Спички. "Дневник хлорофитума"

Спички

“Дневник хлорофитума”

Посвящается

Одноклассникам, которые пытались

Родителям, которые старались

Никите, который верил

Четырнадцатилетнему мне

И одиночеству

Глава I.

“До того, как повзрослеешь”

Новости дня. №36 Сентябрь 1958 г. Центральная ордена красного знамени студия документальных фильмов. “Учебный год начался” Первое сентября! Казалось бы, будничный день, но он всегда становится праздничным и волнующим. Начало учебного года! В латвийском поселке Мери этот день ознаменовался открытием новой школы. А сколько новых школьных зданий распахнули двери, в эти часы, по всей стране! Но не будем мешать. В новой школе начался первый урок. А в Ново-Куйбышевске все Ново! Этому городу нет еще и шести лет. Даже первоклассники старше него. Может быть поэтому они так важны? По традиции первый звонок дает ученица первого класса, совместно с учеником старшего. Мамам пора уйти домой, но сердца их там. За дверью. Хоть одним глазком взглянуть! А ребятам сейчас не до своих мам. Перед ними открывается новый, неведомый мир! “Молодой город поволжья” Неузнаваем стал облик советского поволжья. Недалеко от Ново-Куйбышевского нефтезавода возник новый город, который совсем недавно нанесен на карту нашей родины. Он называется Ново-Куйбышевск. Этот город начал строиться десять лет назад. Сейчас, он уже раскинулся на площади пятьдесят квадратных километров. В Ново-Куйбышевске построено двенадцать школ. Кинотеатр. Шесть клубов. Восемь больниц и поликлиник. Десять детских садов. В городе, уже, насчитывается шестьдесят тысяч жителей. Растут новый кварталы. За сорок лет Советской власти в нашей стране построено около девятисот городов. Один из них — Ново-Куйбышевск. За время существования СССР, вокруг Новокуйбышевска было построено несколько предприятий, и по сей день загрязняющих окружающую среду. И на самом же деле, сам город строился лишь только ради этих гигантов, а они, словно от начала времен, стояли вокруг бетонными титанами, испражняясь паром и огнем. Помимо них, на территории города функционировали хлебо и молокозавод, где, в непосредственной близостии, и вырос тридцать девятый квартал, в народе прозванный: “Простоквашка” — с которой и переплетена вся моя недолгая жизнь. Я, на самом деле, очень долго могу рассказывать о моем любимом городе, так как очень много о нем знаю как не знает, наверное, никто. Да и в целом, история города безумно интересная. И ни разу не начинается двадцать второго февраля 1952 года, а уходит далеко в восемнадцатый век, в те времена, когда были основаны села: Русские, Мордовские и Чувашские Липяги — позднее ставшие частью Новокуйбышевска. Правда… с развалом СССР город слегка изменился, неведомо как пережив все “новообразования”, которые, словно рак легких, высасывали из него все жизненные силы, иссушая организм изнутри. Кто-то, словно шуганутая камышница (например моя сестра), навсегда покидал родное гнездо, стараясь забыть прошлое как страшный сон. Кто-то остался, дрейфуя на волнах в полузатонувшей рыбацкой лодке, пытаясь приспособится к новым обстоятельствам жизни. Создал семью. Повысил демографические показатели города и страны в целом. Возможно, посадил дерево. Менялись поколения. Менялась жизнь. А город, придавленный ватным одеялом исконно русской тоски, тонно шагал по летам, и неожиданно даже для себя самого, перешагнул лето две тысячи восемнадцатого года. Практически не споткнувшись о порожек. Исторически считается, что первое сентября (чтоб его черти в жопу…) — светлый праздник всех детей и подростков — день знаний. Но Василий Конюхов, то бишь Я, собственной персоной, который только две недели назад стоял на линейке, посвященной первому сентября, считал иначе. (Так странно писать собственное имя. Не на тетрадке или листике с самостоятельной, а просто. Хотя, я и дневник то никогда не вел. Хотя, это и дневником будет сложно назвать, в общем-то. Просто что-то. Что происходит в моей жизни. Ой да пошло оно все. Завтра продолжу.) Как и семь лет до этого, торжественное мероприятие в одной из немногочисленных школ города Новокуйбышевск, началось в девять утра по самарскому времени. Как и много раз до этого, ученики школы, словно сонные мухи на говно, лениво топали в направлении этого самого торжественного мероприятия — линейки, проходящей под открытым небом, возле здания школы. Все те же самодовольные лица администрации обрюзгшими телами разместились на крыльце, под козырьком, и с неподдельным злорадством, смешанным с профессиональным двуличием, ожидали начало нового учебного года. Обычно, первая половина сентября, в этой необъятной части тела нашей родины, ничем не отличается от того же августа. Ночью температура воздуха может опускаться до десяти — пятнадцати градусов выше ноля. Легкий, северный ветерок, обогнув Жигулевские горы, аккуратно наталкивает на город сырой, холодный туман с едва заплесневелых лугов, пахнущий речной рыбой да прелой травой. Газ, спустившись из недр нефтеперерабатывающего завода, задумчиво бродит по сумеречным улицам, в поисках неизвестно чего. А ночная прохлада, возбужденная этой невероятной смесью, ехидно пробирается в немногочисленные открытые форточки нижней части города, пробуждая спящих заводчан своим удушающим ароматом осени. Но с первыми лучами солнца туман рассеивается, и каждая травинка, кусточек, и деревце покрывается крохотными капельками утренней росы, которая, высохнув, превратится в тончайший слой несмываемой пыли, законсервировав растение как мумию. Но эта осень решила порадовать, и без того радостных школьников, своей пунктуальностью. С самого утра, без объявления какой-либо войны, к чрезвычайному удивлению всех, включая синоптиков (знать бы еще, что они курят), ливанул такой страшный дождь, что мне словарного запаса не хватит, чтобы описать весь “сюр.” Скажу лишь только, что он так до сих пор и идет (сучара такой), не давая передышки, тварь, последние две недели. — Гребаный дождь! — вскрикнул я, прямо в коридоре стягивая с ног, насквозь промокшие, разноцветные носки, с протертой пяткой. — Уже все туфли расклеились! Завтра я в чем, блядь, должен по-твоему идти? Босиком? Прошлепав мокрыми ступнями по скользкому линолеуму, уложенному тут еще до нас, поверх деревянного пола в коридоре, и по-пути закинув носки в стиральную машинку, даже не думая их просушить, сикильда беззвучно вошел в собственную спальню двухкомнатной квартиры и захлопнул за собой дверь, дребезжащую матовым стеклом. Разбухшие от воды туфли одиноко валяются возле входной двери. Влажная, не совсем белая от времени рубашка аккуратно повисла на лакированной дверце темно-коричневого шифоньера. Черные, синтетические школьные брюки заняли спинку деревянного стула, грязными каплями сочась на пол. Помятые влагой книги с тетрадками, вынутые из рюкзака, стопкой оказались на компьютерном столе, напротив окна, а сам рюкзак улетел куда-то под стол, поближе к еле теплой батарее. Шерстяная, темно-синяя жилетка все никак не могла найти себе место, валяясь то на тахте, то на пыльном полу, но в итоге, как и всегда аккуратно примостилась возле брюк, не касаясь их своим телом. На деревянном подоконнике, поверх облупившейся краски, высолами замерзнув в глиняных горшках, мертво лежали фиалки, мармеладом согнулся старинный кактус, и только декабрист, сбросив половину чешуек, гордо уткнулся в грязное стекло засохшим, малиновым цветком. Все вокруг не густо усыпали мертвые комары, нашедшие здесь свой покой еще в начале июля. Согревшись струями горячего душа, и насухо вытерев тело и голову большим махровым полотенцем, я натянул позавчерашнее белье, и широкими шагами, на цыпочках прошлепал все по тому же линолеуму в направлении кухни, попутно включая свет где только можно. Распахнув холодильник и не увидев ничего съестного, я ногтями почесал ребра, словно играя на гитаре, что заставило мурашки пробежаться по спине, пошурудил по кухонным шкафам, и по завершение часа поужинал остатками макарон с клестероподобной, блювотной подливой, сотворенной из лука, моркови, томатной пасты (которая сверху заплесневела корочкой), и вчерашней вареной сардельки, одиноко утопившейся в ковшике. В общем, что Бог послал, тому и рады. Кухонную мебель, купленную по скидке где-то в начале нулевых, желтило время в совокупности с лампой накаливания, которая светила ярким солнышком среди серой обстановки двадцатилетних обоев. На подоконнике когда-то стояли цветы, но я их еще год назад депортировал на балкон, когда из их земли начали вылезать какие-то мушки. Только хлорофитум и остался, пожелтевшими листьями дрожжа на холодильнике, наивно пытаясь спасти немногочисленных деток, длинными лианами. Худые ноги задрота костями свисали с советской табуретки, словно виноградные лозы, переплетаясь на полу. Влажные ступни успели насобирать различный сор: пыль, песок, крошки, мелкие волоски — покрывающие тонким слоем огрубевшую кожу. Давно не стриженые, ногти белели поверх кругленьких подушечек, напоминая козырек кепи. Острые локти лежали на столе. Левая кисть беспрестанно металась от тарелки к рту, крепко держа нержавеющую ложку, которая изредка неприятно цокала о косые зубы, покрытые полупрозрачной эмалью. — Говница я навернул, — кряхтел, вставая, — Даже обожрался. А теперь не мешало бы поспать. Табуретка, не успевшая отреагировать на столь быстрое движение, едва сдвинувшись, со всего размаха ударилась алюминиевой кромкой сиденья об линолеумный пол. Я вздрогнул и, едва не споткнувшись об ножку все той же табуретки, шагая, развернулся в направлении раковины. — Сука ты такая! Табуретка! Вот что ты падаешь! — яростно шептал я, чтобы никто не услышал, слегка покрываясь мурашками. — Нельзя было просто подвинуться? А! За свои недолгие почти четырнадцать лет, на меня свалилось столько говна, сколько не выдержит не один взрослый человек. И хотя, все это было давно и неправда, но ты даже не представляешь, с чем пришлось столкнуться тому сопливому мальчишке, которым когда-то был я, который ещё даже не пошел в первый класс. Во-первых. В декабре две тысячи восьмого, всего спустя два месяца после того, как мне исполнилось четыре, моя мать — Антонина Геннадьевна, в одиннадцать утра, сидела в кабинете мастера по цеху, с трясущимися руками, едва придерживая стакан с водой, все нороивший упасть на пол, а в голове, словно заевшая пластинка, крутилось только одно: “Ванька умер.” Мой отец — Иван Викторович был найден за гаражами, недалеко от железнодорожной станции “Молодежная.” Скончался в возрасте тридцати четырех лет от передозировки тяжелыми наркотиками. Мать похоронила его на Южном кладбище, а дорогу к могиле забыла как страшный сон. С большим трудом тащила она на своих плечах двух несовершеннолетних детей, без выходных работая на двух работах, суммарно получая восемнадцать тысяч в месяц. Но это были только цветочки. Через два года после смерти отца, скоропостижно скончалась и она, бросив детей на произвол судьбы. Рак верхних дыхательных путей незаметно слопал ее, а эта дура даже не пыталась лечиться, приняв болезнь как неизбежное должное. Да и пила она как черт. Без шансов. Короче. Так шестилетний я оказался в детском доме, а моя почти что семнадцатилетняя сестрэлла — Василиса, через пять с половиной месяцев перешла на третий курс технаря, вернулась домой, устроилась на работу, и даже каким-то образом закончила год на отлично. В итоге. В девять лет я дембельнулся, отпраздновав ДР уже дома с ней. А эту дурынду угораздило поступить в Москву на актрису, так что хата целиком и полностью осталась в моем распоряжении. Гуляй — не хочу. Только приводить мне сюда некого. Теперь…. Вернувшись в комнату и открыв древний как говно мамонта Васькин ноут (купленный у какой-то ее подруги за огромные десять тысяч рублей), я проверил сообщения, поставил таймер на полтора часа и завалился спать, укутавшись пушистым пледом с кроликами, который был подарен моему отцу на рождение второго ребенка (возможно, даже именно в него меня укутывали, забирая из роддома, но к счастью, я этого не помню).

II

И я заснул крепким сном. Таким крепким, что даже ночью не всегда так сплю. И вот мне сниться сон. Сон, в котором я — ребенок. Примерно три, может четыре года. Пухленький такой. Маленькая стесняшка. Короткие зеленые шорты, больше похожие на трусы, с маленькой картиночкой улыбающейся собачонки на левой ноге. Футболка с различными мячиками. Да и кепка. Кепка, как кепка. Ничего особенного. Но вот место моего “нахождения”, достаточно странное. По Волге ходит, не скажу, что большое, но есть, количество теплоходов. В различные места. Сейчас не буду перечислять. Тем более не вспомню. И вот я стою на этом теплоходе. И меня кто-то фотографирует, в тот момент, когда мы куда-то плывем (хотя, теплоходы скорее всего ходят, как и все другие суда, но это ж Волга… в ней много всего плавает). И тут сон меняется. И меняется так, что как будто это уже совершенно другой сон. Совершенно не похожий на первый. Он дополняет его, но при этом является самостоятельным. Мы куда-то приплыли. На все том же теплоходе. В какой-то город. Город этот расположен на холме словно Тольятти. Только улицы узкие, поэтому передвигаться по нему достаточно сложно, из-за огромного количества ступенек. Дорожки настолько крохотные, что иногда приходится идти по-одному. Встречное движение невозможно. И сам город этот расположен где-то близко к экватору, так как день солнечный, безоблачный и очень жарко (хотя, и у нас бывает летом под пятьдесят, но все же это явно где-то не тут). Людей никого. Пустыня. И вот меня отправляют куда-то сходить. Причем путь ни разу не близкий. Причем отправляет меня мать. Мать! В пурпурном таком, шелковом платье. Иди говорит, сынок, сходи…. И кажется, я уже не тот маленький мальчик, которым был в начале. Мне столько же, сколько и сейчас — тринадцать. Мне почему-то хочется сказать, что этот город, находится где-нибудь в Греции. Не знаю почему. Да и в Греции я никогда не был (и навряд ли удастся побывать). Что уж говорить о Греции, если я в Сочи или какой-нибудь Анапе никогда не бывал, а тут Греция! Только Новокуйбышевск, Самара да Сызрань. До скончания веков. Форевер. И вот я иду. Желтые многоквартирные дома из песчаника нисколько не привлекают моего внимания, а вот сады и террасы, расположенные непосредственно рядом с домами… Так и хочется сорвать невызревший мандарин, от которого еще долго будут болеть передние зубы. Всюду по пути, встретиться пальмы. Сидят себе такие. Никакого внимания не привлекают и никого не интересуют. Словно карагач, который, судя по отсохшим веткам, даже зимой никто не обрезает, оставляя один голый пятиметровый пенек, который весной обрастет новыми ветками и зазеленится. А может и нет. Поднявшись в гору по бесчисленным ступенькам, пройдя несколько улиц, и свернув за парочку углов, я наконец-то вышел на небольшую площадь, где-то в верхней части города. Дома, к тому моменту, стали совершенно двухэтажными, иногда переходящими в какие-то плоскокрышие полуторки, а иногда и вовсе одной из стен была скала. Пальмы, террасы и зелень в целом забыты где-то позади. Все желтое. Изредка это “изобилие” красок разбавляют огромные (мне по пояс) глиняные горшки, наполненные землёй, но абсолютно пустых на зелень. В единственном проулке, уходящем вниз, сквозь прохладную тень можно было увидеть синее, теплое море, в туманных вихрях, переливающееся с небом в горизонте. И вот. Между очередными, ничем не примечательными горшками, я замечаю маленький белый поликарбонатный козырек, под которым прячется, словно боиться сгореть на солнце, распахнутая дверь, а на пластиковой поверхности висит (хотя, скорее всего, лучше будет сказать что прилеплена) розово-синяя лоскутная вывеска, издали чем-то схожая с той стенгазетой, которую мы с девчонками рисовали еще в четвертом классе, для какого-то конкурса. Подойдя ближе, чуть не слетев вперёд носом с двух неприметных ступенек, я толкнул рукой вторую дверь, ничем не отличающуюся от первой (за исключением плаката), и очутился в совершенно неприметном пустом баре, встреченный дверным колокольчиком. Этот бар был настолько мал, что в него едва вместились три столика, на которых стояли пустые стеклянные пивные бутылки, а барная стойка так сильно приплюснута к входной двери, что кому-то пришлось подпилить темно-коричневую столешницу, чтобы посетители, хотя и с небольшим усилием, но могли войти в бар. Стены — что внутри, что снаружи. Темный, бетонный пол, а возможно всё та же песчаниковая брусчатка, присыпан свежей сосновой стружкой, из-за чего маленькое помещение целиком и полностью захватил сладковатый хвойный аромат. За барной стойкой, откуда-то из-за угла, появился бармен, натирающий фужер белым полотенцем в клеточку (оно же вафельное, но у нас в классе так небезопасно говорить). — Hi! — улыбаясь, воскликнул он, — We are still closed. So please come after six. “Ага… — подумал я про себя, — ещё бы я знал английский.” Бармен воспринял мое молчание как-то по-своему, и поставив фужер на полочку, спросил, поправляя длинные волнистые волосы, убранные ободком: — Maybe, you need help? — тихо, почти шепотом сказал он, глядя на мое вспотевшее лицо. Почему-то в этот момент, сон пошел ни словно я видел его своими глазами, а как будто смотрел фильм. Не знаю, как это правильно называется. Вроде от третьего лица. Только положение “камеры” постоянно менялось. “Хелп… хелп — это помощь, — рассуждал я про себя. — Как сказать, что мне нужна помощь? А мне разве нужна помощь?” Но не успел я придумать, что должен ответить на данный вопрос, из моих уст вырвалось: — Yeah… I. Need…. The. Toilet?... — Oh. Tourist? Я кивнул головой в знак согласия. — Ok, — бармен говорил так медленно, делая паузы, при этом вертя рукой, словно показывал змею, что я даже (на удивление) его понял (хотя на уроках английского все эти слова прозвучали бы для меня как один сплошной, варварский шум), — Go straight. Then. Right. Then. Straight again. And. On. The. Left. Side. Is. A pink door. Ok? — Окей, — улыбнулся ему я. Пройдя весь путь, указанный барменом, за небольшим уголком появилась грязно-розовая дверь, толкнув которую я оказался в самом обычном общественном туалете, состоящем из двух красных кабинок, в хлам исписанных граффити и исцарапанных различными гравюрами и надписями. Трех раковин, соединенных общей столешницей, с непросыхающими лужицами, словно лупа, увеличивающие многочисленные маркерные несурядицы. На бетонном потолке, пошатываясь на еле заметном сквозняке, свисала, наблюдая, забытая паутина. Шаловливый солнечный лучик аккуратно пробрался через маленькое окошечко, под самым потолком, и, играясь с паутиной, отражался в разводах огромного зеркала, скрывающим все ту же песчаниковую стену. Сидя на унитазе, предварительно застелив стульчак туалетной бумагой, неприятно прилипшей к влажным ногам, я долго о чем-то думал, все возвращаясь и возвращаясь к первоначальной мысли, пытаясь собрать, некий, все новый и новый пазл, но так в конечном итоге, ни к чему не приходя. По шаркающим звукам, доходившие до меня, я почему-то предположил, что началась уборка и мне пора уходить. Но выметание древесной стружки продлилось недолго. Где-то очень далеко, приглушенно и как-то сдавленно, радостно дзынькнул колокольчик, и за ним последовали такие же приглушенные и сдавленные смех и хлопки. В соседней кабинке кто-то постучал ногтями о деревянную перегородку, привлекая мое внимание, в то самое время, когда я по-прежнему сидел на унитазе, летая в облаках, не слыша и не видя ничего вокруг себя. Странное чувство, когда ты только секунду назад сидел в классе и слушал новую тему, и случайно зацепившись за малюпасенькую мыслюшку, и тут же телепортируешься в другое место или даже другое измерение, за какие-то доли секунды. При этом абсолютно не замечая произошедшего изменения, и не отдавая себе отчета, о случившемся. И вот ты летаешь в этих облаках, возможно, вспоминая свое недавнее прошлое и придумывая, как бы ты здорово сказал или сделал, но на деле не сказал и не сделал, так как даже не догадался о такой возможности, и тут, из абсолютной пустоты, где невозможно существование ничего живого, до тебя доносится оклик, а потом ещё. И вдруг, за те же доли секунды, перемещение заканчивается резким падением за школьную парту, и ты как и раньше, пытаешься вспомнить, что произошло за время твоего отсутствия, но данная запись никогда не сохраняется в твоей памяти. Стук повторился. — Да, — ответил я, смотря на странные надписи перегородки. И снова стук. — Да. Я вас слушаю. Разносимая эхом, автомобильная сигнализация, нежными отстранёнными звуками, добралась до ушей через открытую форточку. Где-то зарыдал разбуженный грудничок, наводя печаль на не спящую ночами мать. Гиперактивно-раздраженная Моська, с глазами навыкат, захлебнулась в лае, пытаясь спровоцировать не известного мне оппонента, даже не понимая, в какую передрягу она может ввязаться, случайно открыв пасть, когда этого и вовсе не требуется. — Я помогу тебе стать актером! — Раздался еле слышный, грубовато-заигрывающий женский голос. — Но я не хочу! — бодро возразил я, с некой неуверенностью, практически мыча. — Но как… если я никому… Жестокий смех беспощадно разрезал шелковую нить снисходительности, и натянутый кусок, нагайкой, хлестнул детскую доверчивость, словно круп взмыленной лошади. Но беспощадное издевательство длилось не долго, хотя и казалось, что прошла целая вечность, потому, как затихло все живое, словно вымерло. — Хы-хы-хы, — затихала незнакомка. — Много вас таких! — злясь, и почти крича, рычала она. — А в армию кто пойдет! А на заводе! А! Кто будет работать! — Но, — попытался возразить я, но в этот момент, в туалете воцарила убийственная тишина, оборвав внутри последние нити уверенности. “Щелк.” — эхом отразилось о стены. Сладковатый сигаретный запах врезался в ноздри, и не перша горло быстро достиг глубинного нутра, снимая оковы с, ещё не совсем привычного, возбуждения. Внутри живота что-то упало, и новообразовавшаяся пустота быстро заполнилось дымом. Я вскочил, натянув штаны по самый пупок. Горячая кровь, словно два маленьких молоточка, ударяла по вискам. Вспыхнувшие огнем, уши покраснели под натиском, румяня слегка кругловатые щеки с едва проглядывающими скулами. Грудная клетка незаметно покрылась пятнами, через время стекшимися в одну широкую реку красноты. Уголочки расправленных ноздрей щекотало, сжимаясь и разжимаясь под натиском воздуха. Еще не полностью знакомая, ломо́та мурашками ходила от макушки до пят. Во рту пересохло. Горячее, пульсирующее нёбо вытесняло язык, пропуская, с каждым вдохом, все больше и больше дурманящего дыма. — Я протащу тебя, — шептала девушка прямо в дверную щель, выйдя из соседней кабинки. — И ты станешь актером. Она осторожно нажала на металлическую матово-серебряную ручку, но дверь не поддалась, удерживаемая щеколой. “Щеколда,” — подумал я, из груди выпуская пылающий воздух. И я подошел чуть ближе, пыхтя и задыхаясь дымом, который вдруг стал моим воздухом, которым мне хотелось дышать вечно, одними ватными пальцами потянулся к язычку щеколды, подушечками едва коснулся холодного металла, и стоило мне только подумать, открыть дверь, как вдруг: — “Тун-тэн-люн…” — раздался отрывочный звук, неизвестно откуда. Я, с замиранием в сердце, продолжал тянуться к хвостику щеколды, который уходил все дальше и дальше в пустоту. — “Тун-тэн-люн. Блюп-пуп…” — все громче повторялась неведомая музыка, все дальше и дальше удаляя дверь кабинки. — “Тун-тэн-люн. Блюп-пуп. Тэн-ту-лен. Блюп-пуп” — совсем громко и очень близко заиграла почти знакомая музыка. Я открыл глаза, все еще находясь в своей комнате. А ноутбук, в это время, продолжал орать, и даже не думал останавливаться. Краснючая грудная клетка, пульсируя, ходила ходуном при каждом вдохе. Подобрав плед с пола, и крепко закутавшись, я на ходу, не открывая глаз, клацнул клавишу пробела, и спиной впрыгнул в самое дешманское офисное, компьютерное кресло, и щурясь, уставился на экран. — Ну что ты там, Какаська, — засюсюкала экранная голова. — Опять бездельничаешь? — Ты виснешь, — теребя слипшиеся глаза, освобожденной от пледа рукой, пробубнил я. Дождь крупными каплями барабанил об оцинкованный отлив, разрывами брызг омывая серые деревянные оконные рамы, с облупившейся масляной краской. —Ч-то?... — отозвалась пиксельная картинка, с упавшей на глаза прядью рыжевато-русых волос. — …я не сз–ышно. Закатывая глаза, ко мне в голову вдруг пришла мысль: “Да может ну ее. Потом перезвоню.” — Говорю, ты виснешь! — чуть громче прикрикнул я, с недовольством. Сигнал вдруг резко стабилизировался, давая двум сиротам, наконец-то, впервые за две недели, увидеться. — Слышишь что-ль? — Вот теперь слышу, — наконец раздуплив глаза, добавил. — И даже вижу. Ты постриглась? Василиса откинулась в кресле. Пластмассовые колесики шумно пробежалась по темному ламинату. Уперевшись углом спинки в край светлой стены, слегка затемненной вечерней прохладой, она вскинула руки, и, затем, ловя пальцами в замок, опрокинула их на подол светлого льняного платья в цветастую бабочку. Округлив улыбающиеся зелено-карие крупные глаза, и причудливо удивляясь, где-то в глубине ее небольшой, но упругой, груди зародился насмешливый порыв, как бы показывающий гримасу неподдельного удивления. — Надо же! Васька-Какаська заметил! — басила она, с трудом сдерживая улыбку. — Что это с тобой? Ты случаем не заболел? Аль влюбился? — добавила, хитро щуря глаза, и придвигаясь ближе к компьютеру так, что в тот момент, когда ее миниатюрный носик расплывался на весь экран, мне в глаза случайно бросилась красная перемычка, соединяющая кружевные чашечки ее бюстгальтера. — От Какаськи слышу, — передразнил ее я, теребя краем ногтя указательного пальца кончик подносового желобка. — Ты спишь что-ль? — громко врезала она, как и прежде, своим нежным девичьим голоском. — Сплю что-ль! — отозвался я, отстраняя руку от лица. — Ты из какой таежной деревни родом будешь, что так орешь? — Учитывая тот факт, что синяки под твоими глазами раза в два больше и фиолетовей моих, а я сплю, действительно, очень мало, то осмелюсь предположить…. Из какой ещё деревне? — усмехнулась она. — Ты не заболел случаем? Вспомнилось мне, как в две тысячи восьмом году, когда еще был жив отец, нас с сестрой отправили к какой-то троюродной бабушке, двоюродного дедушки, сестры младшего племянника по линии отца. В общем, к очень дальней родственнице, о которой вспомнили бог весть при каких обстоятельствах, и к всеобщему удивлениею, она к тому же еще оказалась жива. Сбор детей, в столь далекий путь — Сызрань, занял не более двух часов. Пожалуй не стану перечислять, что может понадобиться на одичавшем берегу Волги, в брошенном на произвол судьбы, когда-то наскоро склепаном, словно мальчишеский плот, колхозе. Помню, как не удержался на скользкой коровьей тропе, и словно с горки плюхнулся в быструю воду, во всем, чем был. Благо раздавленный берег, покрытый тухлыми стеблями рогоза и бесчисленным количеством следов копыт, втоптанный в некое подобие болота, не дал сильной воде утащить несмышленыша на глубину. Да и Васька была начеку. Сейчас мне думается, хотя возможно это связано с прекрасной способностью нашего мозга сглаживать “острые углы”, да к тому же испугался я знатно, но по моему, моя телохранительница успела хватануть меня чуть ли не на лету, и тем самым, сама же больше измазалась в болотине. — А ты помнишь, как, когда нас отправили в Сызрань, я в воду упал? — Я так понимаю, ты меня не слушаешь. Ну ладно, ладно, — с легкой досадой в глазах, отозвалась Василиса. Пытаясь услышать от брата некой молюсенькой поддержки или лишнего слова, подтверждающего правильность своих убеждений, она часто думала вслух, тем самым, как-то пытаясь уменьшить это, чуждое ей, ущелье безразличия, которое, расширяясь, с каждым днем все сильнее и сильнее, окутывало леденящим холодом, исходившим откуда-то из глубины души, быстро взрослеющего парнишки. — Прости. Я задумался. — Да ладно уж. Не извиняйся. Ты последние пару лет такой…. Рассеянный. — Прости, — пристыженно прошептал я. Жесткий диск нашептывал свою стандартную песню, а Вася вдруг вспомнила того жизнерадостного мальчугана, который, своей гиперактивностью, доводил всех до белого каления круглые сутки. И то, как по предложению тети Иры, одним зимним вечером (хотя возможно это была весна) Василий впервые пошел…. — А почему ты, вдруг, решил бросить бальные танцы и плавание? — неожиданно врезала “милая” сестричка мне в самый поддых. На мгновение, в голове промелькнуло затуманенное воспоминание, о тех, таких недавних, но уже далеких днях, когда сутулый ребенок, стесняясь себя самого, и совершенно не осознавая этого, пошел на свое первое занятие, которое впоследствии, возможно, повлияло на всю его жизнь. — Просто. Больше не хочу ходить, — нехотя пробормотал я. — Почему? — искренне недоумевая, взмахнув руками, воскликнула она. — Не хочу. — Но почему? — раздражаясь, допытывалась она. — Тебе же раньше нравилось? — Раньше было раньше! — с нескрываемой злобой огрызнулся я, четко проговаривая каждую Р. — Можно мы не будем об этом? Василиса ничего не ответила, но по взмокшим глазам, в которых лекго отразился свет монитора, я моментально почувствовал горькую печаль, перекрывающую нежное девичье горло. — Ладно, — фыркнула она, неискренне зевнув. — Как дела в школе? Или об этом ты тоже не хочешь разговаривать. — Нормально. — Ох…, — выдохнула Василиса, скрутившись в кашле, раздирая бронхи вязкой мокротой. — …Все одно и то же. Все обман. Нет ни весны, ни солнца, ни счастья…. Ладно… Коль разговаривать ты со мной не хочешь, пойду я тогда “13 причин, почему” смотреть. А то у меня сегодня 39 и 9. Мастер разрешил денек отлежаться… Эх… Завтра опять на пары. — Подожди, — неожиданно выкрикнул я. — Я давно хотел у тебя спросить… — Не три нос. От меня все равно не скроешь, — влюбленно усмехнулась она. — Спрашивай. — Это… — Васися, — засюсюкала она, чего я совершенно не любил. — Мы же с тобе договаривались, что ты можешь задавать мне вопросы на любые темы. Я всегда буду тебя любить, не смотря ни на что. И ты это знаешь. — Я не об этом, — коротко отрезал я, слегка вспотев. — Да? — удивилась она. — Поняла, не дура. Рот на замок и слушаю. — Ты после девятого класса поступила на юриспруденцию, — неуверенно начал я. — И-и-и… — перебила она. — Василиса! — Молчу, молчу, — улыбнулась она. — Как ты в театральном то оказалась? Я прекрасно помню тот солнечный день. День, когда Ты, захлебываясь слезами, наверное, радости и с трудом сдерживая непроизвольный нервный рев, обусловленный несколькими волнительными месяцами переживаний, почти крича, некоторое количество раз повторила только два слова: “Я поступила”. Мне вот искренне интересно. Что должен ощущать родной брат, по-сути, тоже проживший эти несколько месяцев, постоянно прихваченный морозцем волнения, словно самостоятельно собираясь поступать? Я ощущал лишь горькую зависть. Многое я бы хотел сказать за эту короткую, вечернюю беседу, но так и не сказал. Не знаю почему. Возможно постеснялся. Как, например, не сказал о том, что разбил телефон, но не сам. Лучше сказать, что мне помогли, так как он вылетел из окна третьего этажа, вместе с рюкзаком. Как о том поджопнике, который получил на лестнице, случайно задев одного пацана из параллельного класса. Как и о том, что травля, с твоим отъездом, только усилилась, и я уже с прошлого года все думаю попросить тебя перевести меня в гимназию. Да хотя бы в любую другую школу, и уже будет хорошо. Не рассказал я тебе почему бросил танцы и плавание, и, скорее всего, никогда не расскажу. Также, возможно, ты еще не скоро узнаешь и о том, на что я их променял. Вася прости меня пожалуйста, но многое я от тебя скрываю. Это не со зла. Наоборот. Чтобы ты лишний раз не волновалось за меня. Тебе там в Москве и так тяжело. Да ты и сама от меня многое скрываешь. Например то, почему ты не в общаге. Или откуда у тебя комп, если уезжала ты с лагающим макбуком 2008 года выпуска. И много чего еще. Но я же не спрашиваю. И ты, пожалуйста, лишний раз не “ковыряй коленку.” Спасибо тебе за все. Мне вполне достаточно и того, что у меня есть Ты. А главное всегда помнишь, и я надеюсь, будешь помнить обо мне даже тогда, когда мы будем уже дряхлыми стариками, и с улыбкой вспомним об этой дождливой осени. И вот тогда я открою тебе этот дневник. Хотя… Маловероятно.

Василий Конюхов.

15.IX.2018.

III

Выйдя из квартиры и закрыв дверь, я ощутил невероятную усталость. Все мысли были только о мягкой, теплой постели, которая только что осталась одна. Если бы ты знал, как я сильно устал от людей, ежедневно окружавших меня, поэтому когда то, единственным способом завершить день, не раскиснув окончательно, стал бассейн. Хотя в глубине души, под толстой ороговевшей коркой, я одновременно и любил, и ненавидел его. Но в данный момент, я шел туда по приказу сестры. В открытую, подъездную дверь задувал легкий прохладный ветерок. На улице уже успело стемнеть, а фонарь как и много лет до этого не работал. Казалось, что в этом мире не было ни души. Сентябрь уже успел передать полномочия октябрю. На мокром асфальте отражался оконный свет. Кучи, промокших листьев, оставленных дворником, напоминали маленькие островки, в которых, возможно, бурно кипела жизнь. Темное небо, затянутое тучами, в общей палитре красок, казалось безоблачным. Осень еще позволяла ходить в ветровке и тонких джинсах, что давало ощутить всему телу приятную прохладу, так необходимую в конце дня. Свежий северный ветерок обдувает ватную голову, а ты, заколдованный запахом прелой листвы и древесины, просто стоишь и пытаешься надышаться. По телу, подражая каждому расправлению легких, волнами бегают мурашки, а тяжелая голова постепенно становится невесомой, словно шарик, наполненный гелием. И вот, стоять на одном месте становится невмоготу, а возвращаться домой уже и незачем, и ты просто идешь, подхваченный крыльями осени. — Ну пойдем, — сказал я сам себе и по ступенькам спустился с крыльца. Сделав несколько прыжков вокруг “озера” и приземлившись на мокрую тротуарную плитку, покусанную морозом, я, в темпе, направился в сторону Нижней площади. Вся дорог, по прямой, через “Победу” (парк) и “Нефтяник” (стадион) составляет примерно пятнадцать — двадцать минут. Правда “озера” полностью отрицают это утверждение, да и через “любимую” школу мне как-то не очень хочется идти. Поэтому я решил сделать небольшой крюк, дойдя до Нижней площади. А там мимо церкви. По улице Горького. Не торопясь выйти к Нижнему рынку. И скрывшись во дворах, спустя несколько минут, очутиться в непосредственной близости бассейна. Город накрыло темным одеялом ночи, которое, в неравной борьбе, пытались прожечь фонарные столбы, гордо устремляя свои головы вверх. Но по количеству “раненых” нетрудно было догадаться, на чьей стороне преимущество. Все горизонтальные поверхности блестели. Канализация (а точнее ее отсутствие, так как в основном вода уходит за пределы города по обочинам) справлялась плохо, да и ямы в асфальте только добавляли массу неудобств. — М-да… — пробурчал я себе под нос. — Долго мне еще придется скакать с мокрыми ногами, если, конечно, это все не подморозит.” Изредка встречались одинокие пешеходы, отдаленно походящие на зомби, если судить по стеклянным глазам и странной походке, напоминающей волочение ног из последних сил, нетрудно было догадаться, об их маршруте движения. С завода идут. Через неопределенное количество времени, насквозь промокшие ноги, пройдя темные дворы и, к счастью, не встретив ни одного “фантастического существа” (хотя среди них есть много замечательных людей), я вышел на проспект Победы, напротив “Весты” (гостиница). Единственное, так сказать, происшествие, которое настигло меня по-пути, так этот школа, в забор которой я случайно уперся, внутренне треханувшись от неожиданности. Школа, конечно, не моя, но в этих стенах я бывал неоднократно, и хотя, это и тяжело осознавать, но двери туда для меня теперь закрыты. И я думаю, навсегда. И вот. Мне всего-лишь осталось перейти дорогу, как вдруг бесконечное полотно воспоминаний прорезал громкий свист, доносящийся сзади. И я обернулся, правда машинально, так как обычно я так не делаю. На глаза попалась небольшая компания модно (по нынешним меркам, но мне так не нравится) одетых людей моего возраста. — В-а-а-ася! Каки-и-и-е люди! А че это мы идем и не здороваемся? — заорал пацан. Я промолчал, скромно улыбнувшись, стоя вполоборота. Это оказались всего-лишь мои одноклассники, с которыми, вернее единственные с кем я и по сей день немного общаюсь, хотя и недолюбливаю их, самую малость. Но мы общаемся. Тот, который орал, иногда подсаживается ко мне на физике, но, скорее всего, лишь только по старой памяти. В том году меня прям конкретно штырило от физики, а в этом… Я еще ни разу учебник не открыл. Чуть шире улыбнувшись, и добавив легкости движениям, словно очень рад такой неожиданной (но предсказуемой) встречи, я вернулся на несколько шагов назад и пожал руку каждого, включая их подружек (на вид им было как и мне, и пару из них я видел впервые). Скрывать свои настоящие чувства и эмоции — обыденное дело. Последние полтора года общество не видело ничего настоящего во мне. Это время является для меня неким чересчур затянутым театральным выступлением. Без антрактов, музыки и режиссеров. Так сказать сольнам этюдом. А если копать еще глубже, то скорее всего, я — единственный актер в этом несостоявшемся театре, изо дня в день играющий одну и ту же роль. Но как только опускается занавес, я смываю грим и становлюсь тем, кого, по-настоящему, видели немногие. Точно не могу сказать, ради чего я это делаю. Хотя, единственное оправдание, которое мне удалось сформулировать за все это время: “Мне так проще жить”. Но скорее всего, это лишь жалкая ложь самому себе. А как известно, врать можно кому угодно, но вот себе — опасно. И от этой “роли” затюканного тихони, который боиться лишний раз сказать или сделать чего лишнего, мне с каждым днем становится все хуже и хуже, но показать себя настоящего, я пока не могу (или боюсь). — Что это вы гуляете? Сегодня же вроде бы вторник, — чуть слышно, словно устало, спросил я. — А ты куда намылился? — спросил пацан, который на уроках обычно сидит прямо за мной, и постоянно просит списать. А больше этого мы с ним никогда и ничего не обсуждали, так что было как-то странно услышать от него подобный вопрос. Он примерно на голову ниже меня, обычно, всем своим видом показывающий свою крутизну и превосходство над “бедными”. Вся его одежда так и кричит: “Мои родители настолько богаты, что тебе и двух жизней не хватит, чтобы когда-нибудь хотя бы на миллиметр приблизиться к ним.” Белые, оригинальные кроссовки одного из известных брендов словно светились на его ногах, среди всей этой асфальтовой грязи, плавно переходя на такие же белые носки, больше похожие на женские гольфы, с надписью на самом верху, которую разглядеть мне так и не удалось. Узкие, синие джинсы с подворотами, слегка прикрывающие надпись на носках, как будто должны были сделать этого человека визуально выше, но все, на что они были способны, так это только еще больше подчеркнуть нездоровую тонкость его ног (серьезно, у него икры такие же тонкие, как мое предплечье, хотя он, вроде как, футболом занимается чуть ли не с рождения). Серая, стеганая куртка бежевых оттенков, больше напоминающая короткий женский пуховик, совсем не придавала ему роста, но вот крутизны… К тому же, едва прикрывала желтый, мягкий ремень, концом свисающий у ширинки. Из под нее в глаза бросался красный свитшот, с белой надписью на всю грудь. Скорее всего, ради этой надписи куртка и была застегнута только наполовину. Ну и конечно. Серебряная цепь с крупным плетением. На фоне этого человека все смотрелись серыми мышами. Единственное что могло опровергнуть последнее мое наблюдение, так это соломенные волосы, маленькие глазки и слегка вытянутое лицо, отдаленно напоминающее крысу (всегда было интересно, как его еще не избили, так как в таком виде не сильно безопасно ходить в нашем городе). — Как куда? — усмехнулся я. — Я же херов зожник. — И куда ты. В Дельфин? — уточнил тот, который меня и окликнул. — Ты же бросил, — добавила наша общая одноклассница. На лице последней отчетливо отразилась неприязнь и пренебрежение. И говорила она так, словно пытался как можно больнее кольнуть язвительным словом, хотя, я с ней с первого класса, и в началке мы даже дружили, да и живем мы в одном доме. Дура она, короче. — Да, я просто поплавать, — ответил я, словно не замечая ничего особенного. — Пиво будешь? — спросила зеленоволосая неизвестная мне девушка, достав из-за пазухи полторашку балтики девятки. Ответа не последовало. Еще через десяток шагов и несколько секунд светофора, Я, все еще в прекрасном настроении, случайно обратил внимание на странного вида мужика, сидящего на асфальте, возле кирпичной остановки. Облокотившись спиной о красную стену и скрыв лицо грязным капюшоном, он просил милостыню. Об этом свидетельствовала стеклянный стакан, на треть заполненный монетами разного номинала, стоящий возле его ступней. Пошарив по карманам и обнаружив четыре рубля мелочью, я слегка нагнулся, приподняв заднюю ногу для противовеса, и бросил монеты. — Дзи-инь, — отозвался стопарь. Мужик приподнял голову и, как-то странно, вроде недоумевающе, уставился на меня, не моргая, слегка приоткрыв беззубый рот. Болезненное, желтоватое лицо, изрезанное глубокими морщинами, сильно подчеркивало, и без того, ужасный внешний вид. Хотя, скорее всего, ему не было еще и пятидесяти, но изодранная одежда, измазанная грязью, не вызвала у меня никаких чувств. Ни сострадания. Ни отвращения. Я абсолютно ничего не почувствовал. И даже запах, исходивший от бездомного, для меня как будто не существовал. “Так зачем же отдавать последние деньги?” — скажет любой здравомыслящий человек. А мне они зачем? — Храни тебя Господь, — едва слышно, прохрипел бездомный. — Если бы…. От прекрасного, прохладного ветра нос и кончики ушей постепенно замерзали. Воздух был сильно насыщен влагой, из-за чего ладони и пальцы, оставшись без кармана, моментально становились неприятно-липкими, и вернуть в прежнее состояние, их мог только кран с теплой водой. И мыло. Большие, грязные лужи, отражающие фонарный свет, все еще напоминали о, недавно закончившемся, дожде. Казалось, все в этом мире радовалось его окончанию. Но возможно — это была всего лишь иллюзия, вызванная моими собственными ощущениями так как, не знаю почему, возможно только мне искренне нравится прогуляться в сумерках, когда ты насквозь продрог от сырости, а тебе хоть бы хны, только изредка, на каемочке ноздрей, собирается вода, которую ты невзначай смахиваешь указательным пальцем или кистью руки. Оба бассейна стоят в небольшом скверике, окруженном кованым забором. Этот сквер очень мал, и скорее всего был создан для защиты стадиона и спортивных объектов от основного города, но так как он находится за отелем, то наверное и принадлежит именно ему. От центральной аллеи отходят несколько узеньких дорожек с разбитым асфальтом, присыпанных листвой. Да и в целом, эта аллея — единственный освещенный островок во всем сквере, и ведет она прямиком к центральному входу, странной по форме здания, бассейна “Дельфин”. Сам бассейн безвкусно отделан выцветшими, голубыми европанелями, стыки которых покрыты черной пылью. Над стеклянным центральным входом расположена старая вывеска, с потрескавшимися буквами, освещенная ярким прожектором, а рядом с надписью красуется такой же голубой, как и все здание, дельфин. Правда, он скорее синий, но на общем фоне его практически не видно, так что это не сильно что-то меняет. Забегая вперед. Внутри, непосредственно в том помещении, где можно увидеть саму чашу бассейна, все стены, пол, и кажется, потолок тоже имеют “пятьдесят оттенков голубизны”, но впрочем это не удивительно, и не столь важно. Пройти еще пару метров до калитки я, по неизвестной причине, не захотел, поэтому просто вскарабкался на ближайшую секцию кованого забора, и приземлившись на абсолютно сырой травянисто-лиственный покров и пробравшись через мокрые кусты, очутился на главной аллее, освещенной круглыми фонарями с двух сторон. Калитка, в таком случае расположилась прямо у меня за спиной. А вообще. Я всегда так делаю. Мне просто нравиться паркурить через забор. Вспоминаются времена, когда мы с пацанами прыгали с гаражей, во втором классе, и бегали по кирпичному забору, недалеко от детдома. Кстати! Пару дней назад, примерно в то же время, я свернул во двор, недалеко от центральной площади города (естественен и тот факт, что эта площадь носит имя, никак иначе, как самого Владимира Ильича Ленина, никого не удивит. И да, памятник ему тоже имеется), и как только темнота поглотила мое тело, то уши моментально ощутили некую легкость от тишины, которой так не хватает на оживленной улице. Этот двор напоминает относительно небольшую, по размерам, крепость. Ровно по центру находится детская площадка с песочницей. Саму площадку поставили всего пару месяцев назад, а в песочницу небрежно вывалили целый камаз песка, да так и оставили. Только дети успели немного растащить. По кругу двор защищает одна сплошная пятиэтажная “сталинка” с пятью или шестью подъездами, да двумя арками, практически параллельными друг другу. Помнится, однажды рассказал сестре, что мечтаю, когда-нибудь во взрослой жизни, приобрести квартиру в этом или в одном из соседних домов. Уж очень меня привлекает толщина стен, набранная “старинным” кирпичом и высота потолков. Василиса на это только улыбнулась, но я то знаю, что обозначает эта “непринужденная” мать ее улыбка. Тогда я и пообещал себе, что отныне, ни одна живая душа, заранее, не узнает не об одной моей, даже крохотной, мечтулинки. В тот вечер на больших качелях сидели парень с девушкой, и конечно же я зассал останавливаться рядом с ними. Так сказать, постеснялся, и прошел чуть дальше. Рядом рос старинный дуб, ветвями уходящий далеко в темноту. Ствол этого дерева был настолько огромен, по нынешним меркам, что казалось, если ты вдруг, зачем-то, захочешь обнять его, то тебе понадобится как минимум два, таких же как ты, человека. Из арки подул легкий ветерок. С дерева, словно маленькие бомбочки, посыпались желуди, и ударяясь об асфальт, разносили по двору необычный звук, словно множество маленьких туфелек с каблучком мигом звонко затопали по кафельному полу. Так же быстро, как и войдя в воспоминания, я вдруг опять очутился все в том же сквере. Словно меня кто-то толкнул в спину. Из “облаков” выдернул автомобильный гудок, раздавшийся с перекрестка, и чьи-то неразборчивые выкрики. — Надо будет завтра туда сходить, — прошептал я себе. Слегка улыбнувшись, схватился за холодный нержавеющий поручень двери и потянул на себя. Пройдя через небольшой тамбур и открыв вторую дверь, я оказался в абсолютно белом помещении, и тут же был обвеян теплым, почти горячим, воздухом тепловой завесы.

IV

Пока глаза привыкали к яркому свету, я не спеша снял рюкзак с плеч, расстегнул куртку, приземлился в пластиковое креслице, которые обычно ставят на трибунах стадиона, достал резиновые тапки и переобулся, испачкав целлофановый пакет изнутри грязью с подошвы кроссовок. Этот потертый рюкзак почти везде и всегда таскался со мной, так как в нем хранилась почти вся моя жизнь, почти все, что сумело пережить года. Какой-то камушек, найденный мной на Волге. Какой-то фантик, от съеденной конфеты, еще в четвертом классе. Пятирублевая монета, подаренная на удачу лучшим другом, переехавшим жить в Сочи. Огрызок карандаша, подсохшая клячка, ручка. И этот блокнот. Все это всегда было со мной. Менялось только наполнение, когда я, например, шел в школу или на одну из трень. Но жизнь оставалась неизменной. Весь холл, формой вытянутого прямоугольника, отделан квадратной, белой, матовой плиткой. Скорее всего ради экономии, и чтобы создать эффект новизны и чистоты. При входе встречали скамейки с пластиковыми сиденьями, потрескавшимися так, что ежели ты сядешь на нее чуть с краю, то непременно прищемишь ягодицу. Прямо за скамейками возвышается круглый ресепшн. За несколько лет посещения бассейна, я так и не запомнил имя ни одной из тех женщин, которые здоровались с нами из-за стойки. Не могу сказать точно, с чем это могло быть связано, так как особых предпосылок к этому не наблюдалось. Возможно, это произошло, потому что работали они посменно, часто меняясь, так что, приходя на тренировки или соревнования, некоторых из них ты мог не видеть неделями. А возможно сказалась моя банальная не заинтересованность ко всему окружающему. По правую руку, в углу, примерно в десяти шагах, спрятался маленький магазинчик, в котором можно приобрести весь плавательный инвентарь, по троекратно завышенным ценам. Чуть левее дверь с коридором, ведущим в женскую раздевалку. Обойдя скамейки, и неизвестно зачем обернувшись, чтобы взглянуть вдаль через застекленные двери, я подошел к ресепшену, шаркая шлепками, и положил изломанный кусочек синего картона, издали напоминавший абонемент. За стойкой ресепшена, словно в неприступной крепости, сидела администратор, раскладывая пасьянс на допотопном компьютере. Это была стройная, взрослая женщина, с худощавым лицом, черными бровями, напоминающими татуировку, короткой стрижкой, выкрашенной в черный цвет, и худыми, бледно-розовыми губами. Женщина медленно повернула голову в мою сторону, встала с кресла, потянувшись за абонементом, легонько чиркнул по нему шариковой ручкой, и уставилась на меня быстро нацелившись маленькими, голубыми глазками, словно прожигал насквозь. — Вы на восемь? — строго спросила она. В ее сильном, величественном голосе слышались легкие нотки усталость, и какой-то странной хрипоты, свойственной заядлым курильщикам. Я кивнул, и непонятно зачем, выдавил, ужасного вида, виноватую улыбку. — А на тренировки вы почему перестали ходить? — спросила она, нахмурив брови, но с легкой улыбкой. — Твои парни через два дня в Самару едут, и я думаю, что, если вы завтра подойдите и поговорите с тренером, то вас еще смогут взять в команду. Договаривая, она слегка повернулась, чтобы посмотреть на круглые часы, с толстыми, длинными стрелками, и вальяжно вернувшись в начальное положение, осеклась, сказав: — Придется поторопиться. Уже без пяти восемь. Я кивнул. — Так чего же вы до сих пор тут стоите! — заботливо улыбнулась она. — Бегите. Скорее. Переодеваться. А то на плавание времени совсем не останется. Я стянул с себя ветровку, запутавшись в рукаве, и, по возможности быстро, пошел в сторону гардероба, шаркая тапочками о пол. Администратор, выйдя из-за стойки, по всей видимости, чтобы поторопить, последовала за мной. — Давайте, давайте… Быстренько, быстренько, — поторапливала она полушепотом. — А гардеробщица сегодня не работает? — Работает. Почему не работает? — возмутилась она. — Вы же не предупредил, что придете так поздно. Вот она вас и не дождалась. Я уже заходил в открытую дверь гардероба, когда администратор добавила: — Оставьте ветровочку на свободном крючке, а обувь поставьте вниз, и бегите скорее в раздевалку. Только аккуратно. Не упадите. Пол скользкий. Прямо перед вашим приходом намывали. Гардероб представлял собой маленькое помещение, примерно три на четыре метра, с крючками с двух сторон, в четыре ряда, по два яруса на каждый. Одна стена отсутствовала, её заменяла “барная стойка.” Зайдя в гардероб, при этом как всегда споткнувшись о порог, я поставил кроссовки прямо в пакете на пол, и начал отыскивать хотя бы один свободный крючок. — Я смотрю, все нижние заняты? — Конечно заняты. Ведь все, ни то что некоторые. Приходят заранее, — деловито сказала она, делая особый, свойственный только ей, акцент на последнее слово. — Поднимите ручку повыше, да и повесьте скраю, на верхний крючок. Думаю, со своими полутора метрами вы дотянитесь. Оставив ветровку одиноко висеть на верхней вешалке, я вышел из гардероба в коридор, прямиком ведущий в мужскую раздевалку, и неизвестно зачем поправил администраторшу: — Мой рост сто шестьдесят сантиметров, а не сто пятьдесят. Администратор не заметила этого уточнения, да и в целом, при диалоге с кем-то она часто не обращала внимание на то, что ей говорили, безостановочно пытаясь донести ту мысль, которая засела у нее в голове. Возможно это связано с особенностями ее темперамента, и тем воспитанием, которое она получила еще в детстве, а возможно виной этому стала банальная забывчивость, но это не столь важно. Важно лишь то, какие мысли она попыталась донести до меня в этот вечер, а точнее то, какое отражение они нашли в моей душе, так как позже, лежа в привычной темноте комнаты, я еще долго не мог уснуть, все думая над ее словами, и пытаясь понять, где я сделал ошибку. Но еще больше меня волнует вопрос, почему это все-таки ошибка, ежели отказавшись от этой “прошлой жизни”, я, одновременно, чувствую, что сделал все правильно, но и в то же время это “прошлое” продолжает ежедневно душить меня, и тянуть назад, сделав все так, как и было раньше. А самое главное во всем этом — ее выражение лица и те последние слова, которые уже неделю крутятся у меня в голове: “В таком возрасте, в нашу секцию плавания ходят не абы кто, а только избранные, так что, прежде чем сжигать все мосты, остановитесь и подумайте, а все ли так ужасно, как вам показалось на первый взгляд.” — Думаю, что правила поведения вы знаете, но я все равно напоминаю. Переодеваетесь в раздевалке. Все вещи оставляете в шкафчике. Если есть что-то ценное, то можете оставить тут (она указала на шкафчики возле ресепшена, закрывающиеся на ключ). Полотенце можно оставить возле душа. Там есть крючочки. Вы знаете. Моетесь в душе. Тщательно. С мылом. Без купальника. И только после этого надеваете плавки и шапочку. Тапочки можно будет оставить непосредственно перед заходом в воду. Все необходимое у вас имеется, верно? Я кивнул. — Хорошо. Там будут висеть часы. Вы знаете. Отмеряете себе один час и занимаетесь. Так же инструктор напомнит об окончании времени. Хорошего вам плавания. Быстро пройдя по узкому коридору, заканчивающемуся белой дверью с табличкой, в виде заглавной буквы М, я нажал на ручку и потянул на себя дверь. Светлая и просторная раздевалка, насквозь пропахшая хлоркой, добродушно приглашала войти, окутывая теплым воздухом. Это относительно небольшое, но просторное помещение, через которое ежедневно проходят десятки, а возможно и сотни людей, было здесь словно вратами, впускающими людей во влажное тропики. Аналогично холлу, все, примерно каких-то пятнадцать — двадцать лет назад, было отделано белым кафелем. Пол был шершавым и не скользил. Хотя мне прекрасно помнилось, как, приблизительно во втором или третьем классе, я выскочил из душевой, пытаясь увернуться от шлепка полотенцем по голой заднице, и в том момент, когда, на тот момент мой лучший друг: Петька Лысов, уже почти прицелился и готов был сделать шлепок, так чтоб жопа горела огнем, я поскользнулся, и вверх ногами, со всего размаху приземлился копчиком на этот самый пол. Да и в целом, на каждый предмет в этой раздевалке я бы мог вспомнить, как грустные, так и ребячески-веселые моменты жизни, так как, можно сказать, я все детство провел в этом бассейне. А он был со мной и в горе и в радости. В стене, по левую руку, три огромных окна, занавешенных жалюзи, сквозь которые пробивается ораньжевый свет уличного фонаря. Вся стена с дверью выхода, была одним большим зеркалом, в которое хорошо виден коридор, ведущий в душевую. На полу, возле все того же зеркала, лежит два черных фена, включенных в розетку. Напротив окон стоят серые, металлические шкафчики со скрипучими дверями и отсутствующими замками, которых никогда там и не было. В некоторые дни, особенно в субботу, когда я еще ходил на тренировки, все эти восемьдесят четыре шкафчика были заняты, поэтому многие люди оставляли свои вещи на подоконнике. Благо, для проведения тренировок всегда была зарезервирована одна — две дорожки и штук пятнадцать шкафчиков, так что ни одному из юных спортсменов не приходилось переодеваться возле подоконника. Правда, бывало и так, что кому-то, по непонятным причинам, все-таки не хватило шкафчика, и те были вынуждены заимствовать нижнюю полку у друзей-одногруппников (в числе которых часто бывал я, особенно в последний год — два), что было достаточно неудобно, и вызывало большое количество бубнежа. Конечно, часть из этих восьмидесяти с хвостиком человек шли в тренажерный зал, но в бассейне, все равно, плавало избыточное количество людей, так что было достаточно тесно даже нам, занимающимся на отдельной дорожке, что уж говорить про всех остальных. Я думаю, единственное что можно сделать в подобной ситуации, чтобы было не так обидно за потраченные сто с чем-то рублей на абонемент, так это погреться в сауне, да пойти домой. Но и тут была проблема с “перенаселением”, и поэтому даже мы, в подобные дни, всегда подолгу стояли под душем, согреваясь. Из душевой доносился звук льющейся на пол воды. Несколько человек, уже в плавках, по какой-то причине до сих пор стояли в раздевалке, и если судить по отсутствующей луже под ними, и сухому телу, то в душе они еще не были. В последнее время, я стал чрезмерно стеснительным. До этого обыденные дела стали вводить меня в сильнейший ступор. Если раньше, я мог спокойно переодеваться, при этом общаясь и шутя с теми людьми, которых я всегда считал своими друзьями, то теперь это, когда-то обыденное для меня дело, стало таким, что только от одной мысли об переодевании, мои плечи немели, а все тело сжималось. Как будто я пытался спрятаться. Хотя раньше никогда такого не было. Почему я вдруг начал стесняться? Потому что я ненавижу себя? — В целом, я и не опоздал, — прошептал я, пытаясь не замечать окружающих, в поисках свободного шкафчика. Пройдя чуть больше половины, мне все-таки удалось найти шкафчик и, по старой привычке, тут же “застолбить” его, быстро положив рюкзак на нижнюю полку. Дверца плохо закрывалась, а у двух единственных полок местами облупилась краска и проступила ржавчина, но искать более лучший вариант постеснялся. Я хорошо помнил этот шкафчик. Тот самый шкафчик неудачника, который доставался победителю игры: “Кто последний, тот лох.” Множество детей и подростков играли в эту игру, приходя в этот бассейн. Казалось, что весь смысл посещения бассейна состоял лишь в этой игре. Ни одно колено было разбито в этом “жизненно важном” забеге. Ни одна детская судьба, на ближайшие пару часов, была разрушена этой игрой. Но этот шкафчик уже много лет доставался только победителю. Или, скорее, самому скромному и послушному, так как эта игра постоянно заканчивалась криками и руганью, со стороны персонала и родителей, а также драками, соплями и слезами, пару раз кровь. Вокруг было немало людей, но никто из них не торопился идти в душ. Мне все же пришлось начал раздеваться, хотя и очень не хотелось, попутно пытаясь убеждать себя в том, что никому нет абсолютно никакого дела, и никто на меня не смотрит. Сняв черные джинсы, подаренные сестрой на прошлое день рождение (чтобы я в них мог ходить в школу, так как синие были под запретом), и оставаясь в одних застиранных трусах, я как будто специально все никак не мог определиться, куда положить телефон, и, перекладывая его с места на место, по кругу твердил себе: “Никто на меня не смотрит. Это всего лишь страх. Самовнушение. И даже если кто-то случайно посмотрит. Ну и что. Все мы люди. И все выглядим одинаково. Хоть и немного отличаемся.” Даже сейчас, когда я пишу об этом, у меня холодеет внутри, буквы скачут, а рука еле шевелится. И если бы не этот блокнот, который никогда, и никто не увидит, я бы вообще не осмелился говорить об этом. Хоть убейте. В конечном итоге я все-таки додумался оставить телефон в рюкзаке, достав оттуда все принадлежности, и продолжая себя убеждать в собственной “никомуненужности,” с каждой секундой все более и более робел. Тем временем людей в раздевалке прибавилось. Из душевой иногда доносился недовольный бубнеж. Все необходимое осталось на полу, а рюкзак отправился на нижнюю полку шкафчика. Махровое полотенце повисло на дверце. В этот момент все более и более казалось, что время как будто замедлилось. Запах хлорки становился все сильнее и сильнее. Знакомый, сладковатый аромат собственного пота першил горло. Сзади, чуть сбоку, я ощутил на себе чей-то взгляд, но не решался повернуться. В конечном итоге, уже начиная понемногу ненавидеть себя за собственную робость, я быстрым, импульсивным движением снял трусы, не сгибаясь, подцепил их большим пальцем ноги и, собираясь бросить в шкафчик на рюкзак, был остановлен чьим-то окликом: — Васек! — пропищал кто-то, шлепая босыми ногами в мою сторону. — Привет! Передо мной очутился один мой знакомый, протягивая мне руку. Он был гораздо ниже меня, гораздо меньше и, кажется, года на два младше. Худой, сухой и в самых дешманских, разноцветных слипах (я когда-то хотел себе такие же), лысый. Его я хорошо помнил, хотя мы и не виделись уже класса так с четвертого, так как он, вроде бы, все еще жил в детдоме, а я там, с тех пор, больше никогда не был. Мы даже дружили, хотя и дружбой это было сложно назвать, так как, по большей части дружил только он, искренне считая меня своим старшим братом. Маленький еще был, просто. Импульсивно обмотавшись полотенцем, я подобрал с пола все оставшиеся пожитки, недовольно сжал ему руку всего на секунду, и спонтанно обернулся на рядом стоящего толстяка, успев захватить траекторию движения его глаз. Я хорошо помню этого мужика. Он, почти каждую субботу, а иногда и в будни, посещал бассейн, когда у нас уже закончилась тренировка, так что я не первый раз встречал его в раздевалке. Чересчур медлительный и задумчивый, он часто не мог что-то найти в своей спортивной сумке, а после, не сразу доставал это, зацепившись то за замок, подолгу отцепляя, то за что-то еще. Пока он пытался разобраться с неисправимой проблемой своей сумки, мог смотреть на то, как мы бесимся, думая о чем-то своем, при этом, в отличие от других, не делая нам никаких замечаний, и как будто не обращая внимание на какие-то мелкие драки и крик. В душевую он шел самый последний, когда из нашей команды, практически все ушли. А в самом бассейне. В воду. Он почти не заходил, весь час отсиживаясь в сауне. Да и в целом. Был он какой-то странный. Ни как все. — Вот это встреча! — запищал пацан, так и не отходя от меня. — Угу, — недовольно промычал я, робея. — Сколько мы уже не виделись? — все не унимался он. — Года три? Пренебрегая правилами, озвученными администраторшей, я, используя полотенце в качестве укрытия, втиснулся в плавки, вручив все свои пожитки моему собеседнику, в то время, пока тот безостановочно тарахтел, а после, сняв полотенце, хотел было положить его со всеми остальными вещами, отобранными у тараторки, на рядом стоящий стул, но тут же, чуть не наткнулся на пацана, сидящего на этом самом стуле, и вздрогнул, от неожиданности. Скорее всего, такого же возраста. Такой же худощавый, но, в отличие от меня, сутулый, он сидел, что странно, уже в полном “обмундировании”, обняв полотенце. Не спрятанные под шапочку, красноватые кончики ушей сливались с рыжеватой щетиной висков, так что были почти неотличимы. На абсолютно белом лице выделялся, когда-то давно разбитый нос. Словно у боксера. На глаза надеты синие, зеркальные, плавательные очки, благодаря которым я и не смог сразу узнать этого пацана. Уши его еще сильнее покраснели. Он замер и, кажется, не дышал, как будто думая, что, что-то нехорошее может произойти, если хотя бы один мускул на его теле посмеет пошевелиться. — Ни туда, — произнес я чуть слышно. Отойдя от секундного оцепенения, мне все-таки удалось вырулить, уложив свои вещи на соседний стул, еще раз взглянув на этого пацана, так как, почему-то, тот показался мне очень знаком. Так и не вспомнив, кто это был, через секунду другую я пошел в душ. Тараторка последовал за мной, что-то пища на счет “всех,” с которыми он меня обязательно познакомит. Рыжеволосый опрокинул голову назад и, кажется, закрыл глаза, упершись затылком в стену. Правда теперь не только уши, а также шея, лицом и грудь его стали пунцовыми.

V

Левая стена коридора вся увешана разноцветными пакетами, сумками, рюкзаками и полотенцами, напоминая прилавок какой-то барахолки, в которой продается всякое тряпье не первой свежести. Из двери, напротив, валил пар. Вода, разбиваясь об глазурное покрытие плитки, и из-за забитой канализации, собираясь в общее озеро, с трудом проталкивается в маленькое сливное отверстие, сверху прикрытое нержавеющей решеточной. Повесив полотенце на свободный крючок и резко обернувшись, я остановился, едва не врезавшись в чей-то затылок. Душевая — маленькое помещение примерно три на четыре метра, стены которого, по традиции, отделаны голубой мозаикой, разделенном на четыре душевые кабины. (Но если вдаваться в подробности, то этих кабинок, которые даже не закрываются дверьми, никогда и не было. И появились они после того, как поставили синие, полупрозрачные перегородки из поликарбоната. С самого дня открытия бассейна были только четыре душевые лейки с кранами, которые и по сей день висят вдоль стен. Но после распада СССР, когда все общее стало частным, новые владельцы бассейна решили сделать ремонт и разделили душевую "кабинками." ) Я с трудом остановился, чтобы не врезаться в людей, стоящих на входе, так как это маленькое помещение всего в двенадцать квадратных метров, было полностью заполнено людьми. Несколько людей, уже помывшись, в плавках и шапочках толпились возле противоположной двери, ожидая открытия. Но большинство, так и стояло в очереди к душевым кабинкам. Тараторка протиснулся между людьми, стоящих при входе, гораздо выше и старше его. Я, непонятно зачем, встал на носочки, но смог посмотреть только над головами детей, которые и так стояли возле меня. Как будто я надеялся встретить кого-нибудь из знакомых. Но так никого и не увидел. — Сегодня как-то многовато детей, —- подумал я и, по всей видимости, машинально произнес это вслух. — М-м-ма-мамочке в больнице д-д-да-дали, вот она н-н-нас и от-т-т-отправила плавать, — ответил кто-то совсем рядом, заикаясь. Встав на полную стопу, я обратил внимание, что прямо в проходе, те люди, в которых я чуть не врезался — мои сверстники, но более крупного телосложения, а самое главное, что я их знаю. — Мы сами еще не мылись. Ждем. Так что стой пока там, — раздался чей-то недовольный, звонкий, словно девчячий голос. — Но если ты хочешь потереться, так проходи, — злобно улыбаясь, сказал пацан узбекской внешности, с сильным акцентом. — Мы такое не любим, но вдруг тебе нравится. — Н-на-н-на вкус и-и-и… Цвет все ф-фл-ф-фломастеры р–ра-р-разные, — непонятно зачем добавил заикающийся. Вся компания загоготала. Заика смотрел на меня и туповато улыбался. Его черные, как ночь волосы, овальное лицо и карие глаза — все это создавало сильный контраст маленькому носу картошкой, покрытому немногочисленными веснушками. Он поднял руку к губам и завороженно надкусил заусенец, а после оторвал остаток ногтем. Его пальцы были сильно ободраны, мизинец заклеен пластырем, а нижняя, пухлая губа треснула и немного кровила, но похоже это нисколько не смущало его. Через приоткрытый рот, виднелись большие, слегка желтоватые, передние зубы как у зайца, делая его улыбку еще более странной. В этот момент, сбоку, подошел тот рыжий и облокотился о стену с крючками, а я опять попытался вспомнить, при каких обстоятельствах мог его видеть. При этом было такое чувство, словно я ни просто его где-то видел, а хорошо знал. Заика, не сводя с меня взгляда, словно завороженный, отодрать еще один заусенец с указательного пальца. Рыжий протиснулся мимо меня и совсем легонько, без энтузиазма, хлопнул ему по рукам. — Не дери заусенцы. Потом опять пальцы болеть будут, — едва слышно проговорил он. И в этот момент я обратил внимание, что все кисти рыжего были изрезаны мелкими шрамами и местами блестели белые пятнышки от ожогов. — Случайно не пора ли дверь открывать? — спросил я. Обычно при разговоре я мог улыбнуться. Но так. Чисто для приличия. Но в этот раз, мне почему-то стало так обидно, что я крепко сжал челюсть и не выдавил из себя даже крохотной улыбочки. Даже нет. Мне было не обидно, а внутри, как будто, начал разгораться огонь, некой, ненависти. — Так и есть. Осталась ровно минута, — ответил пацан, стоящий в толпе, напротив черноволосого заики, прячась за косяком двери. Его я хорошо знал. Это был лучший друг заики, и на борьбу, на которую я недавно записался, они всегда приходили вместе. Он был всегда дружелюбен и улыбчив. Мог по двести раз объяснять и показывать одно и то же, пока ты наконец это не поймешь, и при этом, чем больше он объяснял, тем смешнее ему от этого становилось. Ни разу не видел, чтобы он с кем-то ругался, так как все ссоры воспринимал словно шутку. Или лучше сказать, не воспринимал вообще. Его невозможно разозлить. И я ему искренне завидую, так как его уверенность мне бы не помешала. Да и сложно сказать, был ли он на самом деле дружелюбен или просто относился ко всему снисходительно. Со всей тренировки я запомнил только его, если не считать заику, так как тренер постоянно показывал на нем как правильно нужно поставить ногу, взять руку и так далее, относясь к нему как к другу. Этот тип никогда не расчесывался и ходил лохматый, и не стриженный уже с августа. Хотя, скорее всего, и раньше. А самым странным в нем было то, что все ходили на тренировки в чем попало, и только он всегда был в синем борцовском трико, которое сзади всегда было оттянуто, сильно выпирающим, позвоночником. Да и в целом. Он был не просто сутул, а как будто специально горбился и ходил так всегда. Вован (а именно так его и звали) еще не успел опустить руку с часами, как в этот момент, какой-то длинный пацан, выше его почти на голову, нагнулся и зашептал ему что-то на ухо, изредка косясь на кого-то в толпе. — И что? Это же не по расписанию. Отстань. — оборвал его Вован, усмехаясь и отталкивая от себя. — Не дыши мне в ухо. В этот момент замок двери, ведущей к чаше бассейна, щелкнул, и толпа потекла в ее направлении так, что я оказался практически у самых душевых кабин, но при этом людей не убавилось. Одну из кабинок занял Вован, а остальные кеми-то другими, так что мне по-прежнему пришлось стоять в очереди, а часики тем временем тикали. — Да пошел он нахер этот бассейн, — пробурчал я и рванулся в сторону раздевалки, чуть не врезавшись в людей, передвигающихся ко мне на встречу. Быстро одевшись и выйдя на улицу, в тот момент, когда холодный, влажный воздух обдал лицо, вызвав что-то вроде легкого головокружения. У меня. Вдруг. Неожиданно. Пошла кровь носом. Но специально для подобного случая, в кармане заготовлена пачка бумажных салфеток, так как это происходит уже не в первый раз. Через некоторое время, незапланированная кровопотеря прекратилась и прежде, чем выкинуть окровавленные салфетки в урну, я на мгновение взглянул на них, и вдруг, неожиданно вспомнил, где видел того рыжего.

VI

Это произошло уже, наверно, ровно год назад. Не помню точно, какой это был месяц, но кажется, что это было в середине ноября, так как в том году первый снег выпал уже в это время. — Ну, дети! — надрывался учитель, — Мы же с вами на прошлом уроке записывали формулы сокращенного умножения. Вот только на прошлом уроке! Запомните наконец, что это уравнение нужно решать с применением одной из формул. Класс загудел еще сильнее. — Позакрывали все рты! Лучше бы формулу искали, а не орали, — проорала та краснея. “Поддакивала” с первой парты, с которой я никогда не общался, и даже не подходил к ней, вдруг звонко завизжала поверх общей массы других голосов: — Квадрат суммы двух выражений равен квадрату первого выражения плюс удвоенное произведение первого и второго выражений, плюс квадрат второго выражения. — Чем вызвала бурный бубнеж всего класса. — Правильно! Надя! — взвизгнула учительница, — Ну, дети! Ну, запомните вы уже наконец эти формулы! Зазубрить их! Она перевела взгляд на доску, возле которой стоял огромный, упитанный, подтуповатый Игнат, виноватым взглядом, словно провинившийся пес, исподлобья уставившися на нее. — Кужова́! Вот, что, ты, стоишь! Открывай скобку! Пиши А плюс Бэ! Закрывай скобку! В квадрате! Маленькая двойка! Ну, сверху маленькая! Господи! Что стоишь? Пиши, сказала! Кужова́ отозвался басом, какой бывает только у особо толстых людей: — Что писать? — и виновато посмотрел на свои растоптанные аирмаксы, с незатянутыми шнурками. — Равно пиши! В этот момент меня отвлек дурачок, с которым я, по велению нашей надзирательницы (классухи), вынужден делить парту (хотя, изначально, я сидел один, а его тупо подсадили ко мне в надежде, что хотя бы здесь он перестанет срывать уроки): — Пиздишь, — фыркнул тот вполголоса, щуря глаза. — Какие у тебя могут быть дела? Я не ответил, пытаясь хоть что-нибудь записать за этот урок, но в целом, нужды в этом никакой и не было вовсе, так как тетради никогда не проверяют, а моя была чиста как помыслы монаха. — Погнали погуляем, — повторил тот, толкнув меня коленом о ногу. — Нет, — стоял я на своем. — Почему? — Па-та-му-шта, — протянул я шепотом. — Я тебе уже говорил. — Хуйню придумал, — лег тот на парту лбом, затянувшись вейпом под столом, и через время продолжил: — Ты, тупо, собрался дрочить себя из-за какой-то хуйни, пока не сдохнешь? Я не ответил, закрашивая ручкой клетку на полях. — Спроси у Транспортира (классуха) зачем я тут сижу, — усмехнулся он: — И она тебе расскажет, что, блядь, ты ни в чем не виноват! Он повторно толкнул меня коленом в ногу. — Да отъебись ты, нахуй, блядь! — раздраженно выстрелил я шепотом. — Пол-урока, сука, прошло, а у меня, из за тебя еще нихуя не написано. — Погнали гулять, долбоеб, — усмехнулся тот. И вдруг, математичка с ноги ворвалась в нашу милую беседу, заставив меня вновь сфокусироваться на происходящем у доски: — Галерка! — обратилась она к нам. — Вы там пишите? — Пишем, пишем, — подтвердил мой сосед. — Вижу я, как вы пишите! — проорала она. — Мы уже третье уравнение решаем, а ты все с голой партой сидишь! Быстро достал тетрадь и пиши! Сказала! И он полез в рюкзак за тетрадью, которой там и не было вовсе. Кужова́ в этот момент начертил две кривые черточки, которые с трудом можно было различить на доске в разводах, и исподлобья, направив виновато-добрые глаза, как у теленка, в сторону учительского стола, и уже набрав воздух в грудь, хотел переспросить, что же ему писать дальше, как в этот момент Надя, не вытерпев, недовольно затараторила, заставив Игната резко задержать дыхание: — А квадрат. Плюс два А Бэ. Плюс Бэ квадрат. — Шипилявина! Да закрой ты уже свою писклявую варежку! Задолбала! — раздалось с соседнего ряда. Кужова, торопясь, пока еще помнил, черкал на доске какие-то неразборчивые символы. — Сама закрой! — отозвалась Шипилявина, чего делать явно не стояло, так как началась бурная словесная перепалка. И в итоге, дело чуть не дошло до драки. Через несколько минут, молодой учительнице, которая только первые пару месяцев работала в школе, невероятными усилиями, все же удалось успокоить класс. — Все. Дети. Пожалуйста. Тише, — продолжала говорить Карине Тиграновна, и так затихшему классу. — Теперь, я думаю, всем понятно, как решать? Она откашлялась в ладонь, и в этот момент ее глаза слегка покраснели и заслезились. Не знаю, было ли это вызвано едва не сорванным горлом или же криком класса в целом, но я неоднократно видел, как уже после завершения всех уроков, она уходила домой заплаканная. В тот момент, когда я задумался, ничего не записывая, телефон в правом кармане завибрировал. “Опять, наверно, пришло смс, что денег на продление тарифа не хватило,” — решил я, даже не думая доставать телефон из кармана, но вибрация повторилась. Вытянув ноги под партой, тем самым разглаживая складку брюк, мне все же удалось незаметно достать телефон, и не поднимая его выше, поднял свободную руку и отпросился выйти. Карине Тиграновна, не говоря ни слова, махнула рукой в знак одобрения, и через мгновение я уже оказался за дверью кабинета. Вокруг звенело от тишины. Казалось, словно в ушных каналах откуда ни возьмись выросли затычки. Я даже, как будто ощущал их физическое присутствие, как например, внутриканальный наушник. До звонка оставалось еще двадцать минут и ничто не осмеливалось тревожить эту тишину. Единственным исключением был крик, который беспрерывно доносился из кабинета, источником которого был мой класс. Урок математики никогда не был тихим. Особенно в последний год. Телефон все продолжал вибрировать. Мне пришлось сделал несколько шагов в направлении окна, так как, возможно, в кабинете мой разговор могли подслушать, и принял вызов. Из трубки не послышалось привычного "Алё" или чего-то похожего на это. Только тишина. Единственное что могло намекать на полную работоспособность связи — это шипение динамика и таймер, который как счетчик в такси подсчитывает деньги. Тишина, смешанная с шипением, иногда заменялась шумом, создаваемым ветром, продолжалась пару секунд. — Ну и долго ты молчать будешь? — раздался недовольный девичий голос. — У меня урок! — ответил я шепотом. В динамике был слышен ветер, хотя возможно это было ее злобное дыхание, как дышат разъяренные быки, которые готовятся порвать эту ненавистную красную тряпку. — Нет! Ну ты дурак или что? — заверещала она, усмехнувшись — Выйди, блять, из класса, дурень. Пока я тебя не убила! — Я и так в коридоре стою! Куда мне еще выйти? — пробурчал я, чуть громче, — В окно? — П-ф… — фыркнула Арина, — Со второго этажа? Ты совсем дурак? Ты ноги переломаешь, а меня, значит в тюрьму? Лет на 20. — А тебя то за что? — П-ф… — еще раз фыркнула она, — За убийство с особой жестокостью! Нет! Ты совсем больной или только притворяешься? А на соревы я с кем поеду? По-твоему? Из класса, неожиданно, раздался громкий хлопок, заставивший меня вздрогнуть. — Блять… — Что у тебя там лопнуло? Опять дурачки (так она, ласково, называла моих одноклассников) петарды притащили? — Беспонятия. Скорее всего Карине журналом о стол ебанула. “Куда она идет?” — подумал я, впервые заметив, едва слышимый, легкий хруст первого снега. — У тебя алгебра что-ли? — У меня алгебра что-ли, — пискляво, передразнил ее я. — А что? — Сейчас. Подожди. — быстро перебила она. “Добрый день. А эти по чем… А вот эти? Хорошо. Я пойду еще посмотрю, если что, то вернусь к вам.” — Извини. Я на рынке просто. Так что ты там говоришь? — Говорю, что по окончании девятого класса уеду в горный Алтай и выкопаю себе там землянку. Ты что-то хотела? — Долго же ты будешь копать. В камнях то. “Да. Спасибо. Хорошего, вам, дня.” — Ты что-то хотеле? — попытался выяснить я. — Говорю, — засмеялась она. — Что у тебя голос и так как у сучки, так что можешь не писклявить. — Спасибо, — фыркнул я, улыбнувшись. — Все твои подъебки для меня как масло на сердце. Еби, сколько душе будет угодно. — Ой! — пискнула она, поскользнувшись. — Тебе с моей мамулькой меньше общаться нужно, а то вы как две подружки чаи гоняете, а ты потом ее фирменными ультуешь. — Все для тебя. Рассветы и туманы. Для тебя… — проговорил я, насмехаясь. — Во-во. Что и требовалось доказать. Так, блэт. Значит. Сегодня пятница. Время. Уже где-то ближе к часу. Сейчас у тебя алгебра. А если я не ошибаюсь, то в пятницу у тебя шесть уроков и последним — алгебра. А это значит… — А это значит, что ровно через 20 минут я пойду домой, — перебил ее я. — Не-е-е-т… — ехидно протянула она, — Это значит, что через 20 минут ты пойдешь на единичку (газелька) и прикатишь ко мне. — К-хм! — усмехнулся я, — А ты шутница. — Н-да… Я такая, — заулыбалась она. — С какого это перепуга я должен ехать к тебе? — Ну вот и договорились. Чмок в пупок. Хуек на восток. Жду у ног. — Стоп, стоп, стоп… С чего бы это вдруг я должен ехать к тебе? — попытался перебить ее я. Но она будто бы и не услышала. — А!... — протянула Аря. — Я забыла. Ты случайно не хочешь посидеть пару часов у соседского пацана? — С чего бы это вдруг? И что я там забыл? — Пацаны всегда найдут, чем им заняться. Тем более, ему тоже двенадцать, — с трудом сдерживала она смех. — Мальчики всегда быстро находят общий язык. Писюльки друг-другу потрете, и вы уже лучшие друзья. Так же у вас, обычно, это делается? — Ха-ха-ха… Очень смешно, — недовольно пробурчал я, — Во-первых, мне уже тринадцать. — А. Точно. Я уже и забыла, что у тебя недавно ДР было. И похуй? И ему, уже, наверно, тоже тринадцать. Ой! Да, какая разница! Не хочешь, как хочешь! Я же не заставляю. Просто, я на пятилетку сейчас уеду (вещевой рынок в Самаре), так что приходи часиков в… Где-нибудь полшестого. Как раз мама с работы приедет. Накормит тебя, как ты любишь. И я где-то в это же время прикачу. И положила трубку. На часах было уже начало четвертого, но я только что вышел на школьное крыльцо, покинув этот ад. Как только прозвенел звонок с урока, в класс зашла замдиректора по воспитательной работе и приказала всем оставаться на своих местах. Так мы и просидели всю перемену, слушая, как быстро пустеет школа и предчувствуя, что сейчас нам предстоит пережить. Спустя некоторое время, прозвенел звонок на седьмой урок, который, обычно, по пятницам, дается только для десятого и одиннадцатого классов, но сегодня и нам была дана замечательная возможность услышать его. Пусть даже, мы и не сильно мечтали об этом. В класс вошла наша классуха. Злая. Очень. И, пожалуй, не стану описывать, что произошло далее, так как не вижу в этом смысла. Скажу только, что с нами провели воспитательную беседу, занявшую почти два часа, и которая, естественно, направила наш класс в положительную русло. Так вот. На часах было уже начало четвертого, но я только что вышел на школьное крыльцо, покинув этот ад. На улице слегка морозило, так что сегодня я надел шерстяную шапку, которую ненавидел, так как она воняла бараниной и неоднократная стирка, в этом случае, никак не помогала. Стоило ей только раз увлажниться, как запах возвращался восвояси. Хотя, как вариант, бараниной воняет именно от меня. И шапка тут не при чем, но и сейчас я абсолютно убежден, что все дело в этой гребаной шерстяной шапке, связаной из стопроцентной баранины. Пятисантиметровый слой снега скрывал асфальт, а вместе с ним всю грязь, добавляя света в эти серые будни, девятиэтажных панелек. Снег плотно утоптали множество ног, выходивших из школы, и местами крыльцо и площадка стали напоминать каток, поэтому, первые несколько метров, нужно передвигаться осторожно. Дверь хлопнула. Из школы вышла шумная толпа подростков, бурно обсуждающих дальнейшие планы. — До понедельника. Балетка, — крикнул кто-то, обращаясь ко мне, хлопнув рукой о рюкзак. Я нехотя махнул, прощаясь, не сказав ни слова. “Не пойду я наверно к церкви (остановка), — подумал я. — Дойду лучше до автостанции. Там хоть сесть можно будет. Наверное.” Арина, с самого своего, и моего, рождения жила на первом этаже, четырехэтажного дома, по адресу Молодогвардейская 11. В третьем подъезде. Сама улица находится в отдалении от основной части города и прячется за НПЗ, до которого, из центра города, можно дойти пешком минут за двадцать. Там же, вернее, гораздо дальше ее дома, находится железнодорожный вокзал города Новокуйбышевск (хотя, на самом деле, это Станция Новокуйбышевская. Просто сама станция выглядит как полноценный вокзал. По факту в НСК нет железнодорожного вокзала). А непосредственно рядом с домом Арины: станция “Молодежная.” “Непосредственно рядом с домом.” Лучше, наверное, будет сказать “во дворе”, так как от подъезда, до станции идти не более пяти минут. В народе этот район называют кто сто пятый, кто сто шестой. Но при этом ни я, ни Василиса (только что у нее уточнил) точно не можем сказать, почему он имеет именно это название, да и в городе, я думаю, мало кто знает. Некоторые мои одноклассники от меня же, впервые, его и услышали. Аринкина мама — тетя Ира, отсидела несколько лет в малолетке, как она сама говорила “по-глупости.” После освобождения, некоторое время работала в Новосибирске, потом как-то оказалась в Самаре, и в конечном итоге купила в ипотеку ту самую квартиру, в которой уже и родила дочь. Тети Ириного мужа я никогда не видел, хотя Василиса слабо помнит какого-то огромного мужика, но она не уверена, мог ли он быть отцом Арины. В общем дочь воспитывалась без отца. Как, впрочем, и мы с Васей. К слову, мы жили в угловой однушке напротив, которую мать, после смерти отца, то ли продала, то ли как-то обменяла (что маловероятно) на двушку в Простоквашке, с крохотными комнатками, которая по площади будет как эта однушка, но зато не в ебенях (как говорила Аря). Так что мать и тетя Ира дружили много лет, а я, соответственно, с рождения знал Арину, для которой, в последствии, я и стал партнером по спортивным бальным танцам. Именно Спортивные Бальные Танцы. Запомни это раз и навсегда. Не балет, а, мать его, спортивные бальные танцы. До автостанции я дошел быстро, примерно минут за пятнадцать и уже как двадцать минут стоял на остановке, успев окончательно околеть. Вокруг большой, металлической остановки собиралось все больше народу, но мало кто из них заходил под сам навес, так как там было гораздо холоднее. Я топтался на краю тротуара, почти на самом бордюре. Темнело. Через пару минут из-за поворота вывернула долгожданная желтая газелька, с белым квадратиком под лобовым стеклом, на котором черным маркером, криво написана, цифра 1. И как назло остановилась она чуть дальше меня, из-за чего толпа быстро оттеснила ребенка в сторону. Короче. Маршрутка уехала, а я остался ждать следующую, надеясь не схлопотать обморожение. Чего-нибудь. Со второй попытки мне все же удалось забраться в газельку. Правда сидеть пришлось в самом конце, на боковушке. А там меня постоянно укачивает. Укачивало меня, в основном, не из-за тряски. Через давно прогнивший пол, который, местами, слегка проваливался. В салон задувало холодом, смешанным с выхлопом, который постепенно заполняли все предоставленное ему пространство. Через маленькие дырочки в арках, в солнечную погоду, можно было увидеть асфальт. А первый снег, который благодаря оперативной работе коммунальных служб, превратился в грязную слякоть, чернотой залепил все боковые и задние окна, так что ничего не было видно. Только фары автомобилей. Едешь как в танке. И ладно, если ехать не далеко, как мне. На сто пятый. Но иногда приходилось ездить в Самару... Вроде бы не далеко, но по пробкам, да еще и надышавшись выхлопом. Дорога превращалась в ад. За все свои полных тринадцать лет, я научился определять выхлоп по запаху. Так вот. Газельки ездят на газу, из-за чего их выхлоп еще более удушающий. И по этой же причине, газ занимает последнюю строчку моего личного рейтинга “вкусности” выхлопа. Даже выхлоп с маслом будет вкуснее, чем эта газовая камера. Полупустой газелька оставалась недолго. Всего лишь через одну остановку мы затормозили возле НПЗ и маршрутное такси набилось битком так, что воздуха не осталось, от слова совсем. Казалось, как только захлопнули дверь, вместе с сильным хлопком по ушам, из-за которого уши заложило так, словно я резко нырнул под воду, весь воздух выдавило через те самые дыры в арках. Как только мы тронулись, меня начало укачивать. Я ехал и считал секунды, до нужной остановки, которые, как назло, становились все длиннее и длиннее. На самом деле, после нпз нужно выходить через две остановки. По времени — где-то около пяти минут, но когда я вышел на темной улице, я был абсолютно убежден, что ехал не менее получаса. Газелька загудела в направлении железнодорожного вокзала, а я решил отдышаться, оставаясь на месте. Остановка представляла собой маленький островок. Хотя улица и освещалась несколькими фонарями и светом из окон близлежащих домов, но все равно было достаточно темно. Возможно, так только казалось из-за зарослей карагача и ясенелистного клена через дорогу. Хотя… Не знаю… В целом. Это место всегда было каким-то странным. Словно брошенным. Во-первых потому что этот район возвели как-то далеко от всего. На отшибе. Весь микрорайон, если его можно так назвать, представляет собой одну улицу с жилыми многоэтажными домами, выстроенными в один ряд, вдоль дороги, с одной стороны оттесняемыми различными предприятиями, с другой — железной дорогой, а с третьей — граничащий с другим “микрорайоном” — Болгарский городок. Который уже. Наверно. Весь признан аварийным. И наполовину снесен, и расселен. Там же, среди двухэтажных бараков (которых уже тоже нет) прячется наш детский сад. В него и Васька ходила, и Арина, и я. Да и все дети вокруге. Только я уже никого не помню. Люди постепенно растворялись в темноте, спеша домой. Кто-то перешел дорогу в направлении магазина. Кто-то уже возвращался, с пакетами, надутыми от продуктов, звякая бутылками. На остановке шумела компания, состоящая из четырех, в жопу пьяных, подростков. Которым. На вид. Лет было не больше чем мне. Из открытой форточки, рядом стоящей пятиэтажки, доносилась чья-то ругань. В бирюзовом пуховике, возле соседнего дома, под светом фонаря, гуляла женщина с коляской, спрятавшая лицо за клетчатый мужской шарф. — Не меня ли ждешь? Красотулька, — раздался женский, хрипловатый голос, прямо за моей спиной, чуть справа. Я вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Хотя и понимал, что эта не свойственная женскому голосу хрипотца, была роднее мне всего на свете, но столь спонтанное появление сыграло свою злую шутку, с заячьей душонкой. Рядом стояла маленькая женщина в сером, осеннем пальто, с большими, круглыми пуговицами. Тетя Ира носила его сколько я себя помню. А точнее гораздо дольше. Не знаю, как еще можно описать данный элемент гардероба, но точно могу сказать, что куплено оно было (или выменяно) у некой, неизвестной мне, подруги, которая удачно вышла замуж за какого-то украинца и через некоторое время, вместе с ним, уехала в Болгарию, на постоянное место жительства. По национальности тетя Ира точно не русская. Выдают узковатые глаза и просто огромные веки. То ли казашка, то ли узбечка. Я никогда не спрашивал, да и она не рассказывала. Но в целом. Это и не важно. — Не ссы. Свои. Стрелять не буду, — добавила она. — Может быть. — А. Теть Ир. Здрасте, — с испугу затараторил я. — Почему, “может быть”? — Смотря, зачем пришел, — игриво, уточнила она. — Да, вот, Аря попросила зачем-то приехать. Тетя Ира перебросила пакет из одной руки в другую, и рывком поправила сумку на плече так, чтобы в нее “не залезли”. — Аря попросила, — пробурчала она. — Ага. Щас же! Эта сорока херушки что запомнит, если ей не надо. Это я ей сегодня всю плешь проела! Чтобы она не забыла позвонить! Компашка, с трудом влезла в такси и уехала в направлении города. К остановке подъехала тройка. Новая порция людей разбрелась в разные стороны. — Так. Ладно, — сердито вставила она. — Потопали быстренько до дома. А то у тебя уже весь нос синий. Я никогда не засекал время пути от остановки, так как идти там было совсем недалеко. Но бывало. Помню в детстве. Хотя, все таки, и сейчас я еще не совсем взрослый. Наверно, когда мне было года три. И еще был жив отец. Рядом с нашим домом, на первом этаже, был продуктовый магазин. Не помню, как он назывался, хотя возможно он был просто “продуктовым”, но я хорошо помню, что всегда называл его “Синеньким” и родители, в общении со мной, тоже всегда так его называли. Это связано с тем, что металлическая дверь, которая закрывалась, когда магазин не работал, и стены вокруг нее, были окрашены масляной краской в темно-синий цвет. Но также. Мне почему-то помниться, что и вывеска над магазином тоже темно-синяя. Хотя нет. Вывеска точно не была синей, а вот стена вокруг магазина была не окрашена, а отделана синим профнастилом, из-за чего магазин выглядел как какой-то забор. Бывало. Вечером. Мать приезжала с работы, выходя из газельки на одну остановку раньше, забирала меня из садика, а после мы долго шли по темным дворам и улицам, и, в конечном итоге, оказывались возле синенького магазина, где покупали хлеб, а очень редко и жвачку, которую я настойчиво вымогал. Иногда, так сильно хочется вернуться в то время, когда не было всех этих проблем, родители еще были живы, я бегал по дому в шерстяных носках, потому что зимой, пол был безумно холодный, по-утрам лазил по спящей Василисе, словно она была Эверест и мы все дружно жили на сто пятом. В пятером. Еще была серая, полосатая взрослая кошка, которую я очень любил, но она мне не отвечала взаимностью. Однажды, будучи приучена к лотку, кошка зачем-то нассала на кресло, и мать, в порыве гнева, вышвырнул ее в подъезд, где она прожила еще некоторое время, а после, бесследно исчезла. Возможно только из моей детской памяти. — Что? Скучаешь по отчему то дому? — вдруг, протянула тетя Ира, слегка улыбаясь. Я втянул носом морозный, еще влажный, воздух. — Не то чтобы скучаю по этому месту, но… — По прошлому скучаешь? Я застенчиво пожал плечами, рассматривая что-то за ее спиной. Глаза слегка начали слезиться. Тетя Ира вдруг резко сменила тему, понимая, что дальнейшие разговоры о прошлом, могут заставить меня разреветься как девчонку, но случайно попала в самое яблочко, затронув то, к чему наименьше всего хотелось прикасаться. Но, благо, ответы были заготовлены заранее. — Ну рассказывай. Как в Казань съездили? От неожиданности, я внутренне застопорился, но мгновенно пришел в себя, и в сумерках, эта женщина, которая как рентген видела меня насквозь, ничего не заметила. Или только сделала вид, что ничего не заметила. — Да что рассказывать, — неуверенно начал я. — Нормально съездили, как и много раз до этого ездили. В этот момент мы прошли мимо синенького магазина, и чтобы не встретиться взглядом с теть Ириным сканером, я начал, заинтересованно, разглядывать проступившую ржавчину, на синей облупившейся двери. — Странные вы дети. Сил на вас моих нет, — усмехнулась она, обижаясь. — Единственный раз в жизни поехали в Казань, а говорят: “Нормально.” Вообще что ли нечего бабке рассказать. — Да какая же вы бабка? — польстил я. — Вы еще молодая, красивая девушка. — Ты мне зубы то последние не заговаривай, — сощурилась она, внимательно сканируя мое лицо. — Анастасия Викторовна (наш руководитель) говорит, что еле вас уговорила выступить. Ты почему отказывался выходить? Я кивнул головой в знак согласия, ничего не добавляя и смотря куда-то вдаль, особо не на чем не фокусируясь. — Опять поцапались что ли? — Ага. — пробурчал я, усмехнувшись. Тетя Ира недовольно цыкнула языком, набрала полную грудь холодного воздуха, и на выдохе, начала свою стандартную песню, которая в последнее время звучала все чаще и чаще: — Дети вы мои дети… Куда б мне вас подети? Да что ж вы все сретесь, то, и сретесь! Как кошка с собакой. Жили раньше: не разлей вода, как два братца близнеца. А теперь что? Гормоны в жопе заиграли! То ты ходишь надутый. То она в туалете ревет. Шо-ж вы со мной делаете то… Ох батюшки святые угодники… Ну и так далее. К тому моменту мы уже успели подойти к подъезду. Тетя Ира старательно капалась в сумке, пытаясь отыскать ключи и продолжая причитать. Фонарь, обосновавшийся над козырьком второго подъезда, белым светом озарял небольшой, пустынный дворик, по большей части ставший накатанной парковкой. Одичалый кустарник, в котором, словно грибы, прятались никому не нужные, разворованные, металлические гаражики и сараюшки, со временем превратился в непроглядный лес, скрывающий многопутную железную дорогу. Прямо напротив “нашего” подъезда, по середине двора, дремала покосившаяся маленькая лавочка, большей частью затонувшая в неустойчивом грунте. Лет десять назад, на нее еще можно было комфортно присесть, наблюдая за тем, как дети возятся в грязном песке, на месте которого когда-то была песочница. Теперь же поверхность сиденья возвышалась над землей не более чем на десять сантиметров, а с учетом выпавшего снега, практически, была видна только одна спинка. Зимой, тропинка, шедшая от станции, натаптывалась чуть ли не по самой лавке, огибая ее с двух сторон. — Ключики-и… Ключики мои-и… Вы где-е… — раздраженно пропела тетя Ира. — Может вы их дома оставили? Она посмотрела на меня как на дурака. — Ага… А дверь, я по твоему, чем закрывала. Жопой? Почему-то в тот момент, хотя я и привыкший к подобной резкости в выражениях, которой так обыденно орудовала тетя Ира, мне стало так обидно, что даже начало резать нос, словно я понюхал горчицу из банки. Я, без задней мысли, подошел к металлической двери, ухватился за ручку и со всей силы дернул. Не знаю, что подумал бы магнитный замок в этот момент, если бы он умел думать, но мне почему-то приходит в голову, что он бы и не стал ничего говорить, а молча забил бы меня ногами. Тетя Ира, держа ключи в руке, изумленно уставилась на дверь. — Ах ты ж собака такая парнокопытная. Так вот кто нам дверь постоянно ломает! Я все грешила: “Алкаши, алкаши”. А это свои же сучки. Вот с-с-сучки! Она слегка улыбалась, со всей силы удерживая серьезность. — А вы как думали, я без ключа захожу? — К-пхф-ру… Как и раньше… Влезаешь на козырек, а там в окно. — Так оно же закрыто? — Ой! Да пошел ты знаешь куда! — Куда! — смеялся я. Тетя Ира подошла к двери и, непонятно зачем, приложила магнитный ключ к пяточку домофона. Динамик запищал. — Заходи! Оболтус! Пригрела язву на сердце. На свою голову. Она отошла в сторону, держа настежь открытую дверь, и жестом левой руки пропускала меня вперед. — Может я Аринку на улице подожду? Вдруг, она быстро выпучила смеющиеся глаза, вытянула губы трубочкой и с фальшивой строгостью зажужжала: — Я тебе подожду на улице! Быстро зашел в дом, пока я твою жопу то не вы-по-ро-ла. — Ой, да ладно вам. Тепло же на улице, — отмахнулся я, слегка улыбаясь. — Я кому сказала! — протарахтела она. Ну и куда мне было деваться. Естественно, я зашел в темный подъезд и совсем не больно, получил сумкой по заднице. — Закаленный ты наш! — Сказала она в том момент, когда металлическая дверь жахнула, примагнитевшись, из-за чего последнее слово улетело вверх по лестнице, подхваченное эхом удара. — Ну иди! Че встал. — Так я вас пропускаю. — А-га. Хитренький какой! Чтобы бабку по башке шлепнули, а ты убежать успеешь, — смеялась она, уже во второй раз огрев меня сумкой. — Иди, иди. Интеллигенция. Каждый раз, заходя в эту светлую однушку, я поражался тому, как, на первый взгляд, маленькая квартирка, вмещала в себя такое количество различного барахла и при этом, оставалась просторной. Светлые, розоватые обои ни на одной стене не были одиноким пятнов, а словно дополнялись различными элементами декора. То там, то тут висели миленькие рамочки, полочки, кашпо. В углу дремал внушительный бельевой шкаф. Белого цвета. С тремя створками и зеркалом по центру, в котором я, завороженно, словно впервые, разглядывал, провалившегося между диванных подушек, бледнолицего, худощавого подростка. Напротив, под телевизором, на кругленькой, скорее всего, самодельной подушечке, похрапывал дымчатый кот, явно страдающий ожирением. В воздухе витал легкий аромат косметики, смешанный с кондиционером для белья и чем-то необъяснимым. Тетя Ира копошилась на кухне. — Ты будешь щи или гречку с тефтелькой? — крикнула она, не оборачиваясь. Я промолчал, понимая, что в целом, мой ответ ни на что не повлияет. — Спрашиваю в последний раз! Щи. Или. Гречка! — крикнула она чуть громче и чуть строже. — А можно мне просто чай? — Так. Оболтус! Да благословит меня твоя мать, — затараторила она, наигранно строго. — Воду дома, из под крана попьешь. Платить еще за тебя. Жрать то ты что будешь? — А если я не голоден? — Целый день не жрамши? — Ну почему сразу целый день, — начал я не уверенно. — Я обедал. — Ты не обедаешь в школе! А время уже видел сколько? М-м, — сказала она, указывая на часы пальцем, больше похожим на короткий обрубок сосиски. — Шесть доходит. — А вы откуда знаете, что я не обедаю? — усмехнулся я. — Миленький мой, — развела она руками. — Я столько про тебя знаю, чего ты и сам про себя не знаешь. Я с Сорокой живу. Забыл? Я ничего не ответил, смутившись. — Хорошо. Я тебя услышала, — говорила она возвращаясь к холодильнику. — Значит будешь щи и гречку с тефтелями. И с ча-а-ем… Морковный пирог. — А если я лопну? — Значит пирог домой возьмешь. Еще воду на тебя тратить. Мне вот интересно. Почему. Постоянно. Меня пытаются накормить? C каких пор, естественная для человека худоба, перестала быть нормальной? Почему все. Обязательно. Должны быть откормлены? “Кожа, да кости…” А если мне нравится? — Пощелкай телевизор, может что интересное передают, — начала тетя Ира, заходя в комнату, шаркая тапочками и вытирая мокрые руки о полотенце. — А-а… Ну да. Эта передача тоже интересная. Ну смотри, смотри… Телевизор был выключен. Из квартиры хорошо слышно, как едет поезд. Весь дом задрожал и закачался под такт стальных колес, бьющихся о стыки рельс. Хрусталь, который почти никогда не доставали из серванта, слабо звенел. Поезда часто курсировали по этой железной дороге. И ночью тоже. Бывало, я оставался у Ари с ночевкой, потому что вечером со сто пятого очень сложно уехать. Если только повезет, и какая-нибудь заблудившаяся газелька, вместо того, чтобы в шесть часов уехать домой, еще катается по маршруту. Сумасшедшая. Или на такси. И вот. Уже давно за полночь, а я не могу уснуть, потому что эти железные, бессердечные машины без конца носятся туда-сюда. Лежу на полу, придавленный ватным одеялом, на кочковатом тюфяке, разглядываю темноту и думаю о жизни. Жарко как в бане, а не разденешься. Тетя Ира, по старой памяти, как и прежде заставит раздеться до трусов. “Что ты стесняешься? Все ж свои. Тело ночью должно отдыхать”. А как тут отдохнешь, когда заснуть не можешь. И в туалет не сходишь. Лежишь и мучаешься. А ночь длинная. Повезет, если на утро не придется ехать в школу. — А Арина случайно не говорила, во сколько приедет? — спросил я у тети Иры, зайдя на кухню. — Да скоро уже должна приехать. А разве ты куда-то торопишься? Ты ж сегодня у нас ночуешь. “Ни за что!” — подумал я про себя. На столе стояла фарфоровая (или не фарфоровая) бульонница с ручками, доверху наполненная дымящимися щами. Рядом с ней полная тарелка разваренной гречки с тремя крупными тефтелями обильно облитыми томатно-сметанной подливкой. На краю тарелки — толстый кусок белого, влажноватого хлеба, только этим утром приехавшего с хлебзавода. В сковороде, поодаль, не хватало двух кусков пирога. И чуть позже, к пирогу приземлилась кружка с, переслащенным, какао. — Нимен зи платц, — дружелюбно вскрикнула тетя Ира, указывая на стол. — Гутен аппетит. Я глубоко вздохнул, приподняв брови, и сел, переложив ложку в левую руку (Тетя Ира прекрасно знает, что я левша, но почему-то, она всегда и все подает мне на правую руку). — Я-я. Майн фюрер, — грустно выдохнул я. — Ща как хлобыстну мокрым полотенцем по хребтине, чтоб не сутулился! — крикнула она, улыбаясь. И я выпрямил спину. Пока я хлебал щи, а лучше будет сказать — запивал ими хлеб, тетя Ира принялась разделывать курицу. Правда не сразу, постоянно отвлекаясь на что-то, что варилось в маленькой кастрюльке. Интересно, был ли хотя бы один случай, когда человек умер за обеденным столом, от переизбытка еды? Ну не знаю. Сидела семья. Отмечала новый год. И тут бац. Дед в тарелку лицом упал. “Сердечный приступ,” — сказали они. А нет. Вскрытие показало, что дед умер от передозировки оливье. Вот весело. Как новый год встретишь, так его и проведешь. А дед то в чем виноват? В том-то и дело, что дед ни в чем не виноват. Его убила любовь. Серийная, извращенная убийца. — Теть Ир. — Вы случайно с Аринкой не родственники? — сказала она, помолчав некоторое время. — Что у вас за глупая привычка. Что у нее, что у тебя. Ждать, пока вам скажут: “Что!” Я слегка замешкался, все еще ожидая услышать заветное “Что”, но все же начал говорить, не дождавшись: — А почему СССР развалился? Она зависла руками над курицей и, слегка повернувшись, уставилась на меня, пристально вглядываясь, как будто пытаясь уловить какой-то подтекст. — Вы в школе что-ль проходите? — уточнила она удивленно. — Нет. Просто, интересно. Просто, одни говорят, что СССР был рай на земле, другие — каторга, которая должна была перестать существовать, просто потому что. Как солнце светит, и это не требует объяснения, так и это. Тетя Ира молчала некоторое время, увлеченно срезая мясо с кости, хотя, скорее всего, подбирая слова и выражения помягче. — Я думаю… Что лучше всего начать с того… Что СССР не развалился, а его развалили, — начала она осторожно. — То есть? — Вот смотри. В каком году был создан СССР? — В тысяча девятьсот семнадцатом, — назвал я первую попавшуюся дату, подходящую хотя бы логически. — В тысяча девятьсот двадцать втором. Неуч! — воскликнула она, как бы подтрунивая. — В семнадцатом было две революции: февральская и октябрьская, и создание РСФСР. Знаешь что это такое? — Российская Советская, — начал я, с трудом проглотив последний кусок хлеба, и запив его какао. — Федеративная Социалистическая Республика, — закончила она. — Неуч! Я вдруг понял, что конкретно объелся. Меня, даже, начало слегка подташнивать. Но оставалась еще гречка, к которой я пока не решался притронуться, иначе это пиршество грозило кончиться плохо. — Вот. Люди объединились. И, сначала самостоятельно, а потом по наводке, херанули три революции и гражданскую войну. Как думаешь. Почему? Я старательно пытался отыскать на задворках памяти то, что нам рассказывали на истории, но так ничего и не вспомнил, так как по истории мы проходили только каких-то там князей и татар с монголами. Да и не интересна мне вся эта историческая тема. — Мне кажется, мы это еще не проходили, — предположил я. — Серьезно? — спросила тетя Ира удивленно, в очередной раз повернувшись. — Тогда слушай. Расскажешь потом историчке. Хоть чему-нибудь ее научишь. К слову, нужно сказать, Тетя Ира — спец по истории и, я думаю, с легкостью заткнет за пояс любого историка. Я беззвучно отхлебнул какао, с опаской поглядывая на гречку. — Я тебе не буду рассказывать прям подробно. По датам. Расскажу только общую суть. Чтобы ты себе хоть немного представлял… В дверь постучали. — Открыто! — неожиданно заорала тетя Ира. Я вздрогнул. В комнате что-то легкое упало на пол, приглушенно стукнув о деревянный пол, застеленный ковром. Через мгновение, в кухню вбежал заинтересованный кот, и жалобно мяукая, ласкался о ноги хозяйки, выпрашивая курятинки. Тетя Ира посмотрела на часы, висевший над обеденным столом. — Писец! Уже Аринка пришла, а я все с этой курицей вожусь, — произнесла она как-то отстраненно, — Время летит… Костяшки трелью застучали о входную дверь. — Кого там еще черти за круп притащили, — рявкнула Тетя Ира, отложив нож в сторону, все продолжая борьбу с курицей. — Иди ка глянь. Я приподнял ноги, и точно так же, как и много раз до этого, развернулся на сто восемьдесят градусов, скользя штанами о фанерную поверхность табуретки, и вышел из кухни в направлении коридора. Носки проскальзывали при каждом шаге. Щелкнув светом, я нажал на ручку и толкнул дверь, придерживая ее слегка открытой. Яркий, коридорный свет тонкой струйкой просочился в подъезд, и набравшись сил, зашагал вверх по грязным ступенькам. Я хорошо помню тот взгляд. Нечто животное было в нем. Словно, мольба загнанной в угол косули, стоящей на пороге смерти. Из темноты показался худой ссутулившийся пацан, чуть ниже меня ростом, прикрывая часть носа и рот ладонью. Левая половина лица припухла. Сквозь пальцы сочилась кровь, капая на, когда-то, белую пижамную кофту с футбольными мячами. Белые пижамные штаны, с драной резинкой, были измазаны невесть чем и поддерживались свободной рукой. Стоя босиком на бетонном полу лестничной клетки, он как будто не ощущал холода. Рыжие, растрепанные пряди длинными волнами стекали в разные стороны, пряча уши и вымазываясь в крови. Из глаз ручьями лились слезы. Голубовато-серые радужки с расширенными зрачками врезались в меня. Воняло от него, как я не знаю что. Как пиздец. Как будто кто-то сдох, а перед смертью этого кого-то напичкали кагоцелом вперемешку с антибиотиками, и запил он все это сиропом от кашля. А пото сдох и начал гнить. От этих ароматов Франции у меня заломило мозг, и я машинально зажав нос рукой, борясь с рвотным позывом, как-то чересчур взволнованно метнулся в кухню (и даже сейчас, вспоминая об этом, мне кажется, что мое поведение было уж слишком не естественным, но, то есть, обычно, я так не делаю). Тетя Ира вопросительно посмотрела на меня, кажется, тоже удивившись моей оживленности. — Там… Кажется к вам, — выдавил я, не понимая, что именно должен сказать. — Кого там еще принесло на ночь глядя, — проговорила, вытирая руки о кухонное полотенце. Переступив невидимую черту, которая интуитивно отделяла коридор от жилой комнаты, она остановилась, словно вздрогнув, и закрыла щеки руками. Я оставался сидеть на кухне. Меня мутило, но точно не было понятно, было ли это вызвано запахом или перееданием. — Господи боже мой! — затрещала она. — Мишенька.! Что ж он с тобой сделал, сволочь! Я повернулся на табуретке, уставившись на Тетю Иру. — Ох, — вздохнула она. — Еще и босиком. Заходи скорее! Заходи! Короткие шаги быстро приблизились к серванту. Ключ, который обычно жил под крышкой масленки, закрутился в замочной скважине, и глухо стукнул о пол. Руки зашуршали в аптечке. Порвался какой-то пакетик. Тетя Ира суетилась, как грабитель в банке, выгребая все необходимое из серванта, без конца причитая или молясь. Я повернул головой в сторону коридора, почувствовав на себе взгляд. Рыжий стоял, не заходя в комнату, испуганно таращась на меня, но в тот момент, когда я взглянул на него, тетя Ира, прижимая коричневое полотенце к груди, всей своей фигурой, на фоне которой, подросток казался маленьким, беззащитным мальчонкой, затолкала его в ванную комнату и захлопнула за собой дверь.

VII

Ветер задул за шиворот, заставив съежится от холода. Я вынырнул из реки собственных мыслей, сидя на лавке. Правая ноздря сопела, спекшаяся кровь мешала вздохнуть, с трудом пропуская живительный вдох. Голова немного кружилась. Я, словно рыба, хватал воздух ртом, но не мог надышаться. Кожа на губах стягивалась, порываясь треснуть. Как-то, мне стало не хорошо. Подташнивало. В этот момент, из бассейна вышла полноватая, низкая девушка, с тонкой сигаретой в бордовых губах, старательно отыскивающая что-то в спортивной сумке. На вид ей было не более двадцати пяти. Голову прикрывал темный, шерстяной платок. Чересчур нервно застегнув сумку и бросив ее в ноги, девушка воткнула руки в карманы, чтобы еще раз перепроверить их, но в этот момент увидела меня. — Жига есть? Я отрицательно покачал головой, слегка прихлопнул по карманам и, прижав пальцами правой руки к боку, почувствовал какой-то комочек. Это был самый обычный коробок, невесть откуда взявшихся, спичек. — Спички. — Можно? Я кивнул. Девушка, с невероятной ловкостью, подожгла спичку на ветру, и сделав укрытие из собственных ладоней, закурила. — Ты лучше в карманах ничего не оставляй, — сказала она протягивая коробок. — Спички? — Жигу же спиздили, — ответила та приглушенно, щуря глаза от дыма. Я промолчал. — У тебя тут. Что-то. На щеке. Придерживая дымящуюся сигарету, она, безымянным пальцем провела по собственной скуле, опускаясь к крылу носа. Я молча потер пальцами, стараясь не натягивать кожу вокруг. — Один хуй ни че не изменилось, — прогундела та сквозь дым. Сев на корточки и порывшись в сумке, при этом держа сигарету в зубах, она нашла влажные салфетки и протянула мне пару штук. — Ладно. Сеструхе привет. Я смотрел ей вслед, пока силуэт полностью не растворился в темноте. Естественно, она мне знакома, но не могу вспомнить имя. То ли Света. То ли Соня. Не помню. Хотя и в тот момент меня не сильно это и волновало. Ведь зачем запоминать сотни ненужных имен, когда давным-давно придуманы местоимения. Даже название говорит само за себя: Местоимение — вместо имени. Плетясь домой по-самому короткому маршруту, пролегающему через парк “Победы”, я шагал вдоль “Нефтяника”, пытаясь переварить то грустное повидло воспоминаний, больше склоняющихся в ностальгию, чем в обычные рядовые отрывки прошлого, сжимая в кулаке, но стараясь не раздавить, коробок. Уголки жесткого картона ощутимо врезались в мягкую кожу, продавив крошечные, белесые канавки. Капиллярная кровь, явно проигрывающая напору, слегка обжигала все вокруг, уговаривая пальцы, хотя бы на долю секунды, ослабить хватку. Но пальцы не поддавались, завороженно слушая запретные сказки. Сказки, которые я сам же себе и запретил. Единственное, что мне тогда хотелось, так это опять нырнуть в то теплое болото собственной мочи, являющееся частью моего прошлого, от которого я бы с радостью избавился и забыл бы навсегда. — Арина, Арина… Единоличница ты херова… — печально выдохнул я, пряча коробок обратно в карман.

VIII

На кухне просидел не долго. Надев шапку и еще не застегнувшись, я принялся завязывать шнурок на кроссовке. Хотя, обычно шнурки всегда были завязаны, и обувь надевалась так. Возможно, кот вспомнил, что когда-то был котенком и немного поигрался с веревочками, которые так удобно расположились недалеко от его когтедерки и лотка. В ванной сильным напором лилась вода. Гудели трубы. Тетя Ира без конца причитала шепотом, но на кухне, через стекло над холодильником доносились только обрывки слов, а изредка и фраз, из которых, к сожалению, не соберешь ни крупицы смысла. Иногда Рыжий сдавленно всхлипывал, тем самым сильнее возбуждая шепот. Скорее всего, Тетя Ира боялась, как бы чего не услышали соседи, а возможно, чтобы ничего не услышал я. Тетя Ира умеет хранить секреты. Она тот человек, на которого можно положиться. Я иногда мог рассказать ей что-нибудь, а чаще всего она сама догадывалась или различными женским штучками выпытывала из меня информацию, но я думаю, что обо всем том, что ей удалось узнать, она не рассказывала даже Арине. Она как мой личный духовник, которому я могу рассказать все наболевшее и, чаще всего, получить небольшой совет или даже полноценный план действий, но в основном, она старалась не вмешиваться в личную жизнь. Гречка с тефтелями, какао и морковный пирог так и остались не тронутыми. Я, на носочках, перешагивая еще не присохшие капли крови, уже успел наступить на порог настежь распахнутой входной двери, но в этот момент в меня врезалась Арина. — Ух, Еп-тить. Вася! — вздрогнула она. Аналогично ей, вздрогнул и я, уворачиваясь от несостоявшегося столкновения, но не произнес ни слова. — Куда собрался? Я тебе еще разрешения не давала, — улыбнулась она. Я кивнул, поперхнувшись слюной, и закашлялся. — Че та ты рано. А че дверь открыта? Сгорело что ль что? “Нет. Пожалуйста! Не надо скорую!” — раздалось из ванной. Тетя Ира яростно шептала что-то в ответ. Аря сощурила глаза и приподняла бровь, словно говоря: “Чего?” — Кого это там мать пытает, — прошептала она. — Ржавого что ли? Я пожал плечами, уведя вбок глаза, в направлении соседской двери, за которой когда-то и жил. Арина подошла совсем близко, аккуратно протиснувшись мимо меня, и постучалась в дверь ванной комнаты. — Мам… У вас все хорошо? — пролепетала она едва слышно, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь через щель. Миша всхлипнул и высморкался. — Да что ж ты делаешь то! Господи! — басом рявкнула тетка. — Идите на кухню! Щас я приду! Аря носом прислонилась к вертикальной полоске света, просачивающейся мимо кромки двери, и приглушенно спросила: — А к вам зайти можно? — Нет! — взвизгнула Тетя Ира. — Сказала на кухню! Значит на кухню! Что непонятного! — Пии-пее-ц… — машинально прошептала Арина, возможно, все же, что-то зацепив взглядом. Я легонько, почти не касаясь, дотронулся до ее плеча. Она повернула голову, продолжая держаться за ручку двери. Высокий хвост энергично прыгнул с места на место. Нежный подбородок задел за край воротника, незначительно испачкав его тоналкой. Пухлые, бордовые губы впускали небольшие порции воздуха, делая дыхание беззвучным. “Что?” — спросила она без слов, одним коротким поднятием темно-карих, густых бровей. Я кивнул головой вправо, в направлении входной двери. — Сейчас. Подожди, — шептала она. — Я пакеты брошу и провожу тебя. Походу, вместо тебя, сегодня у нас ночует Ржавый. Я вышел в подъезд. Арина аккуратно закрыла дверь, не издав ни звука. Темнота окутала меня. В глазах забегали полупрозрачные мошки. Ничего не было видно. Белый свет фонарика на телефоне разрезал пустоту. Я медленно спускался по последним пяти ступенькам. Все стены и потолок были покрыты граффити. Если пройтись по подъезду, то в каких-то местах, это были красивые рисунки, ну а где-то просто буквы не имеющие никакого смысла. Прямо под красным глазочком, которым была кнопка открывания подъездной двери, лежало много мусора, в основном состоящего из мелких стеклянных бутылок и каких-то фантиков. Нажав на кнопку и выйдя на улицу, я вспомнил, что видел Мишку и раньше. В серванте у Тети Иры, рядом с детскими фотографиями Арины и нашими совместными фотками с выступлений, стоит маленькая деревянная рамочка, с изображением, теперь мне уже известного, рыжего мальчишки. Лет пяти. Кудрявый парнишка, которого легко можно перепутать с девченкой, из-за чересчур длинных волос, частично закрывающих глаза, радостно улыбался мне, каждый раз, когда я смотрел на него. Он обнимал большого, плюшевого медведя, который полностью закрыл все тело, так что на фотке были видны только худые локти и голова. Я отошел от подъезда на несколько шагов и глазами пробежался по окнам. Мне почему-то казалось, что вот именно сейчас я смотрю на квартиру, в которой только что кто-то избил Мишу. Или лучше будет сказать: я искренне надеялся найти нужное окно. Почему именно окно? Я конечно могу ошибаться, тем более сейчас, но я думаю, что навряд ли бы он гулял в пижаме, в мороз. “Может он, как и я, живет один?” — вдруг пришло мне в голову, но в этот момент из подъезда выскочила возбужденная Арина, сбив меня с мысли. — Там такое происходит! — закричала она, выпучив глаза. — Хорошо, что ты сбежал. Мать бы тебя убила, за то, что ты ничего не съел. — Я ничего не съел! — воскликнул я. — Она мне полкирпича хлеба скормила и полкастрюли щей. Я думал, сдохну прям там. — Так вот кто у нас, постоянно, весь хлеб сжирает! Я, цыкнув языком, опять начал разглядывать окна. — Да… Маман сегодня в ударе... Всех бомжей собрала. Ты видел че там! — возбужденно взвизгнула она. — Она в крови по локоть, словно кого-то ебнула, а сейчас на куски рубит. — Твоего очередного парня? — усмехнулся я. — Ржавый? — фыркнула она, словно это и так было понятно. — Да какой из него парень. — Какой? — уточнил я, посуровев, но по-прежнему улыбаясь. — Ты серьезно? — удивилась она, приподняв брови. — Он вообще непонятно кто и не с этой планеты. Я же тебе рассказывала. Не пацан, не баба. Я кивнул, усмехнувшись. — Он же, еще в тот раз у меня спрашивал: “Что такое дрочить”. — Помню, та рассказывала, — подтвердил я. — Я еще тогда подумал, что, как-то странно не знать. — Так я же тебе рассказывала, — зашептала она. — У него отец ебанутый, боится, что сыночку в школе испортят. Поэтому Ржавый в школу не ходит. Он же на домашнем. Помнишь? — Помню. И вдруг, Арина заржала ни с того, ни с сего: — А тебе только дай повод, о хуях чужих подумать, ты, потом, весь месяц рассуждать о них будешь! — Ой, да пошла ты, — добродушно оскалился я. — Дура. — Кстати! Я че звала. Эт тебе. Арина протянула мне очердной диплом, которых у меня уже было столько, что они пачкой лежали в нижнем выдвижном ящике компьютерного стола, и, время от времени, я все порывался сдать их на макулатуру. — Это что, — недовольно врезал я. — Эт те диплом за активное участие в торжественном посвящении первашей в кадеты. Я вопросительно посмотрел на нее. — Что-то я не припоминаю, чтобы я посвящал кого-то, куда-то. — Ты то? Да, — усмехнулась она. — Только в клуб почетных девственников и можешь посвятить. — Сука ты, — протянул я. — Еще какая, — подтвердила она, толкнув меня плечом в бок. — Вспомнил? — Хер. Арина цыкнула языком, закатив глаза. — Да ,блядь, Вашпек! Не тупи! Помнишь мы в сентябре. У меня в школе выступали? — Помню, — кивнул я головой. — Вот за это. — Вот спасибо то конечно… — выдохнул я, взяв кусок картона в руки. — Рожу то какую недовольную скривил, как будто тебе вместо грамоты хуем по губам поводили, — подтрунивала она, тыкнув меня пальцем в бок, из-за чего я дернулся и поскользнулся. — Хуем по губам: и то разнообразие. А это что? Хоть бы денег дали. А то выступаем бесплатно, как будто мы должны. — Служу Отчизне. Народу. Отечеству, — оскалилась она, выдохнув грустно. — Угу… — Не “угу”, а “Гип-гип Ура!” — Угу. Может мне еще гимн спеть, положив руку на сердце? — пробурчал я, улыбаясь? — А ты спой! — усмехнулась она, попытавшись взять меня на слабо. — Россия священная наша держава! — заорал я во все горло. — Россия любимая наша страна! — Не ори, дурак, — засмеялась она, закрывая мне рот рукой. — А че такого? — усмехнулся я. — Почему Ю-Эс-Эй орать можно, а как гимн нашей любимой Родины петь, так не позорься? — Дурак, — засмеялась она, переводя тему и подойдя так близко, что я легко мог дотянуться языком до ее носа: — Так тебе же в кайф? Что бурчишь то тогда, — усмехнулась она. — В кайф, то оно в кайф, но от денег я бы тоже не оказался, — прошептал я прямо ей в лицо. — Стриптизерам и то платят, а мы чем хуже? — Пха-ха-ха! — искренне засмеялась она, уткнувшись лбом в свою руку, упертую мне в грудь. — Да ты не расстраивайся. У тебя еще есть все шансы. Ты вон какой… С-с-сладенький… — От с-с-сучка то какая, — усмехнулся я. — Всмысле сучка? Ты ахерел! — А разве нет, — сказал я, уворачиваясь от ее толчка. — В таком случае. Сударь! Не изволите ли вы, вместе со своим бейби-фейсом, легкой трусцой пойти в пизду, — вальяжно добавила она, поклонившись в плие. Рядом паркующийся, автомобиль бело осветил Арину, машинально заставив ее зажмуриться. — Куда, куда, — засмеялся я. — Изволите повторить. А то я не расслышал. — На остановку! Я не быстро побежал за угол дома, поскальзываясь. Раза три, мимо пролетели небольшие ледышки, запущенные Арининой рукой, но ни разу не попав, она пустилась вслед за мной, чуть не упав на повороте, и схватившись за мой же капюшон, правда, самую малость, придушив меня им. — Задушишь, дура! — воскликнул я, пытаясь вывернуться, вследствие чего ноги предательски уехали в сторону и я, со всего размаха, рухнул, потащив за собой и ее. Аря повалилась на меня сверху. В этот момент рядом прошла неизвестная мне бабушка и, как-то странно, посмотрела на нас, словно мы делали что-то неприличное, хотя мы просто дурачились. Как и все дети. Ее, частично облезлая, норковая шуба слегка прикрывала громоздкие валенки. Так что бабушка отдаленно напоминала крупных размеров пекинесика. Заметив бабку, Аря вскочила, неожиданно упершись мне в живот. И после, скрестив руки на груди, мелкими шагами, чтобы не поскользнуться, быстро замельтешила в сторону остановки. — Ха-х! — вскрикнул я от надавливания и, привстав, оперся локтем о бордюр, смотря ей вслед. — Постой. Ты куда? — Сам дурак, — крикнула она не оборачиваясь. — Догоняй. Я встал, отряхнув штанину от грязного снега, напоминающего шоколадное мороженое, или лучше сказать: какао с молоком. Неизвестно зачем, посмотрел вслед “пекинесика”, от которой уже и след простыл. И догнал Арю, по-прежнему смотрящую куда-то в пустоту, не поворачивающуюся ко мне. — Давай руку. Какась-ка! — сказал я как ни в чем не бывало, переходя через дорогу и хватая ее за нежную ручку. Аря, не сопротивляясь, горячими пальцами крепко сжала мою ладонь. — Вообще-то, это ты у нас Какаська, — улыбалась она. — Тебя так Василиса с пиздючества зовет: “Васька-Какаська.” Хотя я и пытался убедить себя в обратном, но все же, Арина старательно делала вид некой легкости, и внутренне, я ощущал ее напряжение. А нежные пальчики, крепко сжавшие мою руку, в совокупности с бессмысленно-заинтересованным, отстраненным взглядом, косвенно подтверждали мои догадки. — Меня не зовут. Я сам прихожу. Она усмехнулась. — Нихера ж себе Васяндра выдает! Давно? Ее улыбка, как-то по-детски жизнерадостная, всегда завораживала меня. Я бы хотел смотреть на нее вечно. А. Иногда. Засматривался на нее не моргая, из-за чего получал острый как лезвие щелчок по носу, который всегда провоцировал крохотную слезинку. Мы стояли на остановке. Маленькие, девичьи пальчики, в моей ладони, сжались в нежный кулачок, прячась от холода. Я чувствовал, как то, странное, трепетное тепло, исходящее от ее рук, с каждым днем, все сильнее и сильнее испарялось в атмосфере, намереваясь, однажды, исчезнуть вовсе. Изредка, когда мне становилось очень грустно, настолько грустно, что просыпаясь утром, не хотелось открывать глаза, даже не смотря на душераздирающий рев будильника, это необъяснимое тепло, врываясь в мой организм, заставляло сердце стучать иначе. С неким трепетом. Словно чуть дыша. И тогда. Доселе неизвестное мне тело, камнем падало, и глухим ударом прилипало где-то внизу, изредка сжимаясь в предсмертных конвульсиях, мешая легким расправиться в полную силу. Но, что самое странно, при всем при этом, каждая клеточка моего организма, поочередно становилась мельчайшим воздушным шариком, порывающимся, вот-вот сорваться с места, вздернутым ураганным ветром, некой, эйфории. Повернувшись к Арине лицом, там самым встав напротив нее, я, едва касаясь, кончиками пальцев дотронулся костяшек ее свободной руки. Кисть непроизвольно вздрогнула, словно в испуге, но в эту же секунду нежно сжала мои пальцы так, что грамота, находившаяся в этой руке, издали напоминала перо руля миниатюрной парусной яхты. — Я люблю тебя, — почти шепотом продышал я. Сердце дробью застучало в груди. В животе стало так просторно, словно там мог поместиться целый мир. В висках забегали маленькие ножки, глухим топотом барабаня о перепонки. Казалось, что где-то в сердце проснулась миниатюрная атомная электростанция, способная запитать электричеством целый город, только нажми на кнопку “Пуск”. Арина привстала на носочки, обняв меня за шею, чего я практически не заметил, машинально положив руки на ее узкую талию. Иногда, наблюдая за ней на репетициях, я представлял, что эта воздушная девушка — пушинка одуванчика, которым она и была с рождения, ведя меня за собой. Уголки нежных губ незначительно растянолись в улыбке. В зрачках, словно в зеркале, я заметил собственное отражение. Кончики наших носов нежно дотронулись друг друга. И в этот момент она замерла, закрыв глаза. — Я знаю, — прошептала она спустя мгновение. За пределами остановки плотной стеной валил снег, освещенный электрическим светом фонаря. В этом мире, ни одна живая душа не могла помешать нам, огорошив незабываемым чувством неловкости, рожденном в порыве, еще непривычной, первой любви. — Мы с тобой два белых облака. И для чего мы рождены… — нежно пропела она. Послышалось, как где-то недалеко буксует машина. Взорвалась бутылка. Свирепые женский и мужской голоса ором бросались друг на друга. Собаки залаяли в гаражах. Мимо проехал самосвал. — Лететь куда не попадя… — Или без памяти любить Сережу, — злобно перебил ее, слегка оттолкнув от себя руками. Арина попятилась назад уставившись на меня, уставшим и одновременно испуганным взглядом. — Дурак ты, Вася. Снежная стена медленно редела, аккуратно превращая остановку в некую, общедоступную сцену. Откуда-то далеко раздался смех, больше напоминающий карканье. Небольшая, заснеженная стая собак пробежала мимо нас, лапами разбивая крупные, комковатые снежинки. — Мы с тобой, еще в прошлый раз все решили, — сказала она переходя на шепот, снова пытаясь дотронуться кончиком носа. Я увернулся, отвернув голову в сторону. — Да, Ва-а-ася, — простонала она. — Хорошо. В таком случае. Что же мы не обсудили в прошлый раз? С этого момента ее глаза помутнели, а цвет поблек. Больше я не сумел увидеть собственного отражения в них. — Он тебя просто использует. И ты это знаешь, — шепотом прорычал я. Арина цыкнула. Глаза немного увлажнились. — Не неси пурги! Я тебе еще в прошлый раз все сказала. Ты ревнуешь, потому что я люблю его, а он меня. — Хорошо! Тогда скажи. Мне! Пожалуйста! Чем же Сережа. Лучше меня? — воскликнул я. — Потому что! Лично я не понимаю. Почему Сережу можно любить! Даже не смотря на все его… Недостатки (я не стал и не стану говорить, какие именно недостатки, потому что все это касается только того человека, о котором шла речь, а Арина и так поняла, что я имею в виду)! А меня нет? Она все-таки умудрилась обвить руками мою шею и коснуться моего носа, кончиком своего, хотя прекрасно знала, что я терпеть этого не могу, когда зол, но видимо, чтобы раздраконить меня еще больше, специально сделала это. Я попытался оттолкнуть ее снова, но она крепче сжала руки, так что мне пришлось выворачиваться. — Ты уже спрашивал это в прошлый раз, и я тебе все доступно объяснила, — спокойно ответила она. — Сильный, высокий и красивый — это не объяснение! — Тебе че блять от меня надо! — воскликнула она. — Я тебе сказала, что люблю его, значит люблю! Я отошел в сторону, посмотреть, не едет ли газелька, но на самом же деле я сделал это, потому что вот-вот мог разреветься, и старательно сдерживал слезы, в то время, как слезные протоки пульсировали и разбухали на холоде. — Сколько ему лет? — наконец, спросил я сиплым голосом, пытаясь проглотить комок в горле вперемешку с вязкой слюной. — Почти семнадцать, — смущенно ответила она. — У него четырнадцатого февраля день рожденье. Гогот раздался снова, словно услышав мою мысль. — Его посадят! — Не посадят! — шепотом рявкнула она. — Ты обещал ничего матери не говорить. Иначе тебе пиздец! Но я, словно, не услышал ее и продолжил, произведя такую странную гримасу безумия, которая, как мне казалось, напоминала спонтанную улыбку. — За растление! Арина цыкнула и тоже подошла посмотреть, не едет ли газелька, но только в отличие от меня, ее глаза полыхали гневом. — Короче. Ты меня достал! Повторяю тебе в последний раз. Я! Люблю его! Он! Любит меня! — гневно шептала она. — И если кто-то! Кого-то! Как ты считаешь. Использовал! Или изнасиловал! То это я его! А не он меня! Теперь тебе понятно, упрямая ты башка? Я усмехнулся, шмыгнув носом. — Какая может быть любовь! — начал я. — Ведь ты еще маленькая, глупенькая, четырнадцатилетняя девочка, которая еще не может знать, что такое любовь! Арина по-доброму улыбнулась, блефуя. И снова обняла меня за шею. — В том то и дело, — шептала она. — Что это ты у нас, еще маленький. Глупенький. Двенадцатилетний мальчик. И тебе не понять! Как сильно я его люблю! — Мне уже тринадцать, — недовольно пробурчал я в тот момент, когда мимо нас проехала скорая и завернула в Аринкин двор. Она обернулась, испуганно взглянув на скорую. — Может лучше спросим у Тети Иры: растление это или нет? Арина посмотрела мне в глаза, но собственного отражения, в них, я по-прежнему не видел. — Вася, — начала она. — Ты же прекрасно знаешь… Что все в этой жизни зависит только от тебя самого. Я убрал руки за спин так, что, в совокупности с грамотой, получился павлиний или лучше сказать петушиный хвост. — Скажешь, — продолжала она, — И черви беспощадно сожрут твой труп. Не скажешь: так и останешься моим лучшим другом. Я представил, как черви доедают мой труп, и неизвестно почему, где-то в глубине души, мне эта идея показалась более разумной, чем дальнейшее, бессмысленное существование во френдзоне. — Вечная френдзона? — переспросил я. — Звучит как-то не очень. — Дурак ты Вася… Она отпустила мою шею, убрав руки за спину и, как-то ехидно, улыбнулась. Что-то недоброе или даже опасное было в этой улыбке, но я не придал этому значение. — Ладно. Я побегу. Вдруг мамке плохо стало, — спокойно завершила она, чмокнув меня в щеку на прощание. Я представил, как та скорая уже грузила Тетю Иру, и хотел было побежать следом за Ариной, но в это мгновение вздрогнул, схватившись руками за пах. — На по письке! — воскликнула она, легонько хлопнув ладонью. Это была ее любимая шутка, которой она терроризировала всех пацанов и некоторых девочек в нашей группе. Хотя. Скорее всего. Еще и своих одноклассников. Не понимаю, что было в этом смешного, но половину женского коллектива, нашей группы, данный беспредел приводил в восторг. Арина исчезла, а я остался один. Впрочем. Как и всегда.

Василий Конюхов.

22.IX.2018.

IX

Воскресенье. Без пятнадцати пять утра. А я еще даже не ложился. А зачем? Вчера написал дату и подпись. Типо неделя закончилася. Хотя, на самом деле, это, по сути, было уже сегодня. А она вообще ни разу не закончилася! Нет. Ты прикинь! Какая-то тварь! Которая видела меня в бассейне. Девятнадцатого. В среду. Телеграфировала Василисе. Что. Типо. Я пришел в басик. Отметился. И пошел домой! Я. Просто…. У меня нет слов. Василиса от переутомления так орать начала. Что лучше бы я сдох. Чем все это. А потом я так ревел. Так ревел… У меня еще и кровь опять пошла. А я реву. И не реветь не могу. И кровь остановить тоже не могу. Мне так обидно было, что она потратила свои деньги, чтобы ее одноклассница купила мне абонемент. Я б не согласился. А я взял этот гребаный кусок картона. Чтоб он сдох. Один единственный раз пошел в бассейн, потому что меня совесть задолбала. И в итоге. Василиса орет. Я реву. Лучше бы вообще никуда не ходил. Никто бы ничего не узнал. А теперь что? Еще и перед Василисой извиняться придется. Хер знает когда. Потому что она живет вообще неизвестно в каком режиме! Ладно. Я опять начинаю реветь. Нужно спать ложиться. Нахер все!

Василий Конюхов.

23.IX.2018.

4:51.

Хера՛ я выдаю: “Телеграфировала”. Мальчик. Ты из какого века будешь?

X

За последние три недели, я не написал ни слова. С Васькой мы помирились в тот же вечер. Я выспался, мы созвонились и все по-человечески обсудили. Без криков и ссор пришли к выводу, что, если я считаю, что мне что-то не нужно, значит мне это действительно не нужно. Хотя, скорее всего, Василиса по прежнему, так и будет “уговаривать” меня куда-то сходить, и что-либо сделать, но надеюсь не с той же фанатичностью. К школе я окончательно потерял интерес. Если раньше я, играючи, скатывал ДЗ из решебника или, не подготовившись, искал компромисс, то теперь просто ходил туда, как говорят некоторые учителя: “посидеть”. ДЗ делаю только по тем урокам, где меня “взяли на карандаш”, а именно: русский, алгебра и геометрия. Но еще могу стих выучить, да табличку по истории написать. И в целом… Все. В общем. Абсолютно бессмысленно проходят лучшие годы моей жизни. Ни друзей, ни увлечений, ни целей на будущее. Только пара игр на ноуте. И все. Даже девушки нет. Многие одноклассники уже определились, кто, куда пойдет после девятого класса. Больше половины в десятый и одиннадцатый. Некоторые в пту. И несколько человек, включая меня, до сих пор не знают, чего хотят от жизни. А уже восьмой класс! Первая четверть подходит к концу. Я бы пошел в десятый и одиннадцатый. Но не в своей школе. А перейти в другую, всего на два года, наверное уже нельзя. В пту идти не хочу, так как, скорее всего, с моими баллами, мне светит только нефтехим. А что нефтехим? Это потом где я работать буду? На заводе? Я ж комнатный цветочек, как Тетя Ира говорила: “Помрешь с первыми же заморозами.” И вот как мне быть? Думаю поговорить об этом с Василисой. Она точно шарит. Можно было бы позвонить и Тете Ире, и она бы не отказалась помочь, но я этого делать не буду. Мне совесть не позволяет. А в целом все. Поговорить об это больше не с кем. Какое ж я ничтожество. Просто… А вчера. Я не знаю, что со мной происходит, но короче. Пришел я со школы и как всегда в пятницу, сразу же пошел в душ. Можно было и попозже, но пятница все-таки. И одежду на следующую неделю постирать надо. И вообще. Короче. Решил я в этот раз набрать ванну, хотя обычно моюсь под душем, так как не люблю долгие “заплывы”. Помыл ванну. Набрал воду. Защелкнул задвижку. Не знаю как и зачем, с большим трудом влез в свои старые, узкие плавки, в которых тренил лет в девять. Их уже давно выкинуть пора. От хлорки и времени они из, когда-то, ярко красных стали какими-то белесыми, то есть выцвели, как и любая старая тряпка. Но главное во всем этом, так это то, что я в них влез. Хотя местами они сильно врезаются кожу, и яйца периодически “прячутся в домик”. Естественно, в бассейн я бы в них не пошел. Так вот. Надел плавки, очки, шапочку и уселся в горячую воду. Правда не сразу, превозмогая боль. С теплотой воды я конкретно переборщил. Кожа тут же покраснела, старательно пародируя промокшую ткань. Внутри зарождался нервный взвизг, настолько сильный, что он вот-вот мог вытолкнуть меня из воды, хотя я и садился поэтапно. Но с каждой минутой продрогшее тело становилось все более и более раскрепощенным, а мысли все реже, и незначительнее. На самом деле, в этот момент, меня беспокоила только температура воды, так что мечтать о чем-то далеком… Мягко говоря, тяжеловато. Я нырнул, скатившись спиной по шершавой эмали чугунного водоема. У меня никогда не было прищепки, и ныряя, я никогда не закрывал нос. Вода просто на попадала. Только изредка, например при выполнении сальто под водой. Секрет в пузырьках. Нырнув, ты выпускаешь капельку воздуха в нос, который и защищает тебя от “гидроудара” по мозгам. Но естественно, не на сто процентов. Плавательные очки плотно прилегали к глазам, но в тот момент, когда горячая вода просочилась под тряпичную шапочку, затопив деревья волос, и вдавив перепонки, выгоняя последние пузырьки из ушных каналов, я зажмурил глаза, очутившись на дне. Нос и подбородок, словно необитаемые острова среди океана, возвысился над гладью воды. Малиновые коленки — скалы, вонзившиеся остреями ввысь, и если бы не они, то я бы нырнул в, некоторого рода, космос, как когда-то давно, когда мы только-только переехали в эту квартиру. Еще мгновение, и я в глубине бассейна. Где-то неподалеку, пацаны специально хватают друг друга за ноги, мешая плыть. Протяжный свисток. Неразборчивый тренерский крик. Плечи забьются. И вот я практически доплыл… Но тут, кто-то коснулся колено, и я, в испуге, вынырнул из воды, мертвой хваткой вцепившись в борта ванны, моментально выдернув себя из этого необъятного океана нежной ностальгии. Волна ударилась о стенки. Немного воды засосало в дыру, специально сделанную, для подобных случаев, в ногах, возле крана, но большая часть попыталась плюхнуться за борт. Капли дождя намочили, расчерченный квадратиками плитки, пол. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось в одну общую кучу как овцы от собственной тупости. Мне конкретно не хватало воздуха. Горячие росинки стекали по лицу. Линзы запотели. Сорвав очки, тем самым случайно стянув и шапочку, я огляделся, но вокруг никого не было. Тишина. Только слабые шлепки, разбивающейся воды о пол. — Здесь кто-нибудь есть? — нервно произнес я. Голос, глухим эхом ударился о воду и стены. Я точно почувствовал чье-то прикосновение, легкое, но отчетливое. Как будто кто-то единожды хлопнул пальцами о коленку. Но ванная комната была пуста. Дверь закрыта. Это ж не бассейн, где можно незаметно скрыться из виду. Взгляд упал на запотевшее зеркало, висящее на стене достаточно высоко. Одинокие струйки воды быстро бежали по гладкой поверхности грязного стекла, капая на полку с моей же зубной щеткой и пастой. Вроде ничего необычного, но все равно, что-то было не так. В мутном отражении все казалось темнее, а тени в углах двигались, словно живые. Я замер, прислушиваясь. Сердце колотилось как бешеное. “Может показалось” — промелькнуло в голове, но в глубине сознания я все же знал: что-то не так, словно что-то произошло, что-то изменилось, но я никак не мог заметить этого “чего-то,” а “чего-то” все это время смотрело на меня и злобно посмеивалось где-то за паутиной. Свет лампы накаливания мягко струился, прорезая пар, окутывая вспотевшие стены теплым, оранжевым сиянием, будто ничего не замечая, но он явно врал, не желая открыть мне правду. “Наверно показалось,” — попытался убедить себя я, со дна поднимая сжатый кулак с очками и шапочкой, но в этот самый момент, когда горячая вода зашелестела в беззвучном пару, я вдруг заметил что-то белое в ногах, какой-то утонувший ошметок, белеющий у самой затычки. Подцепив пластинку пальцами, словно ситом, до меня тут же дошло — это был кусок побелки, отвалившийся с потолка. — Говна кусок, — пробурчал я и снова нырнул. Не знаю сколько времени заняли мои ныряния, но просидел я так или даже лучше будет сказать: пролежал достаточно долго. Пальцы расбухли, напоминая изюм. Вода стала уже совсем холодная. Как сказала бы Тетя Ира: “Парное молоко.” Знать бы еще, что это такое ваше парное молоко. Плавки и шапочка повисли на полотенцесушителе, редким дождиком капая за стиралку, а я окунулся в последний раз, смыв пену с волос, но только стоило мне вынырнуть, продрав глаза, как лампочка мигнула и совсем погасла, погрузив ванную комнату в непроглядную темноту. — Да какого хера тут происходит то, блять! — прорычал я. В абсолютной темноте, пошарив рукой под водой, я моментально отыскал резиновую затычку и с переполняющей меня ненавистью, словно только она была во всем этом виновата, выдернул. Вода зашелестела по трубопроводу. Встав мокрыми ногами на, заранее приготовленное, дырявое полотенце, обычно обитающее в тазу под ванной, мне пришлось упереться в противоположную от ванны стену, чтобы не поскользнуться, потянувшись к полотенцесушителю. И вот, рука летает в воздухе, ничего не находя. В мозгу всплывает несколько картинок: как я захожу в ванную комнату, переодеваюсь в “тряпки,” беру мочалку с полотенцесушителя. Но полотенце? А полотенца то и нет. — Да блять!... Я так и сидел на краю ванны, пока вода полностью не просочилась в канализацию. Все три полотенца, которые у меня были, я заблаговременно выстирал еще в среду, вместе со всем тем, что обитало в стиралке. Поэтому, в данный момент, вся эта компания откисала на балконе. Задвижка щелкнула о металлическое крепление. Деревянный скрип, словно сигнализация, оповестил что-то невидимое, о моем появлении. Сердце билось все быстрее, а воображение рисовало самые пугающие картины. Прикрываясь рукой, я высунул голову в коридор, придерживая дверь. Кругом была темнота как ночью. Одинокие капли, срываясь с волос, глухо падали на линолеумный пол, разбиваясь насмерть. Вентилятор ноутбука не шелестел. Кругом было подозрительно тихо. — Есть кто-нибудь дома! — звонко крикнул я. Существо не издало ни звука, готовясь к броску. Я, конечно, понимаю, что мне бы так и так никто не ответил. И я бы наоборот, сильно обосрался, если бы получил ответ. Но, все-таки, не знаю. Лучше перебздеть, чем недобздеть. Или у меня просто едет крыша? — Эй! Ты. В темноте. Не изволите ли подать мне чистое исподнее и полотенце? — злобно выкрикнул я. Естественно, ответа не последовало. Шире открыв дверь, я на цыпочках просочился в коридор, пощелкал выключателями, но ничего не произошло. — Света что ли нет? — прошептал сам себе. — Опять, дура сияющая, в загул ушла? Прошмыгнув в комнату сестры, которая, изначально была комнатой матери и по совместительству считалась “залом,” я стоя на мягком ковре, естественно, нетревоженном пылесосом уже как год, если не больше, (потому что обычно я тут не хожу, да мне и незачем), спрятался за дверцей шкафа: хранилищем многочисленного барахла, а также моих и Васькиных не нужных вещей. В основном старой одежды, которую я не знаю куда можно деть. Не на мусорку же ее относят? В шкафу я надеялся найти хоть какое-нибудь полотенце, но в итоге: искал медь, а нашел золото — Василисин махровый халат. Правда он розовый и с “My Little Pony”, но кого это… волнует. Соли морю не придаст. Скорее всего, если бы я появился с этим халатом в школе, это бы все равно никого не удивило. “Пидр,” он и в Африке — пидр. Свет дали минут через сорок. Ноут радостно оповестил об этом, запуском вентилятора, синяя приветственным окном винды. Все это время, пока не было света, я тупо лежал и смотрел в потолок, как дебил, все в том же розовом халате. “Нет, Васиська. Ты как хочешь, но халат теперь мой,” — написал я ей в полпервого ночи, скинув фотку.