнок. Если тебя свяжут с этим делом… — Меня уже связали! — резко перебил Марк. — Я вытащил тебя оттуда. Я принёс эти документы. Если я сейчас отступлю — это ничего не изменит. Они всё равно будут искать того, кто тебя спас. Он сделал паузу, потом добавил тише: — И знаешь что? Я не собираюсь прятаться. Я хочу довести это до конца. Потому что это правильно. И я так решил! Михаил молчал. Он смотрел на Марка — на этого парня, слишком юного, слишком неосторожного, но почему‑то непоколебимого. Откуда в нём столько отчаянной самоубийственной тупости? Рыжие волосы казались ему слишком «яркими», почти вызывающими. Раздражал его неформальный стиль общения, привычка перебивать и уверенность, что «всё обойдётся». Слишком эмоциональный и недостаточно расчётливый для серьёзного дела. — Ты не понимаешь, насколько это опасно, — сказал он наконец. — Понимаю. Но я не трус. И не ребёнок. Михаил вздохнул: — Ты ещё ребёнок. — Да я не ребёнок! Да и вообще! Это не значит, что я не могу помочь. Михаил долго смотрел на него, словно пытаясь увидеть за этим упрямым выражением лица что‑то ещё. Что‑то, что позволило бы ему сказать «нет» и не чувствовать вины. В глазах Марка появилась уверенность, которая не вяжется с общим обликом: очки в массивной оправе создавали лишь иллюзию серьёзности, лёгкая небритость, небрежность в одежде, за которую мысленно делал по внешнему виду выговор. В МВД это дисциплинарка сразу. Но Михаил понимал, что это безумие не остановить. – Хорошо, – сказала он тихо. – Но только на моих условиях. Никаких самовольных вылазок. Никаких геройств. Всё согласовываем. Марк улыбнулся победно: – Договорились. – И если я скажу «стоп» – ты остановишься. Без вопросов. Понял меня? – Без вопросов, – повторил он, поднимая одну руку, а вторую кладя на сердце, будто даёт клятву. Михаил кивнул. В его глазах всё ещё читалось сомнение, но он уже знал: отговорить его не получится. Лучше такое проконтролировать самому.