Один

Бункер — слово, означающее безопасность, спокойствие и… тишину. Она поглощает Лололошку, перекатывает в пищеводе, дразнит своей пустотой, но… жалеет. Жалеет и гладит по истерзанным нервам ногтями, тихонько постукивает так, что Ло готов разрыдаться, лишь бы утолить одиночество жалостливым криком, а потом лежать на койке и не вылезать, да так, чтобы мышцы атрофировались. Мигание отпечатывается на роговице, бьёт по мозгу импульсами, в которых есть сакральный смысл. Лололошка уверен, что писк, который возникает при проверке систем безопасности, имеет связь с людьми, живыми, чуть пожухлыми от жизни, но людьми. Ло не знает, сколько времени, только иконка показывает день и ночь, но не точные, такие нужные часы, минуты, секунды. Люди в таких городах знают время, сидя в автобусах, машинах или в кафе, они понимают, что не опаздывают, никуда не спешат, а Лололошка… спешит. Куда, зачем он рвётся? Только Смотрящему известно, но он смотрит, смотрит, смотрит льдинками-огоньками где-то из-за угла, холодит и без того морозные стены и трубы. Ло стал читать, много читать, лишь бы занять голову, увлечься несуществующими мирами, которые выдумала какая-то девушка, но никак не думать, что этого автора нет в живых, а если она и была жива, то конец времени испепелил её. В бункере там и тут лежали ручки и карандаши, Лололошка рисовал в книгах, на чертежах заумные завитушки, когда мысли уплывали в тартарары безвозвратно. Даже инструкции к каким-то приборам, что нашёл он на вылазке, не остались без внимания. Ло никогда не говорил так много, так монументально, чтобы сухость во рту была родной, привычной, а стянувшиеся мышцы глотки сокращались болезненно, почти до склизкого хруста. Он говорил обо всём: какая погода завтра, а будет ли она; первым стоит заморозить помидоры или капусту, ах, наверное, их вдвоём; ого, я успел насчитать сегодня 274 капли, намного больше, чем вчера! Каждое действие не уходило от его взора, от его языка, чтобы облизывать, смаковать боль в ногах, так приятненько потягиваясь на матрасе и лежать до посинения, чтобы пролежни на боках пожирали, раздавая импульсами жестокое мытарство. Утро и день, вечер и ночь — проходили поднотипно, как выкорчеванная из самого пепла экспрессивность, такая малая доля её лучей достигала лица Лололошки. А потом появился Джон. Такой вылизанный, что тошнота сама подкатывает к горлу, а привкус кислоты так роден, будто Ло с ним и уродился в этом мире. Харрис всё время перешагивал с одной ноги на другую, так колко хмыкал, словно втыкал иглы в чужой лоб, а потом ходил взад-вперёд, спотыкаясь о любопытный взгляд сапфировых глаз. Потом деловито отдёргивал ворот халата и исчезал, будто снег в тёплых ладонях — бесследно и больно. Ведь, если заморозить талую воду, того самого снега больше никогда не будет. Лололошка перебирал в руках цветные карандаши, жалея, что не взял точилку — оранжевый и голубой уже под корень изрисованы. Смотрящий морозил спину, умело действуя на мышцы, а Джон пока не радовал своим присутствием. Но это дело поправимое… — Угадай кто, — глаза закрыли руки, облачённые в белые перчатки. Звонко посыпались карандаши, Ло нежно-нежно приластился к чужим ладоням, зарываясь в них, не спеша отвечать. Ответишь — уберут кисти. — Ну-ну, совсем от рук отбился. — Джон, кто ж ещё может так делать, кроме тебя? — Лололошка был прав, стоило ему сказать хоть слово, как такие мягкие руки, несмотря на ожоги под тканью, ушли восвояси. Он запрокинул голову, и его встретила ехидная ухмылка, что отблёскивала оранжевым. — Смотрю, ты более-менее… спокоен. Тогда почему я был уверен, что тебе нужна моя помощь? — едкий смех пропал, на его незавидном месте оказалось размышление, да такое, что головная боль может уйти на покой. — Джон, ты нужен мне… Ты разве не можешь быть со мной почти всегда? Мой мозг и так гнилой, как томат, который я забыл убрать в холодильник, — жалость растекается по рукам, и они нервно хватают оранжевый карандаш. — Интересное сравнение, но нет. Я не могу быть с тобой, как мамочка со своим ребёнком, — Джон обогнул Ло, усаживаясь на стол, опрокидывая остальные карандаши, позволяя остаться только одному – голубому. — Джон, я правда нуждаюсь в тебе, — Лололошка гипнотизирует голубое дерево, сжав до скрипа карандаш в руке, будто если он ослабит хватку, то тот просто исчезнет, но пальцы, изуродованные шрамами, дрожали, тряслись, словно тремор застал его слабые мышцы. — Ты нуждаешься не во мне, ты нуждаешься в инструкции, в плане, которому ты будешь придерживаться, — с этими словами Харрис взял голубой карандаш, в одно мгновение сверкнув, уронив после себя дерево, что жалко стукнулось о стол, покатившись к краю. Ладони Ло расслабились, пробиваемые вспышкой боли, да так, что милый оранжевый оглушительно упал на пол, очутившись там вместе со своим контрастным другом. Лололошка терпел, пока Джон пропадёт. Он не должен перед ним быть размазнёй, просто не может дать слабину. Губы неестественно дрожали, а слёзы сами потекли градом по щекам, отстукивая смертоносный ритм, звучащийся в ушах — взрывами сердец. Опять тишь, да гладь — пальцы лихорадочно вцепились в лицо, сдирая кожу, да так, что не оторвать. Экран замигал серпом-месяцем. Ло, растекаясь по матрасу, подкидывал мячик, который он захватил с вылазки. Стук-стук — звучал мяч, ударяясь о краснючие ладони, играючи прыгая с разношёрстными гудениями и миганиями. Тут безопасно… но порой ты сам можешь стать угрозой. Засохшая кровь на шершавых руках, лизни — кожа сползёт красными кусками. Кажется, полулунный клапан отказывает, и кровь застаивается в сердце, и давление расширяет миокард, уничтожая перегородку. Лололошка не может придумать причину такой боли в сердце. Охота взять да в лес бежать, бежать, перескакивая корни деревьев… думать, что все живы, что всё хорошо! Нет этой бессонницы, нет и Джона, что пропадает из раза в раз, нет Смотрящего, что никогда не моргает, нет и боли. Боль от ссадины сейчас казалась такой, словно отрубили ногу. Ло просто хочет уткнуться в подушку и разныться, как мразь. А Джон бумажными шагами подползает ближе, тихо шурша пальцами, берёт голубые очки, облизывая взглядом тёмные стёкла. Он — бумага: намочишь — пропадёт, подожжёшь — бесследно исчезнет, а сожмёшь его только для того, чтобы избавиться… Лололошка чуть щипает, чтобы доказать себе, что Харриса легко порвать. Джон подчёркивает ничтожество Ло красной ручкой, сообщая об ошибке. "Ту-ду-ту" — логопедические занятия, а после в ночь шепчешь: «До-то-то», чтобы заснуть. Лололошка хлопает в ладошки, чтобы не запутаться в слогах, хотя знает, их всегда будет три, ровно три до полной депривации. Однажды Ло вычитал из заумного словаря слово "егоза", ждал, когда сможет оно пригодиться. Сам ведь понимал, что далеко не самый подвижный человек, коего можно было назвать непоседой. А вот Харрис… — Ты егоза, Джон, — прошептал Лололошка — белые штаны Харриса где-то замызгались. — Егоза – это колючая проволока, АКЛ, гений, — прервал свою рацею Джон, а потом продолжил с новым глотком, говорить и говорить. Харрис взаправду егоза… С Ло точно хватит словарей и логопедических заданий, всё равно нет тех, перед кем можно хвастаться. Знал ли Лололошка, что скобы для степлера могут резать плоть не хуже лезвия? Нет, не знал. Как он до этого додумался? Сам… Мастерская тогда кипела жизнью, избитой и поломанной, но жизнью. На столе мягко, словно из плюша, лежали инструменты и скобы 140/G — Ло вычитал это из инструкции. Стало вдруг интересно, что будет, если провести остриём по коже, так якобы невзначай. Была роса крови, маленькая, еле видная, но если надавить железом сильнее, острее, быстрее, то мясо покажется наружу. Теперь кожу щиплет и жжёт… Систола — Диастола. БКК — большой круг кровообращения занимает 27 секунд. От левого желудочка в аорту к органам, после в сонную артерию, мозг и лёгкие, там эстафета передаётся венам, а оттуда в правое предсердие. За эти секунды Лололошка успеет только моргнуть восемь раз и сладенько зевнуть. — Да, туше, — кивает Джон и хрустит суставами, сделав неосторожный шаг вбок. — Но это не значит, что бой окончен, лично для тебя… — Я умер, Джон… это ли не поражение? — глаза собирают влагу жалко, благо очки сверкают, как обычно. — Не делай драмы, полобзали тебя ржавые крючки – подумаешь! Умеешь думать? Подумай. — Я не умею…! — скафандр зарядился на 46%. — Пфф, тоже мне, ты же, мать твою… Первый! — Харрис лапает рыжую ткань – чёрные дыры изуродовали такой цвет. — И это всё? И это то, за что я должен цепляться? — Считай, что если ты умрёшь, то умрут и все… — Но они уже мертвы, Джон, — скрежет ногтей по металлу, Ло уже не смотрит на скафандр. И так тошно, а тут ещё песчинки конца времени в веки брызжут. Джон заведомо знает, что любая фраза, как соль в раскрытую брюшную полость. Он никогда не бежал от проблем, но сейчас Харрис исчезает, оставляя Лололошку гнить в одиночестве. Любой оранжевый — кислый. Любой голубой — горький. Ло уже выворачивает наизнанку от количества кислого во рту, но Джон не жалуется на горечь, что вяжет рот. Доска с теориями, как в книге — нормальный человек сказал бы, что как в фильме, но Лололошка ненормальный и не-человек — Харрис подсказал, мельком упомянул себя, а Ло, как маленький мальчик, повторил, вставая вверх тормашками. Кровь теперь часто приливает к голове, окрашивая лоб Лололошки в алый, а потом падает обратно в ноги, пуская по организму вспышку боли. При скуке Ло исследовал своё тело, царапая ногтями по уже зажившим и не очень шрамам. На тазовой косточке причудливый полумесяц, а на бедре огромный ожог с пересаженной кожей, выглядит словно сладкая вата приклеилась к ноге и не хочет отлипать. «На вкус чуть солёная», — сказал Джон. В городе церковь, большая такая, величественная, на фоне её куполов Лололошка маленький жук, что осмелился залезть на "человека", путешествуя вместе с ним. Здесь молились, плакали, радовались, целовались, изрывали душу в клочья, а потом лепили её воедино. А Ло по-скотски зашёл, три раза, ровно три, перекрестился перед входом, ну, так, вычитал маленько. Не было ни слёз, ни мольб, ни счастья, ни поцелуев, ни исповеди, ни лечения — пустота. Как жить после того, как стоишь здесь? Среди скамей и крестов тревожно, а статуя Иисуса действует на нервы — пощёчина в прохладную щёку. Лололошка понял, что грешен, и церковь всеми силами хочет прогнать ненужную здесь душу. Больше крестов Ло так и не видел. — Знаешь, катарсиса можно достичь при помощи неуловимого идеального решающего момента – кайрос! Не нужно близко дружить или тыкаться в дёсна с искусством, чтобы прийти к духовному очищению! — Харрис витал перед глазами, разжёвывая так склизко и мокро, что Лололошка стал клевать носом. — Эй, феномен падающего снега… — сладенько позвал Джон, звуча так близко, что даже хорошо. — ты будешь слушать, аль нет, или я могу пропасть? У тебя то бокеттó, то назланмак… уж определись. — Давно ты используешь такие слова? — чужое дыхание опалило висок, а потом "прыг", отодвинулось, скрипя зубами. — С тех пор, когда ты отвлёкся, ну, что? Будешь слушать, тогда перестану. Приятно, что Харрис зависим от общения не меньше Ло… В железных стенах всегда всё замерзает быстрее, даже люди. Смотрящий молчит, стоя в углу, как будто напакостил и теперь наказан. Он — энуэмент, желание вернуться в прошлое и поделиться с самим собой советом: «Не иди с Джоном — привяжешься, а потом будешь гнить, медленно так, мучительно…» Взять бы Смотрящего за руку, чтоб переохлаждение было не помехой, а закалкой организма, ткани мозга, кожи, которую сушит одно упоминание воды. Смотрящий не даётся под тактиль, что накатил жаркой волной, хвать за плащ, а в ладони льдинка. У Лололошки, кажется, плавится мясо, хочется холода, нет, хочется тепла, чтобы окончательно сгореть в мягком пламени… Смотрящий этого не может. В медицинском блоке чисто, кристально, выбелено до блеска, что даже языком пройдись по кушетке — солёного, пыльного вкуса не встретишь. Но кислинка отражается в металлических приборах, что искрутит вкус до неузнаваемости. Плоскогубцы кажутся здесь родными — как приятный алый хруст в челюсти. У Ло пропало два зуба, а именно: 1.1 и 2.3. Харрис сказал: «Сам виноват…» А Лололошка проводит кончиком языка по голым дёснам, проникает в кровавые лунки, недоумевая, откуда пустота. — Я один, но в то же время ты рядом… не думаешь, что это немного сумасшедшее? — Кровь облипает рот, капая на губы. — Одно твоё нахождение здесь — сумасшествие! — говорит Джон со страниц инструкции, а после перекатывается за спину. Сладко, сладко гладит обнажённые стигматы грешного, бренного тела, пока сознание утопает в ржавой ванне. Бумага намокла пресной водой, размывшей буквы, которые отпечатались на пальцах. Нагота так сверкает под каплями, что дыхание сбивается в склизкий ком в горле. — Почему я? — опрометчиво, почти глупо, спросил Лололошка. — Потому что я! Харрис опять окрасился в ярко-оранжевый, пока Ло был тускло-синим… Лололошка в порядке, всегда был нормален и всегда таким будет, даже когда ходит туда-сюда и обратно, ша́ркает пальцами по стенам, шмыгает носом в рукав толстовки — он нормален. Белое с разводами красного. «Прогулки по лесу успокаивают» — говорил как-то Джон, вырисовывая ногтями на чужой спине до красноты слова: "Терпи и будь полезен". Ло терпел и был полезен, но в лес не ходил. Видеть экосистему мёртвой, а может и трупы животных, находить грязные кости, узнавая в них себя — слишком желанно, что аж отвратительно. Вылазки? Там тоже смерть. Лололошка устал плутать незнамо зачем, ломать пальцы от неосторожного шага, а потом зализывать раны, попутно хватаясь за скобы 140/G или плоскогубцы. Даже после отказа от вылазок Ло терял зубы, а руки немели от количества крови. Он нормален. В бункере жарко — извёл из мокрой спины информацию. Лололошка не спеша снял толстовку, после футболку, нарочно царапая кожу, ботинки и штаны. Всё ещё пепел оседает в лёгких. Ло оголился полностью, вдыхая полной грудью. Неважно, что спина мокрая от воды, а не от пота. У.Т.К.Э.Р. стал волновать чаще. Лололошка успел забыть, стереть из слабой памяти зелёную утку, что крякала слишком… сладко? Затягивая в низу живота узелок не хуже рук Джона. Ло сидел перед компьютером, нажимая одну и ту же кнопку, чтобы слышать голос У.Т.К.Э.Р., такой интимный, что пальцы сами тянутся ниже, чтобы взять полувставший член, проводя ладонью вверх-вниз. Харрис ничего на это не сказал. Лололошка надеялся, что он такой не один. Последняя консерва была растянута на пять дней, а потом… Ох, от стен жар опаляет тело, а оно гниёт, гниёт и сочится гноем из ран, проливая странный белый, что стекает по бёдрам. Мм, приятно. Но капусту жалко. Чёрная плесень уселась на пожухлом салатовом и жрёт из него все соки. Сильные поедают слабых. Плесень слабая — Ло сильный. — Ты жалок! Тебе нормально блевать гнилью и гноем?! Ох, тебе очень нравится осквернять моё лицо! Да-да, великий Джон Дейви Харрис ходит голым, невзирая на долбанные -9, мм, как же это возбуждающе… Ты об этом думал, да? Мне… не буду врать, нравится видеть тебя таким, просто даже издеваться, но то, что у нас одно лицо, я не выношу. Я… я… вижу в тебе себя, мне плохо… Харрис чуть толкнул чужую ногу, и всё бледное тело качнулось. — О господи, почему ты пошёл со мной? Нет! Почему мы разделились? Ты же, мать твою, Первый. И что мне делать? Ты… аргх, ничтожество. Ничего без меня не можешь! Только и делал, что резал вены скобами, мог для приличия нож взять да полоснуть вдоль, чтоб я не мучился! Верёвка порвалась, уронив холодное тело. Джон пнул его невпопад — голова покатилась прочь. Что теперь делать Лололошке Харрису одному в бункере?