Аромат цветов спящего солнца

             Когда Сяо Чжань уехал, дни для Ибо потянулись длинной вереницей томительного ожидания. Теперь, когда его крыло было исцелено, в жизнь официально вернулись полеты и яркие краски, но Ибо почему-то не чувствовал себя счастливым, как прежде. Свобода в небе больше не пьянила его, потому что мысли были прикованы к земле, к тяжелому секрету, спрятанному в корнях старой ивы.       — Ты почему-то ходишь грустный, — как-то спросила Мянь-Мянь, приземлившись рядом с ним на ветку.       — Тебе показалось, — уже в тысячный раз ответил ей Ибо, стараясь придать голосу безразличие.       — А почему ты не возвращаешься в свой прежний домик над ивой, а до сих пор живешь в корнях возле лечебницы? Тебе же там никогда не нравилось, — не унималась подруга. Ее было сложно обмануть: она видела, как он затихает, когда все остальные веселятся.       — Я уже привык, — отрезал Ибо. — Да и так я ближе к господину Ань Хэ. Он на меня рассчитывает, я помогаю ему с травами.       Мянь-Мянь прищурилась, внимательно изучая его лицо.       — А как у тебя дела с Сяо Чжанем?       Ибо пристально посмотрел на фею, и та даже покраснела под его тяжелым взглядом.       — Иногда, шицзе, ты слишком любопытная. Будто не знаешь, что любопытство сгубило кошку.       — Ну и не рассказывай! Больно нужно, — Мянь-Мянь обиженно надула губки и, резко взмахнув крыльями, упорхнула к Хай Куаню.       А Ибо остался сидеть в одиночестве, раздавленный чувством вины. Он смотрел вслед друзьям и думал о том, как подло предает их доверие. Возможно, скоро он больше не сможет их видеть, он навсегда покинет мир фей, Волшебную обитель и всё, что знал с момента рождения. Это был болезненный, пугающий шаг к его мечте, и за каждым его движением теперь стояла ложь. Но он все еще сомневался.              Пока Ибо в лесу мучительно взвешивал каждое «за» и «против», замирая от страха перед необратимостью сделки, время в мире людей неслось вперед сокрушительным потоком. Сяо Чжань работал как одержимый. Его целеустремленность принесла плоды: он сдал выпускные экзамены экстерном, получив высший балл, и его портфолио заиграло яркими красками.       Предложения о работе не заставили себя ждать. И вот, когда на почту пришло приглашение от одной из крупных компаний Шанхая (1), Сяо Чжань замер. Это был шанс, который выпадает раз в жизни, но Шанхай... Так далеко от заветного озера.       Родители сияли от гордости, не понимая, почему сын медлит с ответом. Чтобы решиться и напоследок увидеть те самые глаза, Сяо Чжань выторговал себе выходные. Под предлогом прощания с бабушкой он помчался в лаоцзя.       Бабуля, как обычно, суетилась на кухне, сокрушаясь, что теперь внук уедет в «этот огромный шумный город», где за смогом не видно звезд. Сяо Чжань ласково обнимал ее за плечи, слушал ее ворчание, но мысли его были на той самой поляне. Как только вечерние тени удлинились, он, не в силах больше терпеть, поспешил к месту их встреч.       Он еще не знал, что именно в эти дни Ибо, измученный неопределенностью, принял решение. Фей стоял на берегу, глядя на закат, и в его руках был тот самый кулон. Он чувствовал, что Сяо Чжань близко. Он чувствовал, что это их последняя встреча в качестве фея и человека.       Когда Сяо Чжань выбежал на поляну, запыхавшийся и сияющий, Ибо обернулся к нему. Но в его взгляде вместо привычной радости была странная, торжественная печаль.       — Чжань-гэ... — прошептал он, и в этом шепоте уже слышался звон разбивающихся о скалы надежд.              Слова Сяо Чжаня прозвучали для Ибо как приговор, окончательно разбивший последние сомнения. Вечерняя прохлада у озера Цяньдаоху внезапно стала ледяной.       — Шанхай? — тихо переспросил Ибо, и это слово показалось ему чужим, колючим, пахнущим сталью и бетоном.       — Да, Ибо! — Сяо Чжань схватил его за руки, его глаза лихорадочно блестели. — Это невероятный шанс. Я не знаю точно, насколько уеду — может, на год, а может, на два. Но это не навсегда! Я буду работать день и ночь, наберусь опыта, накоплю денег. И как только я смогу открыть свое бюро здесь, в Ханчжоу, я сразу вернусь. Мы построим наш дом, клянусь тебе!       Он говорил быстро, строя воздушные замки, не замечая, как бледнеет лицо фея. Для человека два года — это лишь этап карьеры, короткий промежуток на пути к успеху. Для Ибо, чья жизнь измерялась мгновениями связи с любимым, два года разлуки были равносильны вечности. Он понимал: если Сяо Чжань уедет сейчас, их тонкая нить может истончиться и оборваться под тяжестью человеческих забот и расстояния.       Слова Сяо Чжаня о Шанхае и двух годах разлуки отозвались в сердце Ибо не страхом измены — он слишком хорошо знал чистоту души своего человека, чтобы сомневаться в его верности. В нем проснулось нечто куда более темное и властное: жгучая, неутолимая жадность.       «Два года... — стучало у него в висках. — Снова разлука? Снова пустая деревня без любимого человека, без его улыбки и смеха?»       Ибо смотрел на сияющее лицо Сяо Чжаня, и внутри него поднималась волна протеста. Он вспомнил те долгие месяцы тишины, когда парень был в Ханчжоу, вспомнил ту невыносимую пытку одиночеством. Тот горький опыт выжег в нем способность ждать. Он больше не хотел рисковать. Он не хотел отдавать своего человека на растерзание мегаполису, новой работе и новым друзьям, которые неизбежно заполнят жизнь Сяо Чжаня, отодвигая образ лесного фея в область красивых, но далеких снов.       Он хотел владеть каждой минутой его времени. Каждым его вдохом. Он хотел быть тем, к кому Сяо Чжань возвращается вечером после работы, тем, с кем он пьет утренний кофе, а не просто тайной, скрытой в густых лесах.       «Я не отдам тебя Шанхаю, — думал Ибо, крепко прижимаясь к груди своего человека, — Я не позволю этой дистанции снова мучить нас. Если ты уходишь в мир людей, я уйду вслед за тобой. Я стану твоей тенью, твоим соседом, твоим коллегой — кем угодно, лишь бы видеть тебя каждый день».       Эта жадность была почти физической. Ибо чувствовал, что если он не сделает этот шаг сейчас, то просто задохнется в своем лесу, несмотря на всю его красоту. Ему было мало любви на расстоянии — ему нужен был сам человек, здесь и сейчас, навсегда.       — Я понимаю, Чжань-гэ. Шанхай — это великое будущее, — тихо произнес Ибо, пряча лицо на его плече.       В его голове план окончательно оформился. Он не будет ждать. Он не даст Шанхаю и двум годам ни единого шанса разлучить их. Риск забытья казался ему ничтожным по сравнению с риском снова потерять тепло этих рук на долгие месяцы.       Он посмотрел на Сяо Чжаня — уставшего, похудевшего, но такого решительного в своем стремлении обеспечить им будущее. И в этот момент Ибо понял: он не может позволить ему уйти одному. Он не может ждать два года в лесу, гадая, помнят ли о нем еще.       — Я рад за тебя, Чжань-гэ, — Ибо заставил себя улыбнуться, хотя эта улыбка больше походила на гримасу боли. — Ты заслужил это. Иди к своей мечте.       Он обнял любимого так крепко, словно хотел врасти в него. На его шее нефритовый кулон внезапно потеплел, будто почувствовал решимость хозяина.              Когда Сяо Чжань уехал, уверенный, что фей будет преданно ждать его в ветвях ивы, Ибо еще долго не мог заснуть. Теперь у него не было сомнений. Он не будет ждать все это время. Он станет человеком и найдет Сяо Чжаня в этом огромном, пугающем Шанхае. Даже если ради этого ему придется стереть самого себя из памяти любимого.       — Подожди меня, Чжань-гэ, — прошептал он. — Я приду к тебе. Не феем, не отражением луны. Я приду к тебе, как человек.              Наконец наступила та самая августовская ночь — годовщина его появления. Воздух был густым, напоенным ароматами ночного леса, а луна заливала Цяньдаоху призрачным серебром. Ибо ждал этого часа. Он с особой тщательностью, едва касаясь лепестков, собрал пыльцу с цветов душистого табака. Золотистые крупицы мягко мерцали в маленьком сосуде.       Теперь последний ингредиент был у него на руках. В его тайнике лежали: шелковистая прядь волос Сяо Чжаня, пульсирующий кулон Шань Юя и эта пыльца. Пути назад больше не было. Осталось только безмолвно попрощаться с этим миром, прежде чем навсегда шагнуть в неизвестность Ущелья теневых ветров.              На следующее утро Ибо проснулся не от первых лучей солнца, а от приглушенного шепота и звонкого смеха, доносившегося из входа в его жилище. Когда он вышел наружу, его глазам предстала картина, от которой сердце болезненно сжалось.       Мянь-Мянь и Хай Куань превзошли сами себя. Всё пространство вокруг его рабочего места в лечебнице было усыпано ковром из самых мелких, нежных бутонов, собранных в росе. Мянь-Мянь, сияя от гордости, выставила на стол крошечные чаши с самой вкусной пыльцой и густым, ароматным медом из диких полевых цветов. Хай Куань вместе с Чуэй Шанем с гордостью продемонстрировали результат своей долгой работы — новый, искусно вырезанный из светлого дерева стол и удобный стул, идеально подходящий под рост Ибо.       Даже господин Ань Хэ не остался в стороне: он с торжественным видом вручил Ибо пожелтевший, пахнущий временем фолиант с забытыми рецептами лечебных зелий. Мин Чжэ подготовил изящный набор для письменности, а госпожа Хэ Цинь, чье лицо сегодня казалось чуть менее суровым, принесла его любимые лакомства, которые готовила только по самым особым случаям.       — С днем появления, Бо-Бо! Пусть каждый твой день будет полон магического света! — радостно кричали они, обнимая его и дружески похлопывая по плечам.       Ибо улыбался, благодарил, а в какой-то момент по его щеке скатилась одинокая слеза.       — Смотрите! — радостно запищала Мянь-Мянь, хлопая в ладоши. — Сюрприз удался! Ты даже от счастья расплакался, наш Бо-Бо!       «Знали бы вы, что видитесь со мной в последний раз...» — эхом отозвалось в голове Ибо. Эти слезы не имели ничего общего со счастьем. Это была жгучая, невыносимая грусть прощания. Он жадно запоминал каждую морщинку в уголках глаз Ань Хэ, задорный блеск в глазах Мянь-Мянь, крепкое рукопожатие Хай Куаня.       Он принимал эти чудесные подарки — книги, мебель, перья — зная, что они останутся здесь, а он уйдет. Уйдет туда, где нет магии, нет полетов, и где он, возможно, станет всего лишь тенью для своего единственного человека. Но даже эта боль была для него формой любви.       Когда праздник затих, и друзья разошлись, Ибо в последний раз окинул взглядом свою лечебницу.       Прежде чем навсегда покинуть Волшебную обитель, Ибо сел за свой новый стол, подаренный Хай Куанем, и взял перо из набора, который подготовил Мин Чжэ. Рука дрожала, а чернила ложились на бумагу неровно, впитывая в себя не только слова, но и тихую боль расставания.       Это письмо было его единственным способом объясниться. Он благодарил друзей за всё: за каждое утро под кроной древней ивы, за каждый полет и за ту незабываемую жизнь, которую они делили в их деревне. Он писал искренне, вкладывая в каждую строчку частицу своей души, но при этом тщательно выстраивал каждое предложение, чтобы не выдать своего истинного пути.       «…Пожалуйста, не ищите меня. Это моё решение, и я принимаю его с открытым сердцем. Я ухожу туда, где мой путь должен продолжиться. И я умоляю вас — не вините Сяо Чжаня. Он ничего не знает о моем уходе и о том, что я совершаю. Пожалуйста, не держите на него зла».       Ибо намеренно утаил правду об Ущелье теневых ветров и о страшной сделке с Шань Юем. Он понимал: если они узнают, что он собирается лишить себя магии и памяти своего человека, они прилетят и остановят его силой, спасая от самого себя. А этого он допустить не мог.       Оставив письмо на самом видном месте — прямо поверх подаренного фолианта рецептов, — Ибо в последний раз коснулся пальцами поверхности стола. Комната в корнях ивы казалась теперь чужой, словно он уже принадлежал другому миру.       Он вышел в ночную прохладу, расправил свои крылья и, сделав над деревней прощальный круг, устремился к темным зубчатым пикам гор Тяньму. Ветер свистел в ушах, заглушая тихий всхлип, который он так и не смог сдержать.              Ущелье теневых ветров              Шань Юй уже давно ждал его. В глубине пещеры горел странный костер — пламя в нем было не оранжевым, а мертвенно-голубым, и от него не исходило тепла. Старик стоял у каменной чаши, его глаза в свете ритуального огня казались двумя бездонными провалами.       — Ты пришел, — проскрежетал он, не оборачиваясь. — Принес всё, что я просил?       Ибо молча достал из сумки пыльцу душистого табака, шелковистую прядь черных волос и кулон на потемневшей цепочке. Его руки больше не дрожали — наступила та странная стадия отчаяния, которая граничит с абсолютным спокойствием.       — Да. Всё здесь. Начинай.       — Ты точно уверен, что хочешь этого? — Шань Юй подался вперед, и блики голубого пламени заплясали в его выцветших глазах, придавая им хищный, почти безумный блеск. — Назад пути уже не будет. Как только первая капля зелья коснется твоих губ, твоя суть начнет меняться. Ты перестанешь быть частью леса. Ты начнешь превращаться.       Его взгляд был слишком хитрым, слишком испытующим, но Ибо было уже всё равно. Неизвестность и опасность сделки меркли перед ужасом разлуки с Сяо Чжанем. Выбор, который стоял перед ним, был прост в своей жестокости: либо он остается в безопасности родной деревни, медленно увядая от тоски под сводами ивы, либо он ставит на кон всё, чтобы получить шанс прожить человеческую жизнь рядом с любимым.       — Я уверен, — твердо ответил Ибо. Он смотрел прямо в лицо старику, не отводя глаз. В этот момент он казался старше и сильнее своего мучителя.       — Тогда приступим! — проскрежетал Шань Юй.       Ибо бросил последний взгляд на кулон, лежащий в руках старика, это его надежда на то, что воспоминания их любви теперь записаны.       Но он и не подозревал, что для Шань Юя это изящное украшение было лишь инструментом. Коварный фей видел в журавле не преданность, а ресурс — способ украсть чужую жизненную силу, присвоить молодость и вечную гармонию, предназначенную другому.       От этого голоса, пропитанного предвкушением чужой боли и собственной власти, по спине Ибо пробежал ледяной холодок. Старик бросил в каменную чашу прядь волос Сяо Чжаня, и пламя мгновенно взметнулось до самого свода, окрасившись в густой фиолетовый цвет. Воздух в пещере задрожал, наполнившись тяжелым, дурманящим ароматом душистого табака.       — Снимай одежду и ложись в центр магической формации, — приказал старец, указывая на узор из мела и соли, начертанный на плоской каменной плите. — Сейчас ты узнаешь, как рождается человек из пепла феи. Но предупреждаю, это займет время. Возможно несколько месяцев, но для тебя они пронесутся, как сон.       Ибо повиновался, поздно было уже отступать. Когда его босые ноги коснулись холодного камня внутри круга, магия пещеры впилась в него тысячами невидимых игл. Он закрыл глаза, в последний раз вспоминая улыбку Сяо Чжаня, прежде чем крик боли разорвал тишину подземелья.       Когда Шань Юй склонился над нефритовым украшением, его губы зашептали древние, тягучие заклинания. Магия должна была вернуть Ибо человеческий облик, но цена этой трансформации была сокрыта во тьме.       Когда последние слова сорвались с губ фея, кулон отозвался призрачным свечением. На некогда идеально гладкой, тыльной стороне нефрита начали проступать багровые, пульсирующие иероглифы. Тайные знаки, скрытые до этого момента, пробудились. Они действовали подобно паразитам: вытягивали из сердца Ибо самые драгоценные крупицы памяти Сяо Чжаня, иссушали силу любви его человека и преобразовывали эту чистейшую энергию в эликсир молодости для Шань Юя.       С каждым новым иероглифом, проступающим на камне, взгляд Ибо становился всё более пустым, а кожа коварного фея разглаживалась, впитывая украденную силу. Журавль продолжал спать, но теперь этот сон означал забвение для прежней любви.              Шанхай              В то же время, за сотни километров от холодного ущелья, Сяо Чжань внезапно согнулся пополам. Боль была такой резкой и острой, будто в самое сердце вонзили раскаленный крюк и с силой дернули, разрывая невидимую нить. Воздух застрял в горле. В этот миг он ощутил себя рыбой, выброшенной на берег: рот судорожно ловил кислород, но грудь сдавливало железным спазмом.       Боль пульсировала, расходясь ядовитой паутиной под ребрами, парализуя каждое движение. В панике, не понимая, что происходит, Сяо Чжань ударил сам себя кулаком в солнечное сплетение. Раз, еще раз. Боль на мгновение замерла, отраженная ударом. Он с силой надавил кулаком в центр грудины и наконец-то смог сделать первый хриплый вдох.       Прошло несколько бесконечных минут, прежде чем его тело обмякло, а дыхание пришло в норму. Сяо Чжань сидел на полу своей съемной квартиры в Шанхае, дрожащей рукой вытирая холодный пот со лба. Что это было? Сердечный приступ? Невралгия? Паническая атака от переутомления?       Но следом за физической болью пришло нечто куда более пугающее — пустота. Оглушительная, вакуумная пустота. Ему вдруг показалось, что кто-то невидимый залез ему в голову и аккуратно, хирургически точно вырезал оттуда что-то жизненно важное. Он помнил свою учебу, помнил родителей, приезд в Шанхай, помнил даже проект сада и чертежи дома из диплома... но в самом центре его внутреннего мира теперь зияла черная дыра.       Сяо Чжань не понимал, что происходит, но его шестое чувство кричало: из памяти исчез огромный, драгоценный кусок. Неосознанно, сам того не желая, он разрыдался. Горло сдавило от рвущихся наружу рыданий, а на языке осела горькая, как полынь, горечь. Это был плач по потере, которую невозможно осознать — он оплакивал того, чье имя только что стерлось из его сердца.       Спустя десять минут, едва справившись с дрожью, Сяо Чжань бросился к телефону.       — Мама? Всё хорошо? С папой всё в порядке? Бабушка... бабуля жива?       Родители, перепуганные его сорванным голосом, заверили, что все здоровы. Он обзвонил университетских друзей, коллег — все были на связи, все были в порядке. Немного успокоившись, он извинился перед мамой, так и не сумев объяснить причину своей истерики.       Он сидел в тишине, глядя на свои руки. Сяо Чжань потер виски, чувствуя, как подступает головная боль.       Он и представить не мог, что в эту самую минуту в далекой пещере в горах Тяньму рядом с хрупким телом фея начало материализоваться настоящее тело человека, но с теми же чертами, практически полностью прозрачное, оно сейчас казалось легкой дымкой. А на запястье правой руки распускался первый лепесток татуировки табака — единственный залог того, что они когда-нибудь встретятся вновь.              Госпожа Сяо, несмотря на все заверения сына, не смогла успокоиться. Материнское сердце — самый чуткий инструмент во вселенной, и оно улавливало вибрации беды, исходящие от Сяо Чжаня. На следующий день она приехала в Шанхай с тяжелыми сумками, полными домашней еды: паровых булочек, острого супа и тех самых маринованных овощей, которые он обожал с детства.       Увидев маму, Сяо Чжань почувствовал, как стена, которую он пытался выстроить вокруг своей боли, дала трещину. Он опустился на пол и положил голову ей на колени. Госпожа Сяо ласково перебирала его волосы, храня мудрое молчание. Она знала: сын заговорит сам, когда придет время.       — Мама, то что я сейчас тебе скажу, покажется очень странным, — его голос звучал глухо. — Но прошу тебя, воспринимай это серьезно. Я... кажется я потерял память.       Пальцы матери на мгновение замерли. Сяо Чжань ощутил кожей ее мимолетную дрожь, прежде чем она снова продолжила гладить его, стараясь сохранить внешнее спокойствие.       — Со мной всё в порядке физически, мама. Я не ударялся головой. Но я четко осознаю, что из моей памяти вырвали кусок. Я знаю, что там что-то было, понимаешь? Что-то огромное и важное. Но теперь там пустота.       — Мама, я же не сошел с ума, правда? — он поднял на нее глаза, полные первобытного страха.       — Конечно нет! — она крепко прижала его к себе. Ей самой стало до ужаса страшно, но она не имела права показать это своему «маленькому» взрослому сыну.       — Но почему тогда я чувствую, будто потерял близкого человека, но не могу вспомнить его лица?! — Сяо Чжань снова сорвался на крик, переходящий в шепот.              Следующая неделя стала для семьи Сяо настоящим испытанием. Оставшись с сыном в его небольшой квартирке, она видела, как он мучается: Сяо Чжань закрывался в спальне, обхватывал голову руками и силился вспомнить. Эти попытки приводили к ужасающим последствиям — жуткие головные боли вызывали тошноту. Его выворачивало наизнанку, он не успевал добежать до туалета, а лицо становилось бледным, как полотно.       Мать была в отчаянии. Она винила свою еду, винила новую работу и незнакомый город, винила себя. В итоге ее организм не выдержал напряжения — у нее резко подскочило давление. И именно это, как ни странно, вырвало ее сына из его внутреннего ада. Увидев мать бледной и слабой на диване, Сяо Чжань наконец-то «приземлился».       — Ну что я за эгоист! — корил он себя, подавая ей лекарства и стакан воды. — Все живы, все здоровы! Родители рядом, друзья на связи. Что я себе напридумывал?       Он заставил себя взять волю в кулак. Раз мозг не желает отдавать воспоминания, значит, их там больше нет. Нужно жить дальше. Но глубоко внутри, под слоями логики и здравого смысла, продолжала тлеть крошечная искра тревоги.              Шли дни, складываясь в неделю, наполненную стерильными запахами клиник и холодным блеском медицинского оборудования. Сяо Чжань послушно переходил из кабинета в кабинет, сдавал бесконечные анализы и замирал внутри гудящего кольца МРТ. Но вердикт врачей был единодушен и сух, как медицинский справочник: «Здоров. Клинически абсолютно здоров».       Никаких патологий, никаких травм, никаких объяснений той зияющей дыре, что осталась в его сознании.       Видя, что физиология бессильна, мама осторожно предложила психолога. Сяо Чжань согласился — не из веры в исцеление, а из желания успокоить ее дрожащие руки. Его терапевтом стала женщина с мягким голосом и удивительно добрыми глазами, которые располагали к честности с первой минуты.       Они часами разбирали его состояние, анализировали стресс от учебы и переутомление. Сеансы принесли свои плоды: удушливая тревога, та самая, что заставляла его просыпаться в холодном поту, начала понемногу отступать. Когда мама в очередной раз спрашивала его после приема: «Ну как ты, Чжань-Чжань?», он лишь неопределенно пожимал плечами.       В какой-то момент, сидя в тихом кабинете под мерное тиканье часов, Сяо Чжань понял: он никогда не вспомнит. Эта мысль была горькой, словно яд, который лечит, но именно в ней он наконец нашел свое освобождение. Он решил смириться. Принять пустоту внутри как шрам, который со временем перестанет болеть, если его не трогать.       Увидев, какую тень страха его состояние наложило на лица родителей, Сяо Чжань принял решение. Он больше не позволит себе быть слабым. Он возьмет себя в руки, вернется к работе и станет тем сыном, за которого им не нужно будет бояться каждую минуту. Он закопал свои подозрения глубоко в подсознании, пообещав себе жить «нормально».              Волшебная обитель              Хуа Мянь долго не могла унять дрожь. Листок бумаги в её руках казался тяжелее гранитного валуна — каждое слово Ибо, написанное в прощальном письме, жгло глаза не хуже едкого дыма. Лю Хай Куань молча стоял рядом, бережно утирая слёзы с её щек. Его движения были размеренными, но в глубине взгляда читалась та же тревога, что разрывала сердце девушки.       — Что мы скажем госпоже Хэ? — наконец прошептала Мянь-Мянь, скомкав край платья.       Хай Куань тяжело вздохнул, глядя в сторону туманных лесных холмов.       — Правду. Только правду. Ибо принял решение, и его след уже остыл. Мы не можем скрывать его исчезновение вечно.              Разговор с главной феей оказался совсем не таким, каким они его себе представляли. Они ждали гнева, суровых нотаций и звонкого голоса, читающего мораль о долге и чести. Но госпожа Хэ Цинь лишь медленно опустилась в кресло. Она глубоко вздыхала и то и дело закрывала глаза, словно пытаясь прогнать представшую перед ней картину.       — Это я виновата... — её голос прозвучал на удивление глухо. — Я видела, что с ним что-то происходит. Сердце не обманешь, и я не раз говорила себе, что наш Ибо влюблён.       Она подняла взгляд на замерших фей. В этом взгляде уже не было прежней ледяной уверенности.       — Мой бедный мальчик. Ему приходилось прятать свои чувства в тени, бояться каждого шороха, опасаться огласки. Но кто бы мог подумать, что его избранником станет человек?       Она горько усмехнулась, качнув головой.       — Хотя, о чем это я? Разве я вправе его судить? Я ведь, и сама когда-то была такой же... только у меня не хватило смелости бросить всё и пойти за своей любовью. А он... он оказался слишком отчаянным. Слишком живым для нашего сонного царства.       Фея бессильно опустилась за стол, спрятав лицо в ладонях. Хай Куань похолодел: он никогда не видел госпожу такой подавленной. Её безупречная осанка, которая всегда делала её величественнее и старше, вдруг исчезла. Перед ними сидела не мудрая правительница, а сломленная девушка, хотя по человеческим меркам ей было уже за шестьдесят.       — Как же он будет выживать там, среди людей? — спросила она, скорее у пустоты, чем у них.       — Но он не ушел к людям, — нерешительно вмешалась Мянь-Мянь, сделав шаг вперед. — Мы летали на разведку к дому бабушки его человека. Мы подслушивали разговоры, заглядывали в окна, но не услышали ни слова о парне, похожем на Ибо. Сяо Чжань сейчас в Шанхае... А это слишком далеко. Ни один из нас не сможет добраться до такого огромного города без посторонней помощи и для нашей магии там слишком опасно.       — Значит, он ушел к кому-то, — госпожа Хэ Цинь резко подняла голову, и в её глазах мелькнула былая острота.       — У него была навязчивая идея — быть рядом с любимым любой ценой. Я знаю, что он по ночам перерывал горы старых фолиантов. Искал запретные заклинания, чтобы обмануть природу и продлить срок пребывания в человеческом облике, — задумчиво сказал Хай Куань.       Госпожа Хэ медленно поднялась, и по комнате словно пронесся холодный сквозняк.       — Мы должны найти его. Немедленно. Если он связался с теми, кто торгует подобной магией, он может пострадать гораздо сильнее, чем от неразделенной любви.              Сколько бы усилий ни прилагали лесные патрули, поиски Ибо не принесли ничего, кроме разочарования. Он исчез, словно капля росы под полуденным солнцем. Друзья, впрочем, не слишком удивлялись его неуловимости: Ибо годами оттачивал мастерство скрытности, обходя дозоры ради того, чтобы провести лето рядом со «своим» человеком. Он знал лес лучше, чем собственную ладонь, и не оставил ни единой зацепки в тех местах, где любил бывать прежде.              Шанхай       Жизнь в Шанхае превратилась для Сяо Чжаня в бесконечный цикл из стекла, бетона и неонового света. Ирония судьбы заключалась в том, что он, ландшафтный дизайнер, проводил свои лучшие годы в душном офисе, создавая виртуальную зелень на экранах мониторов. Реальность безжалостно стерла его мечты и планы о доме у озера, оставив лишь серую рутину, где дни сливались в одну длинную рабочую неделю.       Его личная жизнь стала полем боя, на котором он неизменно проигрывал самому себе. Сяо Чжань не был аскетом, но каждая попытка завязать отношения с девушками заканчивалась депрессией. Он придирчиво оценивал их характер, внешность и статус, но в момент близости всё рушилось. Физически он был безупречен, партнерши оставались в восторге, но сам Сяо Чжань чувствовал лишь глухое раздражение. Ему казалось, что он ищет нечто конкретное, некий эталон, который когда-то знал, но навсегда утратил.       — Ты с таким подходом помрешь в окружении кошек, — хохотал коллега из офиса.       Шутки про «стакан воды» и причитания матери о внуках вызывали у Сяо Чжаня лишь глухую ярость. Его сердце молчало. Никто не заставлял его дыхание сбиваться, а колени — подкашиваться. В какой-то момент, отчаявшись, он даже забрел в гей-клуб, пытаясь понять: может, дело в векторе любви? Но когда холеный иностранец попытался его обнять, Сяо Чжаня едва не вывернуло наизнанку. Позорно сбежав оттуда, он вынес вердикт: он точно не гей. Он просто... поломан.       Чувство влюбленности для него было чуждым. Чтобы не сойти с ума, он сдался. Эмоции ушли в работу, а физиологическое напряжение он научился снимать без обязательств.       Спасением стала девушка по имени Лиззи. Она была идеальным отражением его собственного состояния: эмоционально холодная, техничная и жадная до страсти. Им не нужно было говорить о чувствах или строить планы. Короткий звонок, ночь в отеле и сухой кивок на прощание. Лиззи дарила ему ту самую иллюзию спокойствия, в которой он так нуждался.       Зияющая пустота в душе никуда не исчезла — она просто покрылась тонкой коркой льда. Сяо Чжань привык. Он забыл, что когда-то умел светиться изнутри, и даже не подозревал, что где-то далеко есть любящая его душа.              Сучжоу (3)              Спустя три года после того, как последняя нить магии оборвалась в горах Тяньму, Сяо Чжань обрел свое пристанище. Его студия ландшафтного дизайна «Ветвь Ивы» (3) расположилась в старом районе Сучжоу, на первом этаже приземистого здания, чьи стены помнили еще чиновников минувших эпох.       Внутри царила эстетика, которую Ван Чжочэн называл «монашеским минимализмом». Белоснежные стены подчеркивали грубую фактуру вековых деревянных балок, а простая мебель из светлого дуба не отвлекала от главного — вида из огромных окон. В их стеклах, словно в зеркале времени, постоянно дрожали отражения ив и мерцали блики воды из соседнего канала.       Сяо Чжань окружил себя растениями так, словно пытался восполнить внутреннюю пустоту. На подоконниках в плошках изумрудно зеленели мхи, тянулись вверх тонкие стрелы миниатюрного бамбука и замерли в своей геометрической гордости суккуленты. Один угол студии напоминал мастерскую Творца: здесь на низких столах рождались макеты будущих садов — крошечные миры из камня, дерева и живого дерна. На стене, рядом с библиотекой редких фолиантов по садовому искусству, висела огромная доска, где чертежи и схемы были густо перемешаны с вьющимся плющом.       Команда из пяти человек работала слаженно, как единый организм. Ван Чжочэн, верный университетский друг, делил с Сяо Чжанем тяготы проектирования, выполняя роль его правой руки и совести. Юй Бинь сутками не вылезал из программ, переводя полет фантазии начальника в четкие линии CAD-чертежей. Цзи Ли удаленно усмирял капризных заказчиков, а приглашенные архитекторы помогали вписывать павильоны в сложный рельеф. Единственная девушка, которая разбавлял мужской коллектив Сяо Мэй была и секретарем, и бухгалтером.       Сяо Чжань в свои двадцать пять лет считался восходящей звездой города. Он был холоден, безупречно вежлив и патологически трудолюбив. Никто, кроме Чжочэна, не знал, что по ночам этот успешный дизайнер иногда замирает перед окном, глядя на воду канала, и мучительно пытается вспомнить, почему название его фирмы вызывает у него фантомную боль в груди.       Он привык к этой пустоте. Он научился с ней жить, заполнив ее графиками, встречами и страстными, но бездушными ночами с девушками.