Спички. "Дневник хлорофитума"

Часть 2.

Глава I

“C'est alors qu'apparut le renard”

— Ты уверен, что в бассейне никого не будет? — А ты уверен, что тебя не ебали в очко? — резко огрызнулся белобрысый. Я знаком с ним уже не первый год. И уже не первый год страдаю от его издевок. Помню, как-то в первом классе, играя в доганы на перемене с одноклассниками, он крикнул мне: “Не бегай”. Но я благополучно проигнорировал это замечание, так как по рекреации носилось не меньше десяти — пятнадцати человек. Да и кто он вообще такой, чтобы указывать мне! Какой-то третьеклашка? Но замечание повторилось. А потом еще. И еще. Чуть позже, белобрысый попытался поставить мне подножку, в то самое время, когда я пробегал мимо, но сделать это у него не получилось. Тогда он погнался за мной, пиная мне по ногам, словно нападающий, пытающийся отобрать мяч. Но и это не заставило меня упасть. Тогда белобрысый ускорился. И со всей дури. Словно таран. Толкнул меня в стену всем телом, как можно сильнее прижав плечом, целясь кулаком свободной руки в живот. Я прикрывался от удара. — Ты долбаеб или что! — злобно зарычал он, но так, чтобы этого никто не услышал. — Тебе въебать? Белобрысый, тогда и до сих пор, остается ниже меня ростом, но в этом момент я сжался так, что его ярко-янтарные, злобные глаза оказались всего в каких-то десяти сантиметрах от моих. Дыша нечистотами мне в ухо, он повторил, сильнее замахиваясь кулаком: — Въебать!? Я беззвучно заплакал, боясь вот-вот получить кулаком в живот, а учителя, стоявшие не так далеко от нас, мирно о чем-то беседовали, абсолютно ничего не замечая. — Съеби нахуй отсюда! Я убежал в класс, сев за парту, и продолжил реветь там, но никто этого так и не заметил. Только через время, один из одноклассников спросит меня: “Он тоже в тебя харкался?” И ревев тогда, я даже не мог себе представить, сколько еще раз, за все эти годы, мне придется быть униженным. Сколько лет, я буду бояться случайно встретить его или его одноклассников где-нибудь на лестнице или в туалете. Сколько вечеров буду прятаться и убегать от него. От его друзей. Не предвижу и того, как однажды он, будучи уже без одного месяца шестиклассником, неизвестно зачем попытается подружиться со мной — четвероклашкой. Но в конце концов, вся эта дружба закончится этим же летним вечером, не начавшись, а в месте с ней пропадет и его интерес ко мне. В конечном итоге, белобрысый, закончив девятый класс, исчез. Но все это была лишь фальшь. — Уверен, — спокойно ответил я, смотря в глаза белобрысому. — А ты? От тех патлов, которые навсегда врезались в мою память, не осталось и следа. Только слегка длинная, “модельная” стрижка, трепалась на ветру. — А я всегда знал, что ты пидр, — усмехнулся он. — Я надеюсь, что вы отчетливо понимаете, что если нас поймают, то всех поставят на учет, и сообщат в школы. Я обернулся и увидел Вована. Он стоял чуть поодаль, держа перед собой рюкзак. Как и всегда сутулый, лохматый. Как и всегда в синем, борцовском трико. Единственное, что было не как всегда — он явно был напряжен. Или даже лучше сказать: напуган. Нахмурив брови, он изредка озирался по сторонам. — А остальные где, — вдруг спросил он. — Тебя ебет! — прокуренным визгом гаркнул белобрысый. — Если треню не отменили, значит сейчас придут, — не знаю зачем, добавил я. Где-то вдали раздались несколько ломающихся голосов, сопровождаемых каким-то шумом и гоготом. — Пиздец! — вздохнул белобрысый. — Вам правда интересно, что о вас подумают в школе? Вован усмехнулся. — Слышь, уебише! — напал на него белобрысый. — Че смешного? — Толик! — воскликнул я, тем самым пытаясь остановить белобрысого, но от греха подальше не трогая его руками. — Пидорам слова не давали! — огрызнулся он. Я, и эти двое прекрасно понимали о чем идет речь. Никому, давно уже, не секрет, что родители Толяна всегда были алкоголиками. Скорее всего, они где-то работали и были в состоянии содержать сына, так как он всегда был почти опрятно одет; носил почти новые кеды, которые, как минимум, соответствовали размеру его ног; почти всегда умывался и чистил зубы, в старших классах так точно; после серии троек за четверть, он почти всегда начинал хорошо учиться, но хватало его, максимум, недели на две. Ну и как минимум, у него есть родители. В отличие от меня. Правда Толя о них никогда не рассказывал. Да и я их никогда не видел, но и утверждать об обратном, нет никаких причин. Хотя нет. Как-то летом. Вернее в то самое лето, когда он перешел в шестой класс, а я в четвертый, он как-то вскользь упомянул, что утром, его родители куда-то уехали, так что ближайшие двое суток можем тусить у него. Но никто не согласился. Толик дышал словно разъяренный бык, пускающий пар носом, которого раздразнили красной тряпкой, но дальше продолжать не стал, свидя порыв гнева на нет. — С “Причала” рыбачил Опоссум Толян, И лапой лупил на воде. А после достал из воды он Гольян, И бил башкой на земле. Выбрасывал сразу Он гольянов На них ему было плевать. Рыбой, вообще, не питался Толян, Он просто любил У-БИ-ВАТЬ! — Ах, ты ж су-ука! — протянул он, повернувшись в сторону Вована. — Бессмертный? — Хочешь проверить? — усмехнулся Вован, встав в стойку, словно собираясь побороться с Толиком. — Да перестаньте вы! — недовольно крикнул я. — Нихуя! — воскликнул Толик. — И давно ты хуй из рта вытащил? Я промолчал. В горле что-то заклокотало. Мимо проехала полицейская машина, остановившись на красный свет, на абсолютно пустом перекрестке. — Так девочки! — усмехнулся Вован. — А ну-ка хватит сжигать кислород зазря, нам еще с помощью него рак верхних дыхательных путей растить. — Хотите анекдот про Вовочку? — перебил его белобрысый. Вован подошел к нему ближе. — А ты рискни! Толик, как-то, что ли, не ловко остановил Вована, уперевшись предплечьем ему в грудь, отведя глаза в сторону, и отошел, следом за направлением глаз, удерживая, некую, неловкую улыбку. — Фу, нахуй! — воскликнул он. — Что за город, ебаный! Куда ни глянь, а везде одни пидоры! Раздалось хриплое мычание: — Ты так и не рассказал, как мы обойдем охранника? — спросил я, словно не своим голосом. Толян, не переставая улыбаться, посмотрел на Вована. В упор. После, медленно перевел взгляд в мою сторону, и не спеша, шепотом, произнес: — Об охраннике можете не переживать, я его возьму на себя. Он улыбнулся ещё шире, и продолжил: — План таков…. По небу плыла глубокая ночь. Бассейн накрывал полумрак. Только голубая вода светилась, благодаря немногочисленным подводным фонарям, расставленным по углам, отбрасывая странные, переливающиеся узоры на потолке и стенах. Я, не торопясь, чтобы не поскользнуться, босиком шагал по металлическим ступенькам, накрытым резиновыми нашлепками темно-синего цвета, на самый верх вышки для прыжков в воду. Страха не было. Я делал это далеко не в первый раз, спокойно держась за перила. По телу стекали немногочисленные капли. Одна из них застряла на кончике моего носа, но через мгновение соскочила, вдребезги разбившись о коленку. Преодолев последние шесть ступеней, я вышел на просторную площадку, огороженную небольшим заборчиком, чуть выше пояса. Платформа расположена почти под самой крышей. В верхней точке. Так что с неё открывается ужасающе прекрасный вид. А через огромные окна хорошо видно дорогу, упирающуюся в огромный торговый центр, чем-то похожий на самарский железнодорожный вокзал. Я не боюсь высоты. И никогда не боялся, но находясь всего в нескольких сантиметрах от края платформы, мне всегда становится как-то непосебе. Особенно, когда понимаешь, что до воды лететь еще десять метров. И чем дольше стоишь, тем сильнее это чувство одолевает тебя, окутывая с такой силой, что ты уже не можешь сделать шаг для прыжка. — Что? Зассал! Я обернулся и увидел Толика, сидящего на полу возле стены, которого только секунду назад там не было. — А ты специально крался за мной? — С хуя-ли крался, — усмехнулся он. — Я тут и сидел. Я сел рядом с ним. — Я только что прошел по тому месту, где ты сидишь. — Ой, да пошел ты в пизду! — заулыбался он. — Если тебе нравится долбиться в глаза, то это только твои проблемы. Понимаешь? Снизу раздался всплеск, словно что-то упало в воду. Кашель. Барахтанье в воде. Гребки руками. Вован, без остановки, плавал взад и вперед. — А ты когда-нибудь задумывался, что всё нелегальное, на самом деле легальное, — спросил Толик, опрокинув голову назад, уперевшись головой о стену, и придерживая растопыренные колени, смотря куда-то в пустоту. — Что ты имеешь в виду? — осторожно уточнил я. — Может…. нам так говорят. Что. Что-то нелегально. Чтобы мы не совали свой нос в чужие дела? И… не мешали кому-то жить? — проговорил он, уставившись на меня абсолютно обезумевшим взглядом. — Чего блять, — усмехнулся я. — Да пошел ты нахуй! Пидарас ебаный. Это, не понятно почему, обидело его. Он встал, кряхтя, и пошел прямо, словно собираясь прыгнуть, но остановился в нескольких шагах от края. Я последовал за ним. — Даже не знаю, что ответить на этот вопрос. Я никогда не задумывался... Лучше расскажи, как тебе удалось уговорить охранника? Он шмыгнул носом, усмехаясь. — А тебя это ебать не должно. Эхом, издалека, раздался голос Вована, через слово ловя “петухов”: — Эй!... Ну где вы там? Вы прыгать собираетесь? Или вы там заснули в обнимку? — Еще один пидарас, — чуть слышно сказал Толик и криком добавил: — Нахуй иди! — Вообще-то. Я тоже хочу, — едва слышно раздался голос Вована, но самого его не было видно. — Фу нахуй! — в отвращении тряханулся Толик. — Ну сука! Жди! Я прыгаю! И! Тебе! Пи-и-и-зда! Толик подошел к краю, плюнул в воду и как только сгусток вязких слюней коснулся поверхности воды, он прыгнул. Я опять сел, обняв колени, и прислонился к стене. Минут десять они носились по всему бассейну. Я оставался наверху. Мне было хорошо сидеть тут, разглядывая улицу. Я слово дремал с открытыми глазами. И так не хотелось шевелиться… — В пизду тебя! Бегать еще за тобой. — Че ты блондинчик. Сосал! — гоготал Вован. — Хуейчик! Нахуй пошел! Через некоторое время Толя, запыхавшись, из последних сил ввалился на платформу. Лежа на спине и согнув ноги в коленях, он пытался отдышаться, сложив ладони на груди. Вован отставал от него чуть меньше, чем на один пролет, и тоже сильно запыханный взабрался наверх, ходя кругами, уперев руки в бедра. — Я чуть не сдох, — процедил Толян тяжело дыша. — Курить меньше надо, — отозвался Вован, хватая воздух ртом. — У тебя хуй еще лысый, чтобы что-то пиздеть в мою сторону. Было тихо. Только пыхтение этих двух гуляло по платформе. Так, молча, мы просидели несколько минут, в полумраке, наблюдая, через панорамное остекление, за тем, как компаниия "забивонов" все сильнее и сильнее распушала “хвосты”, вытанцовывая перед потенциальной "плотью". Толян, развернувшись, привстал на локте, смотря в окно. — Кореша мои, — усмехнулся он. Вован разбежался с двух шагов и прыгнул в воду. — У кого-то сегодня будет секс… И явно не у вас, — усмехнулся Толик. И через мгновение добавил, на этот раз обращаясь ко мне: — Хватит письку теребить. Прыгай давай! Я встал с пола и пошел к краю. Компания на улице все так же гуляла, но из-за приглушенного света и затемняющей пленки на окнах, они не могли нас видеть. Дойдя до самого края, и постояв несколько секунд, я спросил: — Ну что прыгаем? На мой вопрос никто не ответил. Последовала пауза. Казалось, что секунды превратились в часы. Люди на улице стали двигаться медленнее, и чем дольше я стояли на краю, тем сильнее каменело мое тело. Через несколько секунд "страха" тишину оборвал Толя, стоящий в нескольких шагах от меня: — Постой. Так не интересно. Я обернулся. Рядом со мной стоял, не пойми откуда взявшийся Вован. — Ты просто хочешь прыгнуть в воду, как обычно? — А как я должен хотеть? Последовала недолгая пауза. Я, вдруг, осознал, что эти двое что-то задумали. — Вы столкнуть меня что ли хотите? — Нет. Ты что, — усмехнулся Толян и резко добавил: — Хватай его! Вован молниеносно схватил меня, пытаясь перевернуть. Я сопротивлялся со всей силы, но это не давало результата. Еще на тренировках я понял, что, хотя мы и весили примерно одинаково, Вова был в несколько раз сильнее меня. К тому же, в этот момент подключился Толян, схватив меня за ногу. — Переворачивай! Переворачивай! — кричал он. За несколько секунд, с необыкновенной легкостью и ловкостью, они уложили меня, придавив к полу. — Давай! Я держу, — крикнул Вован. В тот момент, когда Толян отпустил мои ноги, Вован непонятно как перехватил меня, словно я и не сопротивлялся вовсе, да зажал так, что я не то чтобы пошевелиться не мог, а хотя бы вздохнуть, уже было большой проблемой. — Держишь? — заржав, переспросил Толик. — Держу, — пыхтел Вован. — Давай, блять, быстрее! Толян дернул за шнурок на плавках, стянув с меня их, и в этот момент Вован расслабил хватку, через мгновение скрывшись за углом. Я вскочил, собираясь спрыгнуть и бежать в раздевалку, но обернувшись, чуть не врезался в стену одной из душевых кабинок. Вышки не было и в помине. Сверху лилась теплая, даже слегка горячая, вода. Повернув голову назад, я не увидел Толика. Прямо передо мной, перекрывая пути отступления, стоял Петька Лысый — пацан из группы по плаванию. На голову выше меня. Крупнее телом. Держа в руках мои плавки, в натянутом состоянии, словно рогатку, собираясь запулить ими в меня.. С десяток человек окружало его, раззадоренные произошедшим. Я рыдал. — Отдай сука! Спина, ляжки и зад горели от ударов. Я захлебывался слезами и не мог вздохнуть. — А то что! Лысый смеялся. Из-за его спины выглядывали полуголые, смеющиеся гондоны. И не одна тварь не пыталась помочь мне. Вода в душевых кабинках, за их спинами, лилась на всю катушку, заглушая крики. Я попытался самостоятельно отобрать плавки, но не успел сделать и шага вперед, как получил по рукам. — Танцуй, сука, танцуй, — запел Лысый, проводя точную серию ударов по мягким местам. И в этот самый момент, когда я зажмурил глаза, кто-то обвил руками мою шею, и повалил на мягкую, зеленую траву. Яркий лучик света, маленькими лапками, словно мышка, пробежался по жмурящимся ресницам. Совсем близко промчался катер, треском оглушая все вокруг. Душистые, влажные пряди щекочут шею. Голова, предавившая грудь, заставляла дышать животом. — У тебя по всему телу такой пушок, — чуть слышно произнесла она, подушечкой пальца ведя вверх от пупка сквозь капли воды: — Прозрачный. Мурашки побежали по бокам. Я усмехнулся, шмыгнув носом, из-за чего ее голова качнулась, но не сдвинулась с места. — И что? — Прикольно, — ласково, улыбнулась она — Нравится? Она быстро повернула голову, легонько прикусив кожу моего живота. Я дернулся, согнув ноги в коленях. — Ах, ты ж, собака, баскервильская! — Ха-ха-ха, — звонко смеялась Арина: — Больно? — Больно! Она вскочила, песком осыпав мне ноги, и побежала в воду, брызгами дробя волны, нырнула с головой. Я сорвался с полотенца, догоняя ее, но стоило мне с головой уйти в прохладную Волгу, как вдруг, совсем тихо послышалась знакомая мелодия, доносящаяся откуда-то издалека. Она словно звучала в моем мозгу или была заучена настолько, что воспроизводилась одновременно с музыкой извне. Нащупав рукой телефон, я провел пальцем по, ослепившему меня, экрану. Звук моментально прекратился. Тишина, в объятиях которой запросто можно было заснуть, окутала меня. Я спокойно открыл глаза. Не дергаясь и не вздрагивая, как это обычно бывает, а просто открыл и уставился на незашторенное окно. Синее небо смотрело на меня сквозь черные, цветочные горшки. Оно было таким глубоким, таким бескрайним, словно приглашало в незабываемое путешествие, приближение которого я ощущал всем своим существом. Воздух в комнате был прохладным, почти свежим, словно кто-то не до конца закрыл окно. Я лежал, не двигаясь, и наблюдал за тем , как солнечные лучи медленно пробиваются сквозь грязное стекло, играя на стенах и полу, создавая необыкновенные узоры из света и тени. За окном, в этом синем безмолвии, просочился край одинокого облака. Оно казалось такими же невесомыми, как мои мысли, которые только начинали просыпаться. В голове гудело. Было такое странное ощущение, что время остановилось, и весь мир замер в ожидании чего-то важного. Чего-то такого, на что надеется неведомое существо уже не первую тысячу лет. И я чувствовал, как мое дыхание синхронизируется с этим ритмом, с этим спокойствием, которое окутывало меня, словно теплое, бескрайнее море. В голове пустота. Ни тревоги, ни забот, только тихое гудение, напоминающее тишину, и ощущение полной гармонии с собой и окружающим миром. Я закрыл глаза, но только на мгновение, чтобы прочувствовать это состояние так глубоко, насколько это возможно. Внутри меня: пустота. Это была некая материя, наполненная светом, как чистая страница, на которой еще не написано ни слова, но уже поставлена маленькая точка. Точка зарождения целого мира. Уже давно начался новый день, но пока мне хотелось оставаться в этой невесомости, в этом промежутке между сном и явью, где все возможно, и где нет ни места сомнениям, и страхам. Открыв глаза снова, небо стало еще ярче. Солнце с каждой минутой поднималось все выше и выше, а его лучики уже не просто играли на стенах, а заполняли всю комнату своим зримым теплом. Я потянулся, прочувствовав, как каждая клеточка моего тела просыпается вместе со мной. Дыхание становится глубже, а сердце бьется, готовясь к новому дню. К новым возможностям. Я поднялся с хрустом тахты, завернувшись покрепче пледом, и подошел к окну, уткнувшись носом в самую щель стекла. Синее небо теперь казалось еще ближе, почти осязаемым. Ресницами почувствовал легкий ветерок, наполненный ароматом снега, мороза и чего-то неуловимого, что можно почувствовать только в самом начале зимы. Вдохнув так глубоко, насколько позволяли легкие, я постарался как можно точнее запомнить этот момент, это ощущение свободы и легкости, наполняя им каждую жилку. За окном, на деревьях скакали довольные воробьи и синички. Их шебет и писк разлетался по воздуху, как мелодия, которая звучала словно, только для меня одного. Снега не было. Лишь иней блестел на ветках. Зевнул, ощущая, как внутри меня произрастает что-то, настолько теплое и светлое, что хотелось обнять целый мир и больше никогда не отпускать. И все стоял, прижавшись озябшими коленками к батарее, наблюдая за тем, как мир вокруг меня постепенно оживает. Люди иногда выходили из подъездов. Машины медленно ехали по дорогам, а где-то вдалеке послышался смех детворы. Все это. Было частью чего-то большего, чего-то прекрасного и вечного. И я, скорее всего, впервые в жизни, почувствовал себя частью этого мира, частью этого утра, частью этого синего неба, которое продолжало смотреть на меня, словно говоря: “Я верю в тебя”. Вдруг я вспомнил, как меня что-то разбудило. “Кто поставил будильник?”, — подумал я, зевая, и подобрал телефон со стула. На автомате нарисованный графический ключ моментально разблокировал экран, предоставив доступ к шторке уведомлений, в которой я и увидел пропущенный вызов. — Васька что ли, — прошептал я сам себе: — Да и номер хер его знает чей. Я уставился на неизвестные мне цифры, словно бы мог определить, кому принадлежит этот номер, но мозг все никак не хотел соображать, тупо пялясь в экран. Плед, пытаясь сбежать, постепенно сползал, из-за чего приходилось постоянно его перехватывать. Влажные пальцы ног холодели. Вдруг телефон завибрировал. Заиграла музыка. А я вздрогнул. Это был все тот же неизвестный номер. — Але? В трубке что-то гудело. Как обычно гудит, когда ты едешь, например, на автобусе. Услышав его, я сначала подумал, что Василиса зачем-то едет домой средь семестра, и уже, наверное, где-то в городе, но тут раздалось это: — В-в-ва-в-в-васютка. Д-д-доброе утро. Внутри все упало, как обрывается последняя надежда. Надежда, за доли секунды взращенная из мельчайшего семени собственных желаний. Не знаю, почему, но мне аж зарезало глаза, когда я вдруг осознал, что это не моя родная сестра. — Не называй меня так, — безэмоционально пробубнил я. — Хорошо, — отрезал голос. Я молчал. Тогда слегка разозлило то, что меня оторвали от очень важных дел, настолько важных, что я вот-вот был готов бросить трубку, но на самом же деле, уже через время до меня дошло: я мечтаючи хватал телефон в надежде, что вот именно сейчас наберет хоть кто-нибудь. Да хоть неизвестная мне тетка, представившись всероссийским центром изучения общественного мнения. Ведь мне так давно никто не звонил, а я так много мечтал, что вот именно сейчас, именно тогда, я искренне был рад этому звонку, хотя и не осознавал это, прикрывшись за маской выдуманной мной же роли. — Извини, ес-ес-с-с-сли разбудил. — Будешь должен, — коротко отрезал я. — Че хотел? Голос замолчал, словно не зная, что нужно ответить, но в этот момент кто-то, едва слышно, полушепотом, начал подсказывать, и он, по мере сил, повторял как мог: — Ты с-с-се-сегодня п-п-придешь на б-бо-б-борьбу? Я недовольно усмехнулся. — А надо? — Да. С-се-с-сегодня же с-суб-с-су-суббота. — И что? — Ва-ва-валерий Вл-вла-вла-влаадимирович просил м-м-меня, чтоб-чтоб-бы я те-те-тебе на-на-напомнил, — с трудом проговорил голос. — П-п-п-по-помнишь? — Ой, блять, — чуть слышно прошептал я, зажав пальцами переносицу, и добавил громче: — Во сколько она там сегодня? В двенадцать? — Н-н-нет. В-в-во в-ва в-ва-один-одиннадцать три-три-тридцать. Чер-чер-чер-рез сь-сь-семьдесят че-че-четыре ми-ми-ми-минуты. — Мне обязательно приходить? — недовольно уточнил я, едва тот законил заикаться. — Д-да-да. Т-тре-тре-тренировки не-не-не-нельзя пропускать. Ва-ва-вале-валерий Вла-вла-владимирович ру-га-ет-ся. — По-моему, ты раньше так не заикался, — не знаю зачем, заметил я. — Нет? — Во-во-волнуюсь, — коротко отозвался тот. — Ладно, — на выдохе произнес я: — Сейчас умоюсь, оденусь и приду. Заика положил трубку не попрощавшись.

II

Спортивную секцию для школьников по греко-римской борьбы вел Валерий Владимирович. По национальности он, вроде как, русский-киргиз, всю жизнь проживший в Самаре, и ни разу не бывавший в Киргизии. Низенький мужичок лет, наверное, пятидесяти, несгибаемый как палка бамбука, которой он все намеревался выпороть некоторых персонажей, черных как цыганята, хотя скорее всего — армяшки. Вообще, в группе было мало русских. Из семнадцати, от силы человек девять. А с учетом того, что многие пропускали, как например я, то и того человека четыре — пять. Тренировки проходят в музыкальной школе. Там еще на третьем этаже детская библиотека. На пересечении Чернышевского и Островского, в спортивном зале. Обычно я туда дохожу минут за двадцать — двадцать пять, поэтому сегодня особо и не торопился. Но в итоге опоздал. Даже кофе хлебнуть не успел. Правда, оно закончилось еще во вторник. В раздевалку, стены которой окрашены зеленой масляной краской, я вошел в тот момент, когда уже началось построение. Резкий запах пота врезался в нос, и тот чуть не скукожился. Неприятно конечно, но глаза не слезятся и на этом спасибо. То тут, то там на скамейках вдоль стен и под ними валялись разномастные вещи: ботинки, кроссовки, штаны, рюкзаки, кофты. На крючках повисли куртки. Изредка встречались большие банные полотенца. Все это было похоже на все тот же секонд хенд, где все навалено в кучу, и вот ты роешься, в поисках неизвестно чего. Через небольшое оконце, под самым потолком, в подвалоподобное помещение пробивался яркий солнечный свет, осветивший парящую в воздухе пыль. В углу, напротив душевой, я отыскал свободное место, быстро переоделся и выскочил в зал, скользя носками по мягкому полу, застеленному матами. — Юзбашья́нц. — Есть! — Извините за опоздание! — громко и четко выстрелил я. — Можно войти? Тренер оглянулся. — Кем будешь? — спокойно уточнил он. — Конюхов. Все стояли в абсолютной тишине, уставившись на меня. Только эхо бродило по залу. — Конюхов. Конюхов, Ко… Ага! — протянул он: — Пятьдесят отжиманий. — Почему пятьдесят? — удивился я. — Всегда же пятнадцать было? — За опоздание? Да. Пятнадцать, — усмехнулся тренер. — Но еще по десяточке за три твоих прогула. И пятерочка, за то что не поехал с нами на соревнования. — А что я там забыл? — усмехнулся я. — Я же ничего не умею. — Но это уже мне решать, умеешь ты или нет, — строго, едва слышно произнес он, тем самым, словно говоря: “На этом разговор окончен.” — Мог бы поехать в качестве группы поддержки, а там бы я тебя, может быть, с кем-нибудь бы и поставил. Я неуважительно усмехнулся, но Валерий Владимирович словно не заметил этого и продолжил с той же строгой интонацией: — И того. Три раза по десяточке, пятнадцать, да пятерочка — пятьдесят. — Я только двадцать могу. — Никаких проблем, — улыбнулся он. — Двадцать сейчас, а сорок в конце. Может хоть после этого ты перестанешь пропускать тренировки по неуважительной причине. — Откуда сорок? — возмутился я. — А это, чтобы ты лишних вопросов не задавал, — и громко добавил: — Встать в конце строя. Ровно через два часа, пока мой кряхтеж разлетался по залу, плеск воды затих, раздевалка постепенно пустела, заснув в собственной тишине. Кто-то подходил попрощаться, тем самым подтрунивая меня, но я благополучно слал всех нахер. В конечном итоге, суммарно, отжавшись семьдесят раз, так как Дед решил что шестьдесят — это даже для пятиклассника мало, я, обливаясь потом, с неразгибающимися руками, поплелся переодеваться, ненавидя все на свете. Но был перехвачен тренером на выходе из зала. — Живой? — уточнил он как-то по отцовски, слегка улыбнувшись. — Как видите, — недовольно пробурчал я, задыхаясь. — До дома то хоть дойдешь или может еще на одну тренировку останешься, а я тебя потом на машине довезу? — уточнил он, но по лицу было видно, что тот уже заранее знал ответ. — Ни за что, — фыркнул я. — Если не дойду, я доползу, но больше я к вам не приду! Верните мне мою справку. — Ха-ха, — эхом пробежало по залу. — Справку он захотел. Придешь как миленький. — Не надейтесь, — оскалился я. В этот момент, не знаю зачем, Валерий Владимирович осмотрел меня с ног до головы, всмотрелся в глаза и слегка сжав пальцами плечо, строго произнес почти шепотом: — Вот что я тебе скажу, — начал он прямо. — Я не ругаться с тобой хочу, а дружить. Ты парень умный, хотя и прикидываешься дураком. Я бросил на него злобный взгляд. А он все продолжал, не думая останавливаться: — Когда ты впервые пришел записываться, я увидел затюканного цыпленка, но в этом цыпленке было что-то странное, потому что много я за жизнь таких цыплят видел, и они были совершенно другие. И я долго не мог понять, что в тебе есть такого, чего нет в других. И знаешь что? — он улыбнулся. Я молчал. — Ты не застенчивый, маленький мальчик, — посмурнел он. — Ты только хочешь, чтобы все вокруг тебя таким считали, а на самом же деле, ты упрямый, самодовольный, гордый орел. — И что? — перебил его я, крепко сжав зубы после. — А то, — перешел он на шепот, сильнее сдавив мое плечо. — Что, если ты научишься управлять всеми этими качествами, и направишь их в нужное русло, то ты далеко сможешь пойти. По головам пойдешь, и в конечном итоге, во всем будешь добиваться успеха, за какое дело ты бы не взялся. Я молчал. — Ладно, — улыбнулся он, похлопав меня по лопатке. — Иди мойся. Жду во вторник на тренировку. Не опаздывать. — Хер я сюда больше приду, — прошептал я себе, толкая дверь раздевалки, но тут же заметил Заику и вздрогнул. — Че сидишь? — рыкнул я на него. Он сидел на лавке прямо напротив моих вещей, обернувшись белым полотенцем с красными и желтыми полосками. В руках теребил мочалку. Вопрос проигнорировал, уставившись в пол. Я переодевался, стоя к нему спиной. Заика шмыгнул, несколько раз вздохнул и начал: — А-а-а ты в-в-в… — вздохнул он еще раз. — Душ не п-по-по-пойдешь? — Нет. — Но-но-но м-ма-ма-мамочка говорит, что п-по-п-по… — Суслик! — прикрикнул я, оборвав его на полуслове: — Я тебе это еще в прошлый раз говорил: вы с матерью домой на машине едете, а я пешком иду. — М-мы-мы можем т-те-те-тебя п-по-по-подвести, — промямлил он. — Сам дойду. Он молча встал, совсем близко прошаркал тапочками по кафельному полу, еще советского производства, и исчез за полупрозрачными, резиновыми завесами, которые, например, вешают в холодильнике в больших супермаркетах. К счастью, когда я уходил, Суслик еще плескался, так что мне удалось незаметно ускользнуть, не попав в неловкое положение, так как он, в виду какой-то собственной странности, вообще не стеснялся, и выходил прям так. Но не тут-то было. Не успел я дойти до перекрестка, как мне звонит его мать и просит, чтобы Суслик посидел у меня дома, а то она видите ли не успевает из Самары приехать. В пробке стоит. А я ей сдуру и говорю: — Ошиблись номером. Стасика здесь нет. — Как это нет? — весело, протараторила она: — Ты же Вася? — Да. — С тобой на борьбу мальчик такой ходит. Черненький. Заикающийся. — Ну, да… — протянул я. — Это сыночек мой: Стасик, — громко затараторила она на одном дыхании. — Можно он у тебя посидит. Я его совсем скоренько заберу. Вот уже к мосту подъезжаю (от моста, до города ехать минут двадцать, а с учетом того, что мамаша стоит в пробке, “сыночку” она заберет не раньше чем минут через сорок). — Су… Стасик значит! — воскликнул я, недовольно улыбаясь: — А Стасика не может забрать кто-то другой? — Дедушка может, — подтвердила она, как-то умоляюще. — Но он уже старенький. С палочкой ходит. От кольца не дойдет. — Я уже ушел, — попытался я свести диалог на нет. — Васенька! Миленький! — молила мамаша. — Вернись пожалуйста. Миленький! Буду очень тебе признательна. Я остановился, недовольно выдохнул и пошел в обратную сторону. — Ладно, — так же недовольно завершил я. — Скажите ему, что я его на улице жду. — Василий! — залепетала та. — Вы мой спаситель! Буду по гроб жизни вам признательна! Минут через пять, радостный Стасик, будто козленок, вылетел на крыльцо, улыбчиво пялясь мне в глаза. — Пошли. Стасик, — буркнул я ему. Суслик послушно плелся за мной, но не успел я сделать и десяток шагов, как тот окликну, остановившись. — Че тебе? — злобно фыркнул я на развороте. Он встал “ноги вместе” и как регулировщик указывал вправа. — Нам т-ту-ту-туда? — С хера ли? — возмутился я. — Туда — это не в ту сторону. Я в Простоквашке живу, вообще-т. — Т-т-там ост-ост-остановка, — проговорил он по слогам, далеко не с первого раза. — Не-е. Мы пешком, — грустно улыбнулся я. — П-по-по-почему? Д-да-да-далеко же? — У меня ни копейки. Пошли, — сурово сказал я, потащив Стасика за рукав пуховика, но тот упирался. — Суслик! Ты пешком вообще чтоль не ходишь? Пошли говорю. Той же рукой, за рукав которой я его тащил, он достал из кармана сотку. — Не-не-не тя-тя-тяни. Я п-пл-плачу. Вдвоем мы быстро дошли до остановки возле четырнадцатой школы (которая теперь ТЦ “Центральный”), и там я впихнул Суслик-Стасика в двенадцатую газельку, усадив напротив себя, возле окна. Полупустая газелька тронулась. — Мы м-мо-мо-можем п-по-поменяться? — прошептал он. — Зачем? — З-за-задом. М-ме-меня у-ука-ука… — Ладно, — рыкнул я, пересев. И в этот момент я увидел мою бывшую одноклассницу — Дашку, с которой сидел за одной партой, и которую родители перевели в гимназию сразу после четвертого класса. Я только мгновение назад сидел рядом с ней и даже не заметил, а она смотрела в запотевшее стекло и скромно улыбалась. — Дарья Александровна, — чуть слышно позвал ее я, сползая с кресла так, чтобы наши колени коснулись. Она сдавила губы, сдерживая улыбку, одним движением ладони нарисовав в воздухе радугу, тем самым говоря: “Привет.” — Твой бойфренд, — усмехнулась она, косясь на Суслика. — Ага, — состроил я недовольную гримасу. — Френдбой. — Сладкоежка… — улыбнулась она, аккуратно рассмотрев Суслика искоса. — Я вот что хотел, — начал я чуть слышно, опираясь локтями на колени, тем самым, придвигаясь ближе: — К вам после девятого можно перейти? Дашка удивилась, поджав шею, так что показался еле заметный второй подбородок. — Ты в гимназию перейти хочешь? Я кивнул. — Идем! Лучше переходи сейчас, пока в восьмом! После девятого сложно. Скорее всего надо будет вступительные сдать. — Я завалю, — меланхолично вздохнул я, отвернувшись в окно. — Вот и я о том же. Переходи сейчас! — оживилась она. — Ты, скорее всего, к нам в класс попадешь. А если нет, я класуху попрошу, и она тебя возьмет. — Да ну… Бред какой-то. — Почему сразу бред! — нахмурила она брови. — За тебя, конечно, никто драться не будет… — А жаль, — перебил ее я, усмехаясь. — А жаль, — подтвердила она: — Но тебя возьмут. Ты же, тип, сирота. — Сирота! — взвизгнул Стасик на всю газельку, даже, собака такая, не заикнувшись. Пассажиры укоризненно посмотрели на нас. — Тихо ты! — пристыдил его я. — Тебя мамочка не учила, что подслушивать нехорошо. Он обижено отвернул голову. — В ежовых рукавицах держишь, — усмехнулась Дашка. — Еще в к-ка-каких, — промямлил тот, обидевшись. — Хватит подслушивать! Даша нагнулась, рукой коснувшись моего колена. — Скажи Василисе, чтобы она сходила в гимназию и все узнала. Заодно и заявление напишет. Она ж у тебя боевая. Даже если скажут: “Нет”, она тогда всех… — Вскроет, — перебил ее я. — Правда, она сейчас в Мск. Приедет только на НГ, может быть. После сессии. — М-да… Обидно, — выдохнула Дашка. — Но в любом случае. Я узнаю и тебе напишу. Ты есть у меня в друзьях? Газелька импульсивными рывками скакала по солнечному городу, а я сидел у окна, стараясь не смотреть в сторону Суслика, иногда чувствуя на себе его взгляд. Он, как и всегда, был погружен в себя, хотя и взаимодействовал с внешним миром. Его пальцы нервно постукивали по колену, отбивая неизвестный мне ритм, а взгляд блуждал где-то в невесомости. Мне становилось неловко, случайно встретясь с ним взглядом. Каждый раз, он как будто хотел что-то сказать, но не решался. Он как будто бы маленький ребенок, в теле здорового пацана, которому очень сильно нужна чья-то помощь. Не то что бы я не хотел ему помочь, но… Все это как-то ненормально. И почему именно я? Мы же даже не друзья. Просто ходим на одну секцию борьбы. Ни разу не общались. Да и по сути. Я туда и не хожу. И вот теперь, по воле его мамаши, я должен торчать с ним у себя дома, неизвестно сколько. Может она его вообще в девять часов вечера заберет. Или завтра утром. Я то, в чем провинился? — Стас, — окликнул его я. Газелька остановилась возле НПЗ. — Все нормально? — Да, — кивнул он, не отрывая взгляд от входящих. Мне показалось, что его вот-вот может стошнить, но, видимо, только показалось. Дашка скорчила рожу, тем самым говоря: “Как это мило…” Больше я не стал ничего спрашивать, обиженно отвернувшись. Мне казалось, что он понял обо мне достаточно и больше не заинтересован в общении, но я, неизвестно почему, в глубине души с нетерпением ждал хоть какой-нибудь незрелой глупости, выплюнутой из мягкого мозга. Меня, словно, тянуло к нему, но я неосознанно сопротивлялся. Но все же он начал первым, не успели мы отойти от остановки. — У тебя д-до-до-дома есть к-ко-ко-кошка? — вдруг спросил он, нагнав меня. — Нет, — отрезал я сухо. — А у тебя? — У дь-дя-дя-дяди есть. Много разных жи-жи-животных. Я кивнул, не зная, что сказать. Суслик снова замолчал, и я, с одной стороны, почувствовал облегчение, но с другой: внутри стало так приятно, словно я только что посмотрел какой-то очень долгожданный фильм. Или Василиса приехала. Что-то в этом роде. С тех пор, как мы вышли из маршрутки, он шел за мной как тень. Его шаги были какими-то неуверенными, но он старался не отставать, изредка пробегаясь. Я шел гораздо быстрее обычного, надеясь что нам на пути никто не встретится, дабы избежать лишних, неудобных вопросов. — Ты быстро ходишь, — сказал он, подойдя к моему подъезду, запыхавшись. — Заходи быстрее, — пробормотал я, открыв дверь. Дома я сразу, не разуваясь, направился на кухню, чтобы поставить эмалированный стакан на плиту. Суслик повесил куртку в коридоре и хотел было разуться, но передумал. — А у у у тебя есть т-та-тапочки, — раздался его голос из коридора. — Не разувайся. — Но-но-но так н-не-нельзя! — Можно, — добродушно усмехнулся я. — Я потом уберу. Суслик сел на табуретку и начал рассматривать свои руки, как будто они были самым интересным, что он видел в своей жизни, выбирая, какой же заусенец ему оторвать. — Чай будешь? — чисто формально спросил я. — Да, — скромно ответил он. — С с с-с-сахаром. Я налил ему чай, поставил стакан на стол, а сам сел на маленький пуфик, прячущийся возле холодильника. Пустая коробка, закинутая в мусорку, произвела на него какое-то странное впечатление. Но он промолчал, взял чашку и осторожно, сложив губы дудочкой, подул на нее, и сделал глоток. — У тебя так т-ти-тихо, — прошептал он. — Угу, — промычал я, не отрываясь от экрана телефона. Он замолчал, изредка хлебая чай, но я машинально навострил уши. — А ты з-зна-зна-знаешь, как де-де-делают га-га-газельки? — осторожно спросил он, заинтересованно разглядывая меня с ног до головы. Я поднял взгляд. — Чего? — Га-га-газельки. Как их де-де-делают, — улыбнулся он, показав передние зубы. — Ну… на заводе, наверное, — ответил я, чувствуя, как внутри меня начинает расти раздражение. Суслик кивнул, как будто это и был ответ на поставленный вопрос. Самое важное знание в мире. — Я смо-смо-смотрел, что их де-де-делают из ме-ме-мет-металла. П-п-пре-пре-прессуют. И п-по-по-том красят. — Да, наверное, — пробормотал я, снова уткнувшись в телефон. Он продолжал говорить что-то про наземный транспорт, но я уже не слушал. Та нить заинтересованности, безвозвратно сгорела в потоке его заикающегося бубнежа. Мне просто хотелось, чтобы все это побыстрее закончилось. Когда раздался звонок в дверь, я почувствовал некого рода облегчение. Это была его мамаша. Она улыбнулась мне и поблагодарила за то, что я посидел с ее сыночкой. Даже попыталась обнять меня в знак благодарности, но тут же поняла, что этого делать не стоит, смущенно всмотревшись мне в глаза, молча кивнула. — Стасик! Сыночек! Мама приехала, — пропела она. — Мамочка! — Сыночек моя… Все хорошо у вас сложилось? — Да, — ответил я. — Чай пили. — В-вку-вку-кусный… — протянул он. Стасик вышел, поправил куртку и направился к лифту. Перед самыми дверьми он обернулся и энергично помахал мне рукой. — Пока, — тихо прошептал я, и кивнул. — Василий! Вы мой герой! — затараторила мамаша, тряся меня за руку. — Если бы не вы, не знаю, что бы я без вас делала. — Не за что, — ответил я, вежливо пытаясь вытянуть руку, но из этого ничего не вышло. — Буду должна! Иначе нельзя. Я усмехнулся. Когда дверь наконец-то закрылась, я смог вздохнуть с облегчением. Все, можно снова жить прежней жизнью, в абсолютном одиночестве, не боясь быть опозоренным. Подцепив вилкой последнюю вареную сардельку, плавающую в маленькой кастрюльке, на плите, я побрел в свою комнату, разделся и увидел две пустые чашки, забытые мной на столе, еще вчера. Забытые чашки стояли так одиноко. Так одиноко, что мне стало немного… не по себе. И тут я вспомнил. Суслик всегда первым пытался начать разговор, то спрашивая, пойду ли я в душ, то предлагая вместе встать в пару, когда отдавалась команда “распределиться по два”. Всегда пытался как-то наладить контакт. А я что? Я просто отмахивался, выдумывая отговорки. Ты думаешь мне в кайф липким, потным и вонючим идти домой? Нет мне не в кайф. Но что я сделаю? Я приземлился на тахту и задумался. Да, он странный. Но что он делает плохого? Просто хочет дружить. А это разве плохо? Ничего плохого он не делает. И это факт. Просто он другой. Как и все другие. Нет на земле одинаковых людей. Даже близнецы разные. Просто он другой. И, может, это я веду себя как-то… Как-то не так? Я включил ноут, чтобы отвлечься, но мысли все равно возвращались снова и снова, мешая мне сконцентрироваться на игре. Он всегда первым говорит, первым улыбается, первым пытается найти пути соприкосновения. А я? Что я? Я даже не пытаюсь. Может попробовать помыться после борьбы? Это же, вроде как, не бассейн. Все другое. Может, в следующий раз я попробую быть другим? Хотя бы на несколько минут. Что мне мешает? Я вздохнул. Положил вилку на стол, где все еще стояли две пустые чашки. В конечном итоге, я все-таки убрал их, но чувство, то странное чувство, что сегодня я бы мог поступить иначе, осталось со мной, поселившись в сердце. Возможно, я и не такой как все. Возможно я другой. Но в этом и есть моя особенность. И, может, это я должен научиться быть чуточку добрее? В конце концов. Мне просто очень одиноко. И сейчас я заплачу. И мне не стыдно!!! И я заплакал. Сегодня понедельник. Двадцать второе октября. Прихожу я, значит, домой после школы, и только вышел я из лифта, как соседка напротив выглядывает, и подзывает к себе. Я то решил, может случилось что. Или помочь чем надо. А она мне вручает два больших пакета продуктов. Я то подумал, Василиса через кого-то передала. Типо на день рождение, подарок. Такой. Как всегда. А она: “Нет. Женщина принесла, которая с мальченком от тебя уходила”.

22.X.2018.

С днем рождения меня!

P.s: Кофе в пакете не оказалось.

III

— Привет. Василиса внимательно рассматривала меня, уставшим, не выспавшимся взглядом. Белые проводки наушников качались. Поезд мчался по тоннелю даль. — Что-то случилось, — сквозь сдавленный шум, спросила она. Я молчал. — Но я же вижу, что, что-то случилось, — ласково выудивала она. И тут я не выдержал. Шар, надувающийся глубоко внутри, лопнул, выдавив истерику из недр души. — Вася! Забери меня… отсюда. Я больше не могу уже, — простонал я в надрыв. Слезы ручьями лились из глаз. Нос болезненно зажало струбцинами. Дышать было невозможно. — Лапулечка моя. Маленький. Почему ты плачешь? — Я больше не могу, не могу, не могу-у-у… Василиса сглотнула. Каждый раз, когда она старалась не заплакать, что-то сдавливало сухое горло, и она глотала, и глотала, но чаще всего ей так и не удавалось сдержать все внутри. — Маленький мой. Я в метро. Не плачь, пожалуйста. А то я тоже… — она не выдержала и, подняв голову, беззвучно заплакала в кулак. Полный боли взгляд устремился куда то в сторону, не цепляя ничего вокруг. Два бедных одиноких ребенка рыдали в этот момент, мечтая обняться, и не имея возможности сделать это. Василиса безумно скучала. Ей действительно тяжело. Но еще сложнее всего — мне. Ведь что я могу в четырнадцать лет? Даже паспорт без нее получить не могу. А она скучает. Целая тысяча километров разделяет нас. Если бы даже я, обезумев от одиночества, решился дойти пешком, все равно бы не дошел. Месяц бы шел. Так бы и замерз где-нибудь в сугробе. — Так. Ладно. — рассудила она. — Поплакали и хватит. Что стряслось? Рассказывай. — Не-не-не могу, — всхлипнул я. — Почему? — Просто не могу! — взвизгнул я, зарыдав снова. Василиса молча смотрела на то, как я плачу, не проронив ни слова, ни слезинки. Лицо было каким-то необычным. Не свойственным ей. Каким-то странно-серьезным. Даже злым. — В школе травят? — Нет, — отрезал я хлюпая носом. — Нигде меня не травят. — Тогда почему ты плачешь? — Я больше не могу! Потому что. — Лапочка моя, — шептала она. — Котик. Я тебя понимаю, но что же мне нужно сделать, чтобы помочь тебе? — Забери меня! — взвизгнул я как маленький, упрямый ребенок. — Котеночек… — Нет! — оборвал я ее на полуслове. — Не хочу! Я так больше не могу! Василиса недолго молчала, смотря куда-то в сторону, пока поезд стоял на станции. Возможно, стараясь не заплакать снова, а возможно, просто ожидая, пока вагон вновь наполниться шумом. — Скажи мне пожалуйста, — осторожно начала она. — Вот представь, что я супермен. Спасаю человечество от всего насвете. Гуманоиды пытаются захватить землю, и Вася тут, как тут. Слон наступил на колючку, а Вася тут, как тут. У кого-то засорился унитаз: супер Вася спешит на помощь. Я молчал утер мокрое лицо краешком рукава. — Но как мне помочь тебе, если ты молчишь и ничего не рассказываешь? Как мне узнать, от чего тебя нужно спасти? В этот момент я неожиданно заметил коробок спичек, словно его никогда и не было, хотя я сам же поставил его на это место, на подоконнике. Тот самый, что появился неизвестно откуда, когда я вышел из бассейна. Самый обычный коробок-подкидыш. Я даже померил. Не спрашивай зачем. Длина: пять сантиметров. Шириной почти четыре. А высотой: около двух. Как говорит гугл, спичек в нем должно быть в пределах 37-60 штук. Не знаю, откуда такая цифра взялась, но в моем всего тридцать три.. — Ты меня вообще не слушаешь? — Видимо нет, — задыхаясь, врезал я. — Я так и поняла. Зачем я ей вообще позвонил? Чтобы что? Ведь я даже не хочу уезжать отсюда. Я просто хочу исчезнуть. Как будто меня никогда и не существовало. Никогда не было. Словно я и не родился. И тут я вспомнил Арю, и снова заплакал, не в силах сдержать все то, что копилось внутри. — Тебя когда-нибудь дразнили! — цедил я сквозь некого рода истерику. — Никогда, — спокойно ответила она, явно ожидая услышать что-то подобное. — А тебя? — Всегда, — сухо ответил я. — Поэтому ты хочешь уехать? Я не отвечал, захлебываясь собственным поносом всего того, что копил месяцами. Голова, словно на пружинке, бессмысленно моталась из стороны в сторону, отрицая действительность. Василиса заплакала вновь, но на этот раз не сдерживаясь. Слезы текли по ее пустынным, бледным щекам, оставляя мокрые следы. Мое сердце сжималось от невыносимой боли, но внутри было пусто, как будто никогда и ничего, и не существовало. Слезы. Она не пыталась остановить их, не прикрывала лицо руками, а просто сидела, покачиваясь, чувствуя, как вся ее душа выливается наружу. В это бессердечное море, безграничной тоски. Все вокруг притихло. Словно испарилось. Только тиканье тарелки-часов, которых я притащил из ее комнаты, нарушало тишину, словно отсчитывая последние минуты прошлого. Я думаю, Вася понимала, что ничего уже не вернуть, что все то, что было неприкосновенно, ушло в небытие. Но в этой боли было нечто новое. Нечто такое, странное. Странная освобождающая сила, будто слезы способны смыть прошлое, которое она долго несла на своих плечах. Она прижала сумку ближе, обняла ее и тихо прошептала, придвинув микрофон наушников к самым губам. — Все? Я отрицательно качнул головой. Но это был не я. Словно я — марионетка, управляемая невидимыми нитями, несуществующего кукловода. — Расскажешь? — Нет, — покачал я головой снова, шмыгнув носом. Василиса вдруг, ни с того, ни с сего, решила обсудить что-то другое, чтобы хотя бы чуть-чуть перевести дух. Но как всегда угодила в самую трясину, нырнув туда с головой. — Сегодня Анастасия Викторовна звонила. Спрашивает, что ты надумал. — Она позавчера ко мне в школу приходила, — выдавил я, едва проглотив истерику. — Уговаривала в бальные вернуться. — Ну и что ты надумал? — строго переспросила она. Я дышал, стараясь не заплакать. — Я… В бальные… Не вернусь, — членораздельно процедил я сквозь зубы, стараясь не разреветься снова. — Из-за Арины? — Нет! Старинные часы с кукушкой, дремавшие в кабинете директора, пробили два часа дня, символизируя начало конца, ненавистной мною среды. До окончания каторги оставалось менее сорока минут, и весь класс невольно расслабился, в предвкушении безотлагательной свободы. Временами казалось, устали не только мы, но и мебель, и стены, да даже воздух, с нетерпением ожидая заветного сигнала на низком старте. Некоторые индивиды с большим трудом пытались не заснуть, развлекая себя и соседей всеми возможными способами. Хотя я точно знаю, что почти все они последний раз были дома утром вторника, так как после школы всей толпой пошли на вписку. Средь недели (правда, возможно это было чье-то день рождения, что в целом, одно и то же). В общем, на сон времени не осталось, и те держались, как могли. Небольшая группа людей, с нескрываемым восторгом, наблюдала за всем происходящим, и некоторые из них изредка пытались принять участие в этом “празднике жизни”. Кто-то смотрел в пустоту, желая раствориться в пространстве, практикуя заклинание невидимости. Единицы активно участвовали в деятельности урока. Но а я. Как и всегда. В полнейшем безразличие к происходящему, просто ожидал, когда все это наконец-то закончится, и я, со спокойной душой, смогу, хотя бы на ночь, расстаться с этим злосчастным местом. Вся школа, словно энергетический вампир, наслаждалась этой квашней, даже не пытаясь ей сопротивляться. И скорее всего каждый работник этой системы. Системы по штамповке рабов и обслуживающего персонала. Был полностью с ней солидарен и считал ее частью образовательного процесса. Звонок, словно стартовый пистолет, сорвал заведенный механизм, троекратно возросшего чувства свободы, разбудив вымирающие души. Гомон разнесся в холодных коридорах. Поток тел хлынул к выходу из класса, но путь им был прегражден нашей классухой, подобно атомному ледоколу, вальяжно вошедшей в толпу. По выражению лица ее, всем моментально стало понятно, что сегодня она уйдет домой в прекрасном расположении духа. Увидев это фантастическое существо, биологичка с невероятной скоростью схватила все свои пожитки, и даже не попытавшись хоть как-нибудь облегчить нашу участь, с надменной мордой скрылась восвояси. Классуха, все так же вальяжно, проплыла к учительскому столу, тем самым все более и более подчеркивая свою надменность, уперлась пальцами в столешницу, убрав свободную руку за спину, и, прищурившись, оглядела притихшие головы, в поиске всех отсутствующих. Увидев это выражение лица, каждый вспомнил, кто он по жизни, и больше не смел двинуться с места. Она злобно улыбнулась, несколько раз пробежала класс взглядом, пытаясь кого-то отыскать в толпе, но так и не найдя, за кого можно зацепится, начала орать так, что ни в сказке сказать, ни пером описать: — Вот скажите мне пожалуйста! — выдержав недолгую паузу, продолжила она: — Вы дебилы? Это целиком и полностью риторический вопрос, не требовавший ответа, потому что она и так все прекрасно для себя решила. Специально создав паузу, наслаждаясь моментом, и продолжая искать за кого можно зацепиться, она продолжила: — Вот вы дебилы или нет? Я с кем разговариваю! Че молчите! Одна из одноклассниц, самая лучшая ее "шестерка", не выдержала (или специально подлила масло в огонь, и была очень этому рада): — Да, мы дебилы! А по нам разве не видно? — наслаждаясь собственной остроумностью, выкрикнула она, посмотрев на человека, ненавидящего ее больше всего на свете. Классуха будто специально ожидая нужной реплики, словно по договоренности, сощурила глаза и продолжила: — Спасибо большое за честность! Обычно, даже с этим вы не в состоянии справиться! Все молчали, с нетерпением ожидая скорейшего освобождения. Смерть шестерки казалась все более и более реальной. Кто-то бубнел в коридоре. — Какого хера! Я! Только в конце дня. Узнаю! Что оказывается! Сегодня на уроках отсутствовало. Целых! Шесть! Человек!? — продолжала, переведя дыхание: — И при этом! Ни одна сволочь! Не додумалась. Сообщить. Мне. Об. Этом! Вороны переговаривались за окном, словно смеясь над нашей никчемностью, обещая разнести по секрету, всему свету, окончательно опустив нас на дно. — У вас совсем мозг атрофировался от ваших телефонов? Почему я! Из-за вас. Дебилов! Должна краснеть перед директором!? Она закашлялась, но быстро продолжила: — А потом вы мне говорите: “С какого, такого, спрашивается, мы должны приходить в субботу, если у нас выходной?” — А вот с такого, такого. Чтобы башкой лучше думали! Ее лицо стало красным, а глаза светились от злости. Возможно таким странным способом, она продлевает себе жизнь, но моложе, почему-то, не становится. — Так откуда мы можем знать, где они, если вы сами сказали, что мы дебилы? — выкрикнул один очумелец, очевидно не понимая, что за подобное ему грозит расстрел. Синее пламя полыхнула в глазах классухи. Ноздри расширились, пылесося воздух. — Во-первых! Это был риторический вопрос. Знаешь? Это вопрос, который не требует ответа! Но раз вы решили на него ответить, то я не в силах вам препятствовать, — ласково, усмехнулась она. — А во-вторых! Пожалуйста. Закрой своё хлебало! И не открывай его до экзаменов!Хорошо? Спасибо. — И. Наконец. Третье! Я тебя в несколько раз старше! И какое ты имеешь право мне хамить! Пойдешь сейчас к замдиректору, и будешь там ей высказывать свою точку зрения! Если тебе конечно смелости хватит! Потому что тут. Твое мнение. Никого не интересует! А к твоим косякам. Мы позже вернемся! — проорала она на одном дыхании. Немного отдышавшись, и набрав побольше воздуха, она продолжила в том же тембре: — Как мне вам доверять что-то серьезное. Если вы. Даже. Нормально посчитаться не можете! И сказать мне! Кто есть! А кого нет? Мне что? Каждое утро к вам приходить и считать как маленьких? Вы уже взрослые люди! У некоторых из вас уже дети есть! — в этот момент она отклонилась в сторону, чтобы лучше видеть одного человечка на предпоследней парте, третьего ряда, и продолжила: — Да! Витя? Класс загудел. — А что я то сразу? Нет у меня никаких детей! — прокричал Виктор, забегав глазами по классу, но так и не определившись, кому он первому сломает лицо, за пущенный слушок. — Так!.. Тихо всем! — еще громче заорала классный руководитель: — Буду я ещё гавкать тут, как собака! Как матами крыть учителей и смотреть порно на уроках, так вы взрослые! А как посчитаться нормально. Так вы малые дети! А я потом бегаю по отделениям полиции, учителям, родителям и уговариваю всех, как заевшая пластинка, — она перешла на сюсюканье: — "Марья Ивановна, но он не специально вас на мужской детородный орган послал, просто случайно вырвалось”. — Или, — поперхнувшись, продолжила она: — "Но он же не специально человека избил. Да и не бил он его вовсе. Просто мимо проходил! У него сегодня просто очень сложный день. Не ставьте его на учёт, пожалуйста! У его бабушки больное сердце!” — Да, Широков! — всё так же продолжая орать, обратилась она к полноватому, огромному парню, сидящему за второй партой (его туда посадили по множеству причин: по просьбе родителей, из-за плохой успеваемости, чтобы он хорошо был виден учителю. Но, а весь ряд за ним. Что такое весь ряд? Каких-то три — четыре человека? Да кому они нужны? Впрочем как всегда). — А чё я то сразу. Что вам людей в классе мало? — отозвался Коля басом, опустив глаза в пол, тем самым став похожим на огромного хряка. — А чё я то сразу… — передразнила классуха, — Вот вы так всегда! Как в компании перед девками выпендриваться, так вы крутые! А как за руку схватишь так: "А чё я то сразу". Только языком чесать и можете, а как сделать что-то хорошее… За много лет нелюбимой работы школьным физруком, она научилась грамотно обходить "острые углы" и увиливать от неудобных вопросов. Ну и конечно же безостановочно орать, при этом не сбавляя громкости. Этому у нее стоило поучиться, но боюсь шанс, получить увечья, намного выше. Чем желаемый опыт. — Так! К вашим косякам мы вернемся позже! У нас еще много времени… В классе послышался возглас из разряда: "Да бля," что спровоцировало новую волну ультразвука, но спустя непродолжительное время, она все же опомнилась: — Так. Ладно. Сейчас главный вопрос: где эти чертовы шесть человек. И вообще… кто отсутствует? — наконец-то заняв место за учительским столом и отключив рупор, спросила она. По всей видимости ее ногам стало тяжело держать такую массу "энергичности". Классуха открыла журнал, попутно посмотрев отметки за сегодня, и как в старые добрые, начала проверять присутствующих по списку. Озвучив весь список, она всё-таки вычислила "потеряшек". — Где Виолетта, вас спрашиваю! Она, кстати, так и не смыла ту гадость с волос? — начала она, скорчив гримасу похожую на отвращение, но больше напоминающую гоблина, — А Демид где! По такому же принципу, классуха перечислила оставшихся четырех человек, называя их "особенности”. — Их вообще кто-нибудь видел? Вчера? Сегодня? В новостях? Во время паузы, созданной ей, человеки начали активно отыскивать информацию, попутно приглядываясь и еле слышно возмущаясь, дабы не получить новую порцию "ультразвука". Я, будучи не заинтересованным во всем этом, лег на парту, разглядывая ворон, прыгающих за окном по веткам. — Балетка, — позвала меня одна из одноклассниц, — Это твои кореша, вот ты и решай. Долго мы тут из-за тебя сидеть будем? — С хера ли это мои кореша? — возмутился я, не поднимая головы и не смотря на говорившую. — Так ты же с ними сидишь постоянно! — добавил кто-то. — И че? — все стоял я на своем. — Кстати! — врезала классуха: — На счет балеток! Корзинок! Компьютеров! Велосипедов. Я уж не берусь цитировать, как вы еще друг-друга называете. Я когда узнала, у меня чуть все оставшиеся волосы не поседели. Это ужас! Класс захихикал. — А что такое? — недоумевал наш староста, улыбаясь. — Что такое? — разгонялась классуха, но старалась говорить тише: — Я так понимаю, на вашем молодежном сленге, дразнить человека пидарасом — в порядке вещей? Я правильно понимаю? Все молчали. — К вашему сведению, пидарас — это очень грубое и оскорбительное выражение, которое изначально связано с голубыми. И использовать его, в отношении любого человека недопустимо! Оно ранит человека, даже если кажется шуткой. Это банальное неуважение! Поэтому я запрещаю вам придумывать друг-другу какие-либо прозвища, обозначения и кликухи. Клички есть только у собак. Вам я запрещаю! Это понятно? Класс неодобрительно простонал. Некоторые косились на меня, но мне было абсолютно плевать. И на взгляды. И на клички. Пусть называют как хотят. Этим тварям уже ничем не помочь. И жизнь их наказала. Но было четкое ощущение, что тут не обошлось без Васькиной, легкой на щедрую раздачу пиздюлей, руки. — Конюхов! — выкрикнула классуха, заставив меня поднять голову с парты. — Анастасия Викторовна ждет тебя сегодня в 18:00. — Я не пойду, — коротко ответил я, уложив голову на прежнее место. Все тело страдало сильнейшей крепатурой. — Я не спрашиваю, идешь ты или нет. Тебя ждут в 18:00. Ты меня услышал? — Кто такая Анастасия Викторовна? — прошептал кто-то. — Я не пойду. — Ты меня услышал! — выкрикнула она. — Услышал. — Это кто? — спросил одноклассник, сидящий на соседнем ряду, слегка наклонившись в мою сторону. Я покачал головой и отвернулся, но в этот момент мне стало так обидно. Так обидно, что я даже описать этого не могу. Это как, что-то тяжелое, что давит на тебя. И ты не в силах избавиться от этого. Вот почему. Скажи мне. Что за блядство, навязывать мне то, от чего я всеми силами стараюсь избавиться? “Ты обязательно должен стать кем-то”: говорит мне человек, который является никем. “Ты обязательно должен сделать то-то”: говорит мне человек, не сделавший ничего. “Оправдай наши надежды, Васенька”. “Оправдай нашу никчемность, миленький”. А вы когда-нибудь задумывались о том, чего хочу я! А с Юпитера Питер свалился, Чтобы род ваш на мне обвалился! И никчемности вашей: стыда. Я тот камень, подняв на дороге, Буду бить свое кчемныя ноги, До кости размозжая года. Чтобы ваши забытые трупы, Потускневшие серые губы, И сощуры сухие глаза От стыда растворились в канаве! Навсегда позабыв, кто вам твари! Всю ту жизнь, что никчемно пропили, Ненавижу вас! Чтоб вы ни были! И вот. Крыльцо. Наконец-то я вышел из обстрела, совершенно живой и невредимый. Где-то в глубине души зародилась некая радость, но не такая, как бывает от чего-то долго ожидаемого, а так, словно ты только что просрался, не срав несколько дней. Прекрасное сравнение. Как я считаю. Но с другой стороны, а чего ты хочешь-то от меня? Какое настроение, такое и сравнение. Как хочу, так и верчу. Лишь бы было на чем вертеть. Морозец. Кончики ушей. Потому что, зачем мне шапка? Медленно скручиваются в трубочку. Вздох расправил слипшиеся легкие. В носу растет ледник, сжимая и без того тонюсенькую ткань, вот-вот готовясь порвать ее, заставив хлынуть поток кровяной реки. Я спрыгнул с крыльца, а куда иду, не знаю. Наслаждаясь чуть живыми, последними лучами солнца, в легком облаке молодой зимней стужи, я не совсем понимая, куда и зачем идти, направился в сторону центра, быстро пересекая несколько улиц-тоннелей бетонного муравейника, словно боясь опоздать. И вот пересек больницу, зачем-то идя к ДК. “Анастасия Викторовна ждет тебя в 18:00” — передразнил я. Она в ДК целыми днями тусуется, как будто там и живет, почему же тогда в шесть часов вечера, если сейчас у нее должна быть группа малышей? Вдруг я вспомнил термокружку. Эта термокружка, с крепко заваренным кофе, почти всегда стояла где-нибудь неподалеку в уголке так, чтобы руководилка в любую минуту могла присосаться, дабы восполнить нехватку кофеина в крови. — Кофе хочу, — прошептал я, выпустив полупрозрачное облако пара. И тут я вспомнил, как однажды на нижнем рынке, у какой-то бабулки купил стеклянную баночку. А в этой баночке — мелко молотое желудевое кофе. На вкус оно как цикорий. И кофеина в нем нет. Но и денег на нормальное кофе у меня как не было, так и нет, а вот где добыть первоклассных, крупных желудей, я знал. Вдруг, мне захотелось вернуться к тому старинному дубу, чтобы разглядеть его ветки под остатками солнечного света. Почему-то хотелось, чтобы та парочка, как и тогда, сидела на площадке вновь. А если нет, то и не так страшно. Все равно бы, мне было стыдно набирать желуди при них. Желудь — особенный. При сильном желании и небольших трудозатратах, можно заложить целую дубовую рощу. Было бы место. Вот представь. Ты берешь маленький орешек где-нибудь в парке, приносишь его на какую-нибудь лесную полянку, и там оставляешь. А он, всем нутром прочувствовав одиночество свободы, раскидывает свои кривые, ломаные ветви на всю округу, задушив хилые сосны. Пройдут столетия. Ничего не останется. Последний человек, который еще хоть что-то мог рассказать о тебе, исчезнет навсегда. А этот дуб так и будет недвижим, словно вечный памятник твоей нетленной души. Нырнув в круглый двор-колодец, все казалось каким-то не таким. Все было как-то не так. Как-то иначе. Дом, окутавший весь двор, казался новым, вернее по-другому. Как-то светлее. “Покрасили что-ль” — на мгновенье мелькнуло в голове, в то время, пока я, оглядываясь, брел в глубь колодца, где меня встречал тот дуб. Мой дуб. И ступив на то место, где я только недавно уворачивался от “бомбардировки”, все стало на свои места. Огромный, старинный дуб, который десятилетиями, а возможно и столетиями рос на этом месте, в то время когда вокруг него зарождался бетонно-кирпичный лес. Тот самый дуб, укрывающий от жары всех желающих своей огромной кроной, бывший приютом для многих птиц, прилетающих гнездиться на это место, страдающий от рук вандалов и электриков, которые ежегодно калечили его. Этот вековой дуб, ставший для меня чем-то большим, чем просто дерево, мертво лежал на озябшей земле, порубленный на куски. Его отрезанные ветви, с желтыми, словно приклеенными, остатками листьев, лежали неподвижно, не чувствуя легкого ветра. Многочисленные желуди, словно маленькие, осиротевшие детки, оплакивали отчую смерть, окружив мертвое тело. Солнце скрылось. Все вокруг оплакивало смерь великана. Я стоял как вкопанный, в полумраке, и не мог пошевелиться. Было такое чувство, словно кто-то вырвал мою душу и, втоптал ее ногами в грязь, вернув на прежнее место после. Больше ничего не существовало. Честно. Вот говорят, что мальчикам нельзя плакать. Они же будущие мужчины. А я реву по пустякам. Все чаще, в последнее время. Правда этого никто не видит. Я перед сном плачу. И мне так… легко… Но рядом с телом мертвой древесины, я не проронил ни слезинки. Хотя и было безумно обидно, но спустя мгновенье, я как-то быстро абстрагировался от всего этого, вроде оно меня и не касается. Да. Дерево мне жаль, но это всего-навсего деревяшка. И обратно его не приклеишь. Без какой-либо посторонней мысли, и даже не замечая проходящих мимо людей, которым я вполне возможно мог быть знаком, я раскрыл рюкзак и ссыпал первую горстку упитанных желудей, прямо на книги. Мне было все равно, что обо мне подумают. Я просто делал то, что хотел. Возможно, впервые в жизни. И тут, из ниоткуда явилась старая бабка. Древняя как этот мир. Беззубые десны смыкались во рту, делая ее черепахой. Сильно пригнувшись к земле, отдавая поклон неизвестно чему, она опиралась на простую, не окренную палку, молча разглядывая куски своего одногодки, изредка вслушиваясь в пыхтения, издаваемые мной. — Отче наш, Иже еси на небесах эту старую корягу спилили! Теперь в окошечко божье солнышко засветит, — произнесла бабка уходя. И вот она ушла, а жар, прожигающий мою грудь лютой ненавистью, остался, еще долгие дни подпитывая мое недоброе отношение ко всему живому и к этому миру в целом. Наполнив все возможное пространство желудями, и с трудом застегнув молнию, я в последний раз взглянул на мертвое дерево, через боль закинул неприподъемный рюкзак на плечи, и без единой мысли поплелся домой, окончательно забыв и про Анастасию Викторовну, и про все остальное. В свою неприступную крепость, надежно скрывающую меня от этого жестокого внешнего мира. Вынырнув из арки, я, неизвестно зачем, перешел через дорогу, и решил пройти мимо кустов сквера, который прямо за домом культуры, куда я, собственно, изначально и направлялся. Не знаю, что за сквер, но в центре него установлен мемориал воинам-интернационалистам, погибшим при исполнении служебного долга — черный, гранитный обелиск, с расположенными на нем бронзовыми птицами: три молодых журавля в полете. Быстро продвигаясь по тротуару большими шагами, я уже, можно сказать, вышел на улицу Белинского, но тут из-за кустов раздался чей-то протяжный всхлип, который сможет издать только подросток с ломающимся голосом: — Мамочка… — жалобно простонал он. Не знаю, что меня дернуло, но я безумно захотел хоть краем глаза взглянуть, кто это там так хлюпает. Некое злорадство проснулось во мне. Такое странное и сильное, отдаленно схожее с возбуждением. Я сделал крюк. Пацан в мокрой, измазанной грязью одежде, сидел на лавке в самом углу сквера, так что его мало кто мог видеть в темноте, постанывая от боли, держась за левую ногу. Неподалеку лежал ярко зеленый, разодранный рюкзак. Башмак валялся под скамейкой. Этим пацаном был Суслик — тот заика, который ходит со мной на борьбу. Правда, на которую я бы с радостью больше не ходил. После того случая. Что было дальше, перескажу кратко, так как особого смысла в подробном описании не вижу. Я, для начала, все же попытался выяснить, что с ним произошло, но он словно меня не слышал, продолжая стонать, зовя мамашу. Возможно от боли, в его мозгу что-то заклинило, и он меня не узнавал, но при этом был подвижен как пластилин, и не оказывал сопротивление. Так что я впихнул туфлю ему в рюкзак, сцепив пальцами молнию так, чтобы оттуда ничего не вывалилось, пролез ему под руку и аккуратно приподнял со скамейки. Суслик на автомате поджал ногу. Так мы и ковыляли до травмпункта вокруг, не заходя во двор с мертвым дубом. Суслик без остановки стонал, скача на одной ноге, а я всем телом молился, чтобы меня никто не увидел. Из знакомых. Взмок я как загнанная собака. В регистратуре травмпункта я сдал Суслика первой попавшейся медсестре, а сам завалился на ближайшую лавку, стянув с плеч, прорезающий болью спину, рюкзак, пытаясь отдышаться. Спина горела. Ноги гудели. Сусликовы пожитки так и остались у меня. Спустя минут десять, мне все же удалось отыскать номер мамаши, в беседе тренировки, в которой я, почему-то, все еще состоял. Мамаша пообещала прилететь так скоро, как это только будет возможно, а мне наказала сидеть на том же месте и никуда не уходить. А я, собственно, и не собирался, так как полностью обессилел, не жрамши, пока тащил ее сыночку, и надеялся, что хотя бы в качестве благодарности, меня подкинут… например до школы. Просидев, примерно, минут двадцать все на том же месте, я откинул голову назад, уперевшись затылком в стену, и закрыл глаза, наслаждаясь этим странным шепотом травматологического отделения. В глазах скакали разноцветные букашки. Беспорядочные обрывки мыслей летали в пустоте воздушной головы. И вот уличная дверь распахнулась и в больничный холл, словно ураган, влетела черноволосая женщина, как две капли воды похожая на Суслика, и я тут же ее узнал. Испуганным взглядом она рыскала по пространству, пытаясь что-то найти, но тут же врезавшись в грязный рюкзак Суслика, она увидела меня. — Никуда не уходи! — строго приказала она мне, из-за чего я даже вскочил с места, но не как от испуга, а как, словно от чего-то другого. Я внимательно всмотрелся в ее глаза. В этих глазах было нечто притягательное. Какой-то невиданный коктейль, состоящий из строгости, силы, любви и жалости. И вот эта самая смесь сверлила во мне дыру, из-за которой я, хотя бы на мгновение, мог ощутить себя важным и нужным. Мать Суслика что-то уточнила в регистратуре и хотела было бежать вслед за сыночкой, но одернулась, подойдя ко мне ближе, и почти шепотом спросила: — Чтобы я не ошиблась, напомни пожалуйста, как тебя зовут. Герой, — запыхалась она. — Василий, — отчеканил я, также чуть слышно. Она подошла ближе и, так нежно, словно по матерински, приобняла меня за голову. Приятный аромат духов просочился в мои ноздри. Длинные волосы щекотали лицо. — Васютка. Малыш. Будь ласка. Подожди меня. Хорошо? Я, словно послушный щенок, кивнул. — Меня можешь называть Тамарой. Просто. На “ты”. Хорошо? Я вновь кивнул. Тамара явно была ведьмой. Но или какая-то из ее родственниц точно была ведьмой. Я кивал головой каждому ее слову, как собачонка с пружинкой, установленная на торпеду авто. Она чуть пригнулась и так нежно, мягкой рукой, самыми подушечками пальцев коснулась моей левой щеки, так что я аж вздрогнул, неизвестно от чего, округлив глаза. — У тебя вот тут щечка грязная. Иди сходи в туалет, — прошептала она. Я кивнул. Тамара ласково улыбнулась, но в глазах, все равно, отчетливо просматривалась, некого рода, печаль. Минуты шли за вечность. Солнечный, морозный день уже давно сменился моросящим, темным вечером. Иногда дождь усиливался. Казалось, что утренняя пропажа шести человек, расследовалась уже как несколько дней назад. Я дремал. Часа через три, где-то, что-то задребезжало и послышались голоса и ругательства, содрогая тишину, к которой так привыкли уши. Из-за поворота коридора, сначала показался Суслик, спящий в инвалидной коляске, а затем уже и Тамара, сильно побелевшая лицом. Я подскочил с места, так что в глазах потемнело. — Сиди, сиди. Все хорошо. Я сама, — прошептала она. — Что с ним? — Все хорошо. Не переживай. Сильный вывих голеностопа. Ему вкололи обезбол, вот он и заснул. Решив, что я здесь больше никому не нужен, и уже простроев в голове самый короткий путь до дома, только попытавшись открыть рот, дабы попрощаться, как вдруг Тамара, как-то прочитав мои мысли, опередила меня, зашептав: — Посидите пока тут вдвоем, я сейчас ваши вещи в машину отнесу, а потом ты мне поможешь со Стасиком. Хорошо? Я незамедлительно кивнул. — Ого! — удивилась она, поднимая мой рюкзак с пола. — Что у тебя там. Кирпичи? Я усмехнулся, выдохнув носом. И вот мы уже едем в машине. Синий Рено Логан нежно стелется темными улицами, управляемый такой же нежной, уверенной женской рукой. Суслик, накрытый полотенцем вместо одеяла, посапывает на задних сидениях, лежа на боку. Меня усадили, в качестве штурмана, спереди. — Если не секрет, что у тебя в рюкзаке? — тихо начала Тамара, спустя недолгое время, ехидно улыбнувшись, типа: “Расскажи по секрету”. — Желуди, — просто ответил я, даже не пытаясь скрыть. — А-а-а!... А я то думаю, что там за шарики выпирают. Думала, может орехи какие. А это оказывается желуди! Вот оно что, — усмехнулась она, — Стасик тоже любит собирать разные… штучки для гербария. Я улыбался, отвернувшись в окно. — Мне не для гербария, — тихо уточнил я. — Правда? — смухлевала она, — Не знала, что из желудей можно сделать что-то еще. В ее голосе, в тот момент было что-то странное, насмехающееся, словно она делала вид, что ей безумно интересно говорить с пятилетним, соседским ребенком или тоже с ребенком, но умственно отсталым, и так же “безумно интересно.” Но, не смотря на это, я продолжил: — Из них можно много чего интересного сделать. Я, например, по сушу в духовке и кофе сделаю. — Ты шутишь! А разве вкусно будет? — театрально удивилась она. — Пф-х… Конечно, — фыркнул я, словно ничего не замечая. — На вкус получится, правда, никак кофе, а больше как цикорий. И тут она догадалась: — А что же ты не сказал Стасику, что ты кофе пьешь? — лепетала она. — Я тебе и его бы тогда привезла, а то Стасик сам не пьет, и не догадался поэтому. — Я Сус… — поперхнулся я. — То есть Стасику вообще ничего не говорил, что мне что-то нужно. Тамара звонко засмеялась, так что Суслик, услышав родной матчин смех, простонал во сне. — Вот Стасик жучок какой проворный! Да? Я хотела тебе, просто, денежку передать, в качестве благодарности, но он настоял, что денег ты все равно не возьмешь, но у него есть список, всего того, что тебе обязательно нужно. Список так и назывался: “Все то, что обязательно нужно Васютке”. Я, конечно, поняла, что он сам все это придумал, но отговаривать не стала. — А можно меня так не называть? — неуверенно проговорил я. — Мне не сильно нравится. — Хорошо, — искренне удивилась она. — Поняла. Не буду. А просто Васей можно? Или полностью? Василием и никак иначе? — Можно Васей, — улыбнулся я. — Но не Васюткой. — Ты так интересно киваешь, — нежно прошептала она, единожды взглянув в зеркало заднего вида, на свою сыночку, — Как собачка на торпеде. Я ничего не ответил и головой тоже не стал кивать. На светофоре горел красный. Тамара выжидала, правой рукой придерживая рычаг кпп. — Если не секрет, как вы на тренировке Стасика зовете, — ласково начала она. Все же с некой опаской, но я ответил: — Я, если честно, и не знал, что его Стасом зовут. На тренировке он для всех Суслик. — Да… Он мне говорил что-то такое, — начала она, тронувшись на желтый, переключив передачу. — Правда, ему очень нравится, когда его Сусликом зовут. Он говорит, что так, как будто, у него есть своя команда друзей. И он является частью этой команды. — У Стаса разве нет друзей? А как же Вован? — Вовик что-ли? — удивилась она. — Лохматый такой? Я кивнул. — Так с Вовиком они в одном классе учатся. В интернате. Мы с его мамочкой вместе работаем, и я, иногда, отвожу мальчиков на тренировку и уроки, когда она на сутках. Сами по себе, мне кажется, мальчики общаются, но друзьями их не назовешь. Стасик мне как-то говорил, что мечтает о том дне, когда у него появятся обычные друзья. Ни как он. Или как Вовик. Но печаль заключается в том, что таким мальчикам тяжело найти “обычных” друзей. Лучше будет сказать: практически невозможно. — Извините… Что значит “обычных”? — Не нужно извиняться, — засмеялась она. — Все в порядке. Это же самый обычный вопрос. Тамара не долго молчала, по всей видимости подбирая слова, чтобы ответ прозвучал как можно мягче, но в конечном итоге начала шепотом: — Скажу тебе честно. Не буду скрывать. Правда, Стасик меня и просил, чтобы ты ничего не узнал, но я, честно, не хочу обманывать ни его, ни тебя, поэтому скажу все, как есть. Она замолчала, высматривая в зеркало, можно ли ей перестроиться. — Что скажите? — не вытерпел я. Сердце колотилось как ни в себе. — У Стасика… детский аутизм.

01.XI.2018.

IV

6:50. Прогнившая, подъездная дверь стальным хлопком выгнала в ночную стужу сырости. Ни души. Мелкая, снегоподобная морось прилипает к ресницам. Тяжелые веки стремятся закрыться. Так бы лег и заснул. Но неизвестная сила тащит меня в Липяги. “...Услышал? В семь тридцать сбор на станции. И без опозданий.” Не может же быть, чтобы я выдвинулся неизвестно зачем, в такую рань, только из-за этих вчерашних слов, сказанных Валерием Владимировичем, неожиданно выдернувшим меня из класса прямо в середине урока. Еще и бумажку эту притащил. Приказ. Чтоб он провалился. Замдиректора глазами похлопает, а не отпустить с уроков, не может. Правда, сама она уверена, что Царь и Бог. И вот мое мнение опять никого не интересует. До железнодорожной станции “Липяги” я дотопал достаточно быстро, всего за сорок минут, окончательно проснувшись. Даже не замерз. Ладно хоть додумался пуховик надеть. Он хоть и старый, но зато теплый. И не решился пойти через низ Островского. А то бы катился на жопе до самой станции. — Конюхов! Зачем опаздываешь, — приветственно, с фальшивым, грузинским акцентом, крикнул Валерий Владимирович, завидев меня на горизонте. — Уже тридцать две минуты восьмого, а ты все идешь! Он крепко сжал мои ледяные, склизкие, слипшиеся пальцы своей теплой, шершавой рукой, дважды прихлопнув мне по плечу. Я даже улыбнулся. Да и в целом. Настроение было хорошее, только очень хотелось спать, но хоть какое-то живое общение. Рядом с тренером стоял здоровый как шкаф, семнадцатилетний бугай. То ли сын тренера, то ли просто давний ученик из другой группы. Но факт в том, что я его никогда не видел. Он так же крепко стиснул мои пальцы, но в отличие от Валерия Владимировича, рука его была такой же холодной и липкой, как и моя. — Пошли, — сказал он чуть слышно, повернув к дверям железнодорожной станции. — Там теплее. “Я че, первый? Если не считать этого здоровяка,” — промелькнуло в голове. Потряхивало. — Все меня кличут Дедом, — прошептал здоровяк, поднимая с кафельного пола небольшую спортивную сумку черного цвета. — А так, меня Никита зовут. Занырнув рукой глубоко в сумку, а после с силой выдернув что-то наружу, он протянул мне некий сверток плотного полиэтиленового пакета. — Держи. Сверток почти ничего не весил, тем самым аккуратно приземлившись в мои ладони, слегка расправился. — Это что? — недоуменно уточнил я, даже, как-то неожиданно, поперхнувшись. — Владимирыч сказал тебе отдать. Мне все равно не надо. Уже… — как-то по старчески закряхтел Никита, соскальзывая по стене на заранее подложенную сумку. — Да и не налезет на меня. Под ноль выбритая голова, в совокупности с квадратными, ни разу не солнцезащитными, очками в толстой оправе и замызганная книга в темно-зеленой, вроде как кожанной, переплетной крышке, с помятыми уголками — все это явно не подходило под огромных размеров, гоповатую, мощную тушу. Если не считать лысину. Я вопросительно посмотрел на него. — Разверни, да посмотри, — усмехнулся он, отыскивая нужную страницу. В пакете оказалось темно-фиолетовое, борцовское трико с флагом России у сердца. Моего размера. — Так я же не бороться, — стал оправдываться я. — Я же только посмотреть. — А я обычно не люблю читать, — скучающе, пробормотал он чуть слышно. — Но как видишь… К тому же, это Владимирыч сказал, так что ни ко мне вопросы. И вдруг громко закряхтел, поднимаясь: — Ну-ка, придержи калитку! Я вздрогнул от неожиданности. Стеклянная дверь в нержавеющей стальной оправе сдвинулась, поддерживаемая моим боком, впустив морозный воздух и в без того озябшее помещение. — Владимирыч! — крикнул Никита. — Владимирыч! Тренер вяло оглянулся. — Малый участвует… или так? Тренер, как-то отстраненно, взглянул сначала на меня, потом на Никиту и отвернулся, чуть слышно ответив, в темноте разглядывая чей-то силуэт: — Как хочет…. Никита снова прислонился к стене, снова отыскал нужную страницу, и улыбнулся: — Все просто. — Всмысле? — переспросил я, искренне не понимая и, из-за этого, целиком и полностью холодея внутри. — Закрой калитку, — ответил он, уставившись в книгу, сдерживая улыбку, брови с трудом нахмурились, — Не месяц май. Сердце ударило трелью. Железнодорожный грохот нес электричку над рябью волжской, околевшей воды. В вагоне душно. Народу битком. Тамбур полный. Все стоят, тесня друг-друга в проходе. Не вздохнуть, не пернуть. И только Никита, неизвестно как, втиснулся у окошка, страница за страницей вычитывая некий роман. — В Самаре не выходим! Едем до Мирной, — раздался строгий, приглушенный голос Валерия Владимировича где-то совсем недалеко. Не знаю, сколько мы ехали и куда, в конечном итоге, приехали, но все это было достаточно долго. Вначале электричка. Потом пешком минут десять. Потом опять электричка, которая трамвай. Потом опять пешком, только на этот раз уже вдоль кладбища. И вот мы куда-то пришли. Никогда там не был. И где оказался, не знаю. Переодеваться заставили на холодных трибунах. И тут меня заколотило. — Так, девочки! — усмехнулся Валерий Владимирович, уперевшись спиной в перила чуть ниже нас, перебирая в руках какие-то бумаги. — Все портки нормальные надели? Надеюсь, не отцовские семейники с сердечками? Кто-то, особо маленькие, кого сопровождали родители, усмехнулись. — А такие подойдут? — громко крикнул все тот же Никита, прямо возле моего уха, чуть приспустив штаны, вставая. Из под ремня показалась ярко-розовая ткань с многочисленными, разноцветными бабочками. Все заржали. — А лучше ничего не нашлось? — слегка улыбнулся тренер. — Это лучшие! — Если это лучшие, — усмехнулся Валерий Владимирович, — То, боюсь предположить, что тогда там осталось. — Одни стринги, — вставил Никита, махнув рукой вроде: “херня всякая,” потянув за шнурок на кроссовке. Группа заржала повторно. Я, сдавленно улыбнулся. — Так! Ладно! — посмурнел Валерий Владимирович. — Слушаем меня внимательно! Дважды повторять не буду. Все моментально затихли. — Сейчас! Вы. Раздеваетесь. Носки тоже снимаем здесь, чтобы я потом с ними как дурак не бегал. Кто-то поднял руку. — Сейчас, я говорю, — строго продолжил тренер. — Все вопросы потом. Рука опустилась. — Повторяю еще раз. Раздеваемся. Снимаем носки. Далее. Я называю ваши фамилии. Если вас не назвали, значит вы молча сидите и ждете. Всем, все понятно? — Да. Да. Понятно, — отозвалась группа. Валерий Владимирович продолжил: — Я называю вашу фамилию и даю вам вот такую бумажку, — он поднял в руке некий лист А4 и продолжил: — С этим документом вы идете вон к тому столу и занимаете очередь. После взвешивания и жеребьевки возвращаетесь опять сюда. Всем ясно? Не в туалет. Не в буфет. Не попить. Не пописить. Не покакать. А сюда! — Ясно, ясно, — послышались голоса. Кто-то захихикал. — Одеваетесь! И ждете всех вот тут внизу, — он указал на низ трибуны, в сторону забора, за которым начинались маты. — Все меня поняли? — Да, да, — отозвались голоса. — Хорошо! — завершил тренер. — Буреломов! Ты Конюхову трико отдал или все спишь? — Он сам отобрал! Накинулся на меня как черт, на силушки живой остался, — подтвердил раздевающийся Никита, немного улыбаясь, покосившись на меня. Тренер пробежался взглядом по толпе. — Карпов! Рустамов! Кто-то из вас поделиться с Конюховым красным трико, — сказал он двум пацанам, по телосложению почти таких же, как и я. — Кто из вас, решим после жеребьевки. — Надежда, — обратился он к матери одного из пацанов. — Нужно будет дать мальчику кроссовки, если, конечно, у них периоды не совпадут. Мамаша кивнула, улыбнувшись мне. — У кого еще сорок первый размер ноги? — прикрикнул тренер. Трое человек подняли руки, включая того пацана, с чьей мамашей только что беседовал Валерий Владимирович. — Отлично, — проговорил тренер осмотрев всю группу и продолжил: — Так, девочки! Я вижу, что все готовы, значит поехали. Буреломов! Через неопределенное количество времени, запомнившееся мне как страшный сон, я, наконец-то, вернулся на трибуны, натянув на себя трико. Жеребьевка выкинула мне первым “раундом” синий. — Как родные сели, — усмехнулся Никита, хлопнув меня по обтянутой трико ягодице. — Страшна-а? Дрожишь то как. Да ты не ссы. Трикотаны новые. Не пачканные. Тугие как гондончик в упаковочке. Даже мерить не пробовал. А тебе, вроде как, норм. — Скорее как два, — пошутил кто-то. — Да, нормально. Плотно сидят. Не просвечивают. Главное, чтобы под жопой не лопнули, но они не на рынке покупались, так что не ссы. Зубы стучали. — Надень штаны и кофту, пока ждешь, — предложил Никита. — А то замерзнешь как зюзик. И лямки пока что сними. — Я не буду бороться, — проклокотал я чуть слышно. — Тише, тише. Малый! Ты че? Сядь-ка на пару слов. Где куртка? Дайте куртку ма́лому! Никита закутал меня в мой же пуховик и усадил поодаль от группы. Сверху накрыли еще чем-то, но это не помогло. Все тело по-прежнему колотило, как при температуре. — Малый! Давай только не плачь. Пацаны же смотрят. А то че подумают? Не будем же мы всей группе лица ломать? — усмехнулся он. Но тогда я и не думал плакать. Я что, дурак, реветь на публике? Я потом. Как домой вернулся. Потихому. — Ты че? — потряс он меня за плечи. — Соберись. А то тебя колотит как в первый раз? Я не ответил. — Малый. Да не ссы! С девушкой нежным надо быть. И так, и сяк уламывать. А с пацанами все просто. Дал разок затрещину, и он уже твой, — улыбнулся Никита, крепко схватив меня за шею и немного подтянув ближе. Я попытался улыбнуться, но челюсть так крепко сжимала зубы от стука, что из этого ничего не вышло. — Идешь? — Не знаю, — неуверенно ответил я, сглотнув комок подступивший к горлу. — Что у вас там? — послышался строгий голос Валерия Владимировича. — Нормально! — рыкнул Никита куда-то в бок и продолжил шепотом: — Малый… Да все нормально будет! Не ссы. Выйдешь в кружок, пообнимаешься малясь. Потом свистун свистанет. И пойдешь на второй тур. А там и до золота недалеко. Только кулаками никого не бей, а то меня однажды так диквалификнули. Владимирыч потом долго еще ржал. Я молчал. — Да ты посмотри вокруг! — он отошел в сторону, сев рядом. — И это разве борцы? Одни задроты. Тяжелее собственного хуя нихуя в жизни не держали. Раз, два и он твой. На самом деле, все были достаточно крепкого телосложения. И только пару человек “тюльпанчики”, как позже высказался Никита. — Макс, че с тобой может случиться, так это нос слегонца цепанет. Кровка капнет, а хрящ целым останется. Еще может пидарок с маникюром попастся. Обдерет. Потом перед любимкой своей объясняться будешь. — Еще уши сломать можно, — добавил кто-то со стороны. — Ой, да какие, нахуй, уши! — рванул Никита. — Какие уши! Вспомни хоть одного ма́лого, который при тебе уши сломал! — А тот даг? — спросил этот же голос. — Да какой, нахуй, даг! Тот, который с ушами сломанными ходит? Ты думаешь, он из себя такой борец? Ему их, его же мамка и сломала, чтобы перед родней не позориться. В этот момент зале, очень громко рванула какая-то бодрящая музыка без слов, из всех возможных колонок, заставившая меня проснуться. Внутренний колокол слегка притушило. — Что Малый? Готов? — вскочил Никита на ноги, пару раз разтерев мне плечи, прихлопнув сверху. Я неуверенно кивнул. — Просыпаемся! Девочки. Просыпаемся! — заорал Дед, с тем же наигранным грузинским акцентом как у Валерия Владимировича. — Спускаемся на ковер. Танцевать сейчас будем! А дальше начался разогрев. Так называемый предстарт. Разминка там. Растяжка. Во время разогрева меня окончательно отпустило и даже, как-то, захотелось петь, плясать и смеяться, глядя на других. Некий внутренний огонь разгорался в груди, и я решил: “Будь, что будет!” По иронии судьбы, на ковер я вышел одним из первых. И очень хочется подробно описать, что же было дальше, и в целом, я могу попытаться восстановить события того дня, но все было как в тумане. Если бы ко мне сейчас подошел какой-нибудь пацан и сказал: “Хорошо мы тогда поборолись” — или что-нибудь в этом роде, я бы его не узнал. От слова: совсем. Соревы по борьбе, по ощущениям, очень схожи с соревами по бальным. Только танец другой. На заплывы вообще не похожи. В воде нет этой искры, которая присутствует в танце. Но есть что-то особенное, свое, нечто такое, чего нет ни в борьбе, ни в танце. Но чтобы долго не затягивать, я постараюсь описать все именно так, каким этот танец остался в моей памяти. Свисток. Очередной хлопок по заднице (я конечно не знаю, может у них традиция такая, но так часто со мной еще никто не “заигрывал”). Я, пробежкой, слегка проваливаясь ногами в ковер, выбегаю в кружок. Красный уже ждет меня там. Приветственный хлопок. На этот раз уже не по ягодице (хотя, я бы не удивился). Свисток. Сильный удар ладони о мой затылок. Другой. Падаю, ударяясь щекой о мат. Залом. Невыносимая боль в плечевом суставе левой руки. Дышу. Гребу ногами. Пытаюсь вырваться. Я на лопатках. Тело навалилось сверху. Не дышу. Свисток. На этом, для меня и закончились все “танцы” в этот день, но как оказалось, не для меня одного. На трибуне уже сидел переодетый Никита. И до него мне пришлось добираться уже босиком, так как тот пацан, который, по просьбе тренера, одолжил мне борцовки, потребовал их обратно, не успел я выйти с ковра. — Тоже не повезло, — чуть слышно усмехнулся я, грустно. Никита читал все ту же замызганную книгу, накрыв голову капюшоном огромного пуховика, поставив ноги на спинку нижнего стула. Он явно, был не в настроении. — Да я манал!… Но ты — молодчик! Тебя нагнули, нырнул вперед щучкой. По красоте растопырился. Все по красоте! Но заломал он тебя пиздец легко. Даже слишком. Подкачаться надо. Ты и так спортивный, но худой как червь. Жри побольше и занимайся. Турничок там… отжимания… хотя бы. Приседы. В этот момент. Не знаю почему. Мне так сильно захотелось обнять его, но я сдержался. Не правильно это. Как-то. Но меня прям разрывало изнутри. — Что читаешь? — спросил я вместо объятий. — Чернышевский. “Что делать?” — Интересная? — Нет. Одевайся давай, а то опять колотиться начнешь, — как-то недовольно отрезал он. — Зачем тогда читаешь, если тебе не интересно? — все не унимался я. В этот момент, Никита посмотрел на меня так, словно подумал: “Да как ты меня уже зае…”, но ответил на выдохе: — Мне в мае егэ по литературе сдавать, вот и читаю. Но, кажется, меня ничуть не смутило недовольство в его интонации: — А куда ты будешь поступать, если литературу сдаешь? — Тебе зачем? — не заинтересованно спросил он, продолжив читать, постепенно охладевая к общению со мной. — Просто. Интересно. У меня сестра сдавала литературу. Но она на актера театра и кино поступила. Вот я и подумал… — Не, — усмехнулся Никита. — У меня все проще. Я в пед. Учителем русского языка и литературы. Я удивленно уставился на него. — Вот, вот, — засмеялся Никита, увидев выражение моего лица. — Представь, как школота обомлеет, когда в класс зайду я, и такой: “Доброе утро дети! Меня зовут Буреломов Никита Сергеевич, и я ваш новый учитель русского языка и литературы”. — А почему именно учитель? Ты же такой… сильный. — Батя мне тоже самое говорит. Предлагает пойти в политех. Наш, который возле библиотеки или в самарский, но я не хочу. Я хоть и шарю за матан, физику и другие “науки” (он, непонятно зачем, выделил именно слово “науки”), да и батя обещает устроить на хорошую должность в Москве, но я не хочу. Не лежит у меня душа к этому. Мне нравиться ма́лым втирать какую-нибудь дичь. Как тебе сегодня. У меня прям каменный стояк на это. Я промолчал. — Да не на детей! — воскликнул он улыбаясь, взглянув на меня. — А на втирание какого-нибудь духоподъемного пиздежа. — Ты втираешь мне какую-то дичь! — неожиданно вставил, недавно подошедший, совсем мелкий пацан, присосавшись к фляге с водой. К тому моменту, уже и я успел переодеться, хотя и стоило мне это огромных внутренних усилий. Вернее как переодеться. Я просто снял лямки трико с плеч и оделся поверх. Потом дома переоденусь. Тем более, трико мне подарили, а не дали попользоваться, как подумал я. — Трикотаны яйца не давят? — спросил Никита, кивком указывая на меня. — В целом, нет. Напоминает джаммеры. И стоят столько же. Наверно. — Джаммеры? — Да. Это плавки такие. Никита вопросительно посмотрел на меня. — Ты пловец что ли? И все же, я подумывал пойти в туалет и нормально переодеться, так как трико под джинсами собралось неровными складками, сдавливая то там, то тут, но внутренне, я все равно не мог заставить себя сделать это в общественном месте. Пусть и закрытой кабинке туалета. Дома — пожалуйста. Но где-то еще… Нет. — Я еще бальными танцами занимался, но уже нет. — Меня матушка тоже, как то, года так в три, на танцы записала. Правда в балет. Лет до девяти я туда исправно ходил. Мне даже нравилось. А потом меня отлупили в школьном туалете. Мои же одноклассники. Так я и оказался на борьбе. Теперь эти же ссыкуны шугаются со мной в одном туалете ссать. Я злопамятный, — улыбался он. — Правда, я их так и не избил ни разу. Не кидать же на прогиб. Хотя я и кулаками владею свободно, но как-то не подвернулось случая. А так... Я и в театральный кружок ходил, и в музыкальную школу, и в художественную. И в хоре пел. Матушка все из меня пыталась человека сделать. Она у меня филолог. В самарском государственном социально-педагогическом университете работает. Преподом моим будет. — Круто! — усмехнулся тот пацан с бутылкой. — А на шпагат можешь сесть. — Могу, — улыбнулся Никита. — И я могу! — пискнул пацан и сел на поперечный шпагат, утонув за собственными пожитками. — Круто, — кивнул Никита, далее обращаясь ко мне: — У тебя хоть кореша есть? А то ты пацан интересный, но какой-то закрытый и стеснительный. Одиночка по жизни. — Типо того, — выдохнул я. — Остался у меня один единственный друг. Мы в “Березках” в одной комнате жили и в басик, потом, вместе ходили. Если можно так сказать. Я на трени ходил, а он себе абонемент месячный купил и ходил каждый день. Просто так. Вот мы и пересекались часто, а потом сдружились. Правда, мы еще в третьем классе познакомились. В лагере. Меня туда по какой-то программе отправили. В одной комнате жили. Но только он, этим летом, с родителями в Беларусь уехал. Насовсем. Они и квартиру продали, и вообще… Переписываемся почти каждый день, но только… — Реального общения это все равно не заменит, — закончил Никита. — Печально конечно, но все же он не в США сибаса. Может будете кататься друг к другу на лето. — Возможно, — выдохнул я. — А прикол в том, что я, когда его в первый раз увидел, решил, что общаться с ним не буду. Живем в одной комнате, ну и пусть. Потом еще за ним с палкой гонялся. Избить ей хотел. А потом мы как-то погуляли, заобщались. Так и дружим. Только он с каждым днем пишет все меньше и меньше или отвечает раз в три дня. И то. Я ему целые мемуары пишу, а он мне в ответ: “Здорово” или стикер какой-нибудь тупой скидывает. — Дед! — крикнул снизу Валерий Владимирович. — Сходи в помойку вашу любимую. Купи на всех гамбургеров, картошки да попить. Я не успеваю. А ты все равно без дела шляешься. — Я читаю, — рыкнул Никита в ответ. — Да что ты там читаешь. Ты разве читать умеешь? Картинки только разглядываешь — улыбнулся тот. — Где я тебе тут Мак найду? — Найдешь. Иди давай! — Ладно! Прие… Щас схожу. — Иди, иди! Сачкуны! На вот тебе денег и идите вдвоем. Конюхова тоже возьми. А то он тут один расклеится, мы его потом как отклеивать от трибун будем. Полупустой электропоезд летел в обратном направлении сквозь невероятной глубины бескрайность. Снегопад, огромными снежинками, комкующимися еще в воздухе, залеплял “илюминаторы”. Свободных мест было предостаточно, так что многие разбрелись по вагону, развалившись на сидениях, словно в плацкарте. Я аккуратно, сидел у окна, напротив читающего Никиты. Один из пацанов, не помню, как его зовут, похрапывал рядом со мной, уволившись на желтый рюкзак, частично упершись мне в ляжку. Все были вымотаны. В глубине души было так тепло и пусто. И легко. Как послевкусие. Мне было так свободно и приятно, что хотелось шутить и смеяться, но я молчал, слегка улыбаясь, уставившись в пустое окно, смотря в отражение собственных глаз. Самое близкое и родное, что на сегодняшний день все еще оставалось со мной. Я бы хотел обнять кого-нибудь так крепко, крепко и никогда не отпускать. И чтобы меня тоже обнимали так крепко, как не обнимал никто. Чтобы любили. Были рядом. И тут я вспомнил Арину. Меня чуть не пробило до слез, но я улыбался как дурак, с намокшими глазами. Все тот же снег. Все тот же шумный поезд. Только я уезжаю в даль. А она остается на месте, скованная собственным телом, в стальные оковы моих воспоминаний. “Осторожно. Двери закрываются. Следующая станция — Липяги”, — озвучил динамик. Группа постепенно просыпалась, поднимаемая бубнежом Валерия Владимировича. С третьей полки сползали вещи. Заспанные тела стекались в тамбуры. Никита, без слов, крепким рукопожатием попрощался со мной и скрылся из виду. А я все сидел. Валерий Владимирович, чтобы мне не идти пешком по снегопаду, предложил доехать до железнодорожного вокзала, а там сесть на газельку и выйти прямо возле дом. Я согласился, но решил выйти чуть раньше. “Осторожно. Двери закрываются. Следующая станция — Новокуйбышевская”. — последнее, что издала электричка, прежде чем захлопнуть двери и зареветь в направлении Чапаевска. И вот я снова тут. Станция “Молодежная”. Все та же тропа, сквозь кусты. Все та же скамейка, по которой я прошел напрямки, словно ее и нет. Все тот же снег. Все тот же дом. Тот же подъезд. Та же дверь. Только ее теперь не дернешь, так как ручку спилили, оставив небольшой огрызок, за который и дверь то тяжело открыть, ни то что дернуть. Да уже и незачем. Трясущимися пальцами, я нажал заветные две цифры, но домофон только пикнул, даже не попытавшись достучаться до хозяина квартиры. В окнах обитала безжизненная темнота.

V

Что может быть лучше, чем вечер пятницы? Вечер пятницы двадцать восьмого декабря. Тот самый, перед почти двухнедельными каникулами. А что же может быть еще лучше? Только осознание того, что именно сегодня, именно этот день. Вечер двадцать восьмого декабря. Уроки только что закончились, и шумная толпа вывалилась на темный, школьный двор, скрываемый легким снегопадом. И вот она — свобода. Пусть и маленькая, но зато своя. Город кружился в вальсе предновогодних хлопот. На рынках уже во всю торговали елками. Разноцветные огоньки гирлянд, блестки мишуры и разнообразные шарики, битком набили торговые палатки. С горок летали ледянки. Каток на Нефтянике гремел музыкой на всю округу. Многие допоздна вечерили на заводах, но а мы, дети, как и всегда, охваченные новогодним настроением, ожиданием предстоящего чуда, ведь именно сейчас наступает то самое время, когда ты можешь со спокойной душой забить на все, оправдав это размытым: “Сделаю в следующем году”, и в конечном итоге, так и не приступить к выполнению данного себе обещания. И я попал на эту же удочку, обещая себе, незамедлительно, с первого января начать учить английский. Записаться в тренажерный зал, к однокласснику отца. Отжиматься по сто раз в день. Начать изучать программирование, потому что, возможно, после школы я пойду учиться на программиста. Найти подработку. Чтобы работать по вечерам или в выходные. А также многое другое, на что я благополучно забил, начиная с первого января, еще одиннадцать месяцев назад, и до сих пор ни сделал даже малюпасенького шажочка, который бы направил меня в нужную сторону, на пути к цели. Ты возможно скажешь, что, просто, я лентяй, у которого ничего и никогда не получиться. Но я тебе скажу, чтобы ты шел нахер. И не лез ни в свое дело. Собака ты тупорылая! Ты, просто, даже не представляешь, сколько раз эта самая “лень” оберегала меня от необдуманных действий. Совершения глупых ошибок. Вытаскивала меня из неудобных ситуаций. А главное, была рядом. Да и вообще! Какой дурак придумал, что лень — это обязательно плохо? Да лень! Это двигатель прогресса. И на лени держится все человечество! Да если бы не лень. То ни меня, ни тебя бы вообще не существовало. Ты — просто тетрадка, которую сделали таковой, потому что кому-то, когда-то было лень таскать целую пачку бумаги, которая к тому же могла просто разлететься на ветру. Я — просто мальчик, который пишет сейчас всю эту ерунду, просто потому, что когда-то двум в зюзю упоротым человекам было впадлу сходить в аптеку. Так что, даже не пытайся спорить со мной на эту тему. Тебе не хватит сил, чтобы меня переспорить. Просто знай. Без лени, человечество уже бы давно вымерло. Межэтажная лестница детской поликлиники, недавно вымытая уборщицей, заснула в непривычной темноте. Единственным источником света, благодаря которому я все же мог видеть, куда наступать, был все тот же желтый уличный фонарь, в свете которого, словно мухи, кружились огромные снежинки, неровными плевками оттеняясь на ступеньках. Попахивало грязными тряпками. Поднявшись на последний, второй этаж, я потянул за ручку пластиковую, белую дверь и в этот самый момент, когда створка беззвучно порхнула в сторону, в меня врезалось что-то, в серой шапке, и с пуховиком нараспашку. Некое тело оказалось моего роста и мы чуть не встретились лбами, но я, машинально, выставил локти вперед, так что тот упал на спину, поскользнувшись, подставив руки под себя, дабы не отбить копчик об плитку. Сзади его попыталась поймать внушительных размеров, не толстая женщина, в норковой шубе до пят, но не успела, так что тот плюхнулся головой прямо ей в сапоги. В итоге получилась такая картина, что пацан жопой лежал на металлическом порожке, ноги его почти полностью оказались подо мной, а головой он нырнул чуть ли не под подол той тетеньки. Все замерли. Пацан ошарашено, пятирублевыми глазами уставился на меня. И в этот момент, я вдруг узнал его. — Вот это встреча! — воскликнула улыбающаяся Тамара (мамаша Стасика), приподнимая пацана с пола. — Какими судьбами? — Здравствуйте, — чуть слышно ответил я, слегка постеснявшись. — Не ушибся? — тут же переключилась она на пацана, отряхивая его штанину, но потом опять обратилась ко мне. — Ты к педиатру или куда-то еще? Я кивнул. — Мишутка, побудешь тогда тут с Василием, я быстренько одна сбегаю, — засюсюкала она, обращаясь к пацану. — Или со мной побежишь? Рыжие брови, на белом как холст лице, покраснели. Пацан, как-то трусливо кивнул. — Василек, — затараторила Тамара. — Ой. Прости пожалуйст! Василий. Я в регистратуру за карточкой. Твою взять или ты уже брал? — Нет. Спасибо. Я по записи. — Какой ты молодец! — засмеялась она звонко. — Ответственный. Не то что я. Хорошо! Идите ближе к кабинету, а то очередь пропустим. Белый, электрический свет разгонял мрак по углам. Людей было не много. Я сидел напротив кабинета на абсолютно пустой, широкой лавке, сиденье и спинка которой обтянуты, что-то типо, светлого оттенка кожей. Пацан неуверенно переминался с ноги на ногу чуть поодаль, иногда, искоса посматривая в мою сторону. Тамары все не было. — Сядешь? — прошептал я, кивком указав в лавочную пустоту. Рыжий, как будто ожидая, что я вот-вот предложу ему сесть и одновременно с этим, вроде как, побаиваясь, вздрогнул, но согласился, кивнув головой, и словно на костылях подошел ближе. На лавочку он сел тоже как-то не уверенно, сначала подставив руки, и только потом аккуратно приземлившись поверх них. При этом, как мне показалось, во время “посадки” задержав дыхание. Спустя некоторое время, что-то, совсем легонько коснулось моей ноги. Я повернулся. — Миша, — едва слышо прошептало абсолютно красное лицо, протягивая мне руку, которую я не сразу заметил, из-за чего замялся, не понимая, что тот от меня хочет. — Вася, — прошептал я просто, хлопком сжав его влажные, огненные пальцы, и отвернулся. Я особо и не хочу с ним взаимодействовать. Мне просто интересно смотреть на него. Он как будто полная копия меня, но при этом, какой-то не такой. Немного другой, но одновременно с этим абсолютно такой же. Не знаю, как объяснить. Я, вот, смотрю на него, и словно вижу себя, вот только волосы рыжие и зашуганный как бездомная собака. Меня как раз таки и зацепила эта зашуганность. В ней я и увидел себя. Вернее нет. Не то что бы прям себя. Я не такой зашуганный. Но что-то похожее на это. Мой… страх. Вернее нет. Вернее то, что не дает мне… Даже. Не знаю. Когда я стесняюсь. Вот Миша. Это физическое воплощение этого. Стеснение? — Сильно ударился, — вдруг вырвалось у меня шепотом, хотя я, кажется, и не хотел этого говорить. Вырвалось, словно мысли вслух. Миша опять вздрогнул, но вроде как, незаметно, попытавшись задержать вздрог, и ответил не сразу, и тоже шепотом, правда совсем тихо, чуть слышно. — Немного… не больно. Спасибо. Тут меня накрыло. В мозгах замелькали картинки. Картинки прошлого. Вернее даже не картинки, а скорее кадры. Кадры, которые я как цензура, выдрал из этого фильма жизни, и спрятал глубоко в архив туда, где на пыльном стеллаже хранится смерть, обиды, боль и все то, что так жгуче отзывалось в моем сердце, заставляя слезы прорезать глаза. Все то, что приходит только глубокой ночью, когда мозг уже не знает, за что бы зацепиться, лишь бы не засыпать. Мой наезд на Арину. Снегопад. Жесткий лед на повороте. Старушка. Возбужденные глаза Арины. Темный, вонючий подъезд. Кровь на снегу. И этот испуганный взгляд. Взгляд, надолго врезавшийся в мою память. И тот животный страх. — Помнишь меня? — тихо спросил я в тот момент, когда кто-то вышел из кабинета, щелкнув дверью. Но в эту же самую секунду, внутри меня вспыхнуло что-то такое, до чего мне еще ни разу в жизни не удавалось коснуться, что-то схожее с пламенем огня. Только глубоко в груди. И настолько сильное, настолько горячее, что я трижды пожалел, не сумев разбудить этого тогда на соревнованиях. Хотя именно на соревнованиях, мне и было так “холодно”. — Да, — спокойно ответил Миша, немного улыбнулся и добавил: — Ты хорошо борешься. Меня словно ошарашило арматуриной по затылку. — В смысле? — чуть ли не взвизгнул я, обратив на себя внимание рядом стоящих мамаш. Миша улыбался, но при этом, как будто боясь посмотреть на меня, слегка съежился. Брови порозовели. — Мы ездили в Самару смотреть на вас, когда… когда соревнования были. Стасик тебя звал, звал… но ты так… один раз мельком взглянул. Наверно не увидел. Было сильно далеко. — Мне Тамара говорила, что у него нет друзей, — удивленно переспросил я. Миша помрачнел, по всей видимости не понимая, что я имею в виду его. Брови как два плоских, золотистых хамелеона меняли цвет. — Ты же был там, — шепотом, с неким наездом, сказал он, уставившись на кабинетную дверь, но тут же, видимо, опомнился, и все лицо приняло цвет бровей, на фоне которого сами волоски казались белесыми (у него даже ресницы рыжие). Я молчал, не совсем понимая, о чем он. — Прости, — просвистел он, белея. — Ты разве не видел, как Стасик ногу… повредил? “Нет.” — Качнул я головой как маятником. В этот момент меня что-то кольнуло в мозг. Вернее именно тот факт, что Миша ничего не помнит. Или скорее не хочет говорить о том дне. О дне, когда я впервые встретил его в Тети Ириных дверях. А я, собственно, и пытался вывести его на этот разговор — Не знал, что Стасик на Молодогвардейской живет, — сдерживая внутреннюю злобу, так, вроде мимолетом прошептал я, не осторожно попытавшись перепрыгнуть с темы на тему. Миша остолбенел. Даже осанка его стала необыкновенно выправленная. Щеки его сначала побелели, словно он вот-вот собирался завалится в обморок, хотя наверно лучше будет сказать, позеленели, но затем стали такими красными, что я даже не знаю, с чем это можно сравнить. Даже тогда в раздевалке, они были не такими красными, как сейчас в больнице. Вернее сегодня. Внутренне я злорадствовал. Не знаю почему. Ведь я не пытался самоутвердиться, вроде как, а просто хотел, чтобы он начал разговор на тему, к которой я, самостоятельно, никогда бы в жизни не притронулся. Даже под пытками. Хотя, сейчас я понимаю, какое же все таки я мерзкое ничтожество, что додумался опуститься на уровень, с которого никогда даже не пытались подняться мои одноклассники. Хотя, нет. Не знаю. Мне так стыдно об этом писать, как будто меня раздели посреди многолюдной улицы. Прям руки немеют. — Не говори, пожалуйста, Тамаре, — чуть не плача прошептал он, из-за чего мамаши, все вместе, дружно, уставились на нас, подслушивая. — Хорошо, — грустно выдохнул я и отвернулся, упершись кулаком в подбородок, локтем вдавленном в подлокотник лавки. Вечерний коридор детской поликлиники — такое странное место. Вот мы сидим, а время здесь застыло, густое и вязкое, как спертый воздух, пропитанный запахом чисто человеческой тоски. Когда тебе четырнадцать, ты уже, вроде бы и не ребенок, но еще, и не взрослый, а где-то посередине, в этом неловком промежутке взросления, когда все твои проблемы, ежедневно, пытаются расплющить тебя земным притяжением, весь мир считает, что это какой-то пустяк. Даже мамаши вокруг смотрели на нас как на детей. А мы уже давно не дети. Миша подсунул руки под ноги, так, словно пытаясь их согреть. Нижняя губа, как-то неестественно сжималась, как у малыша, который вот-вот расплачется, но из последних сил пытается сдержать этот душный приступ обиды. Мамаши у стеночек, развлекая своих детенышей, иногда, заинтересованно, словно подсматривая, косились на нас. Не знаю, чего такого интересного они увидели, но их косые взгляды заставляли чувствовать себя не неловко. Хотелось убежать из этого места, но сегодня был последний день, когда можно было получить направление, так что я терпел. Молча. А вообще. Одиночество в четырнадцать, да и в любом другом возрасте, когда тебя можно назвать подростком — это особое чувство. Не как у взрослых, наверное. Ты окружен людьми, в основном своими же сверстниками, но при этом, если ты хотя бы чуть-чуть другой, не знаю, например смотришь аниме, вместо того чтобы, как и все, играть в какой-нибудь шутер на компе, то ты моментально становишься белой вороной, запертой в аквариуме: все тебя видят, но не более. Ты как призрак, зажатый внутри собственных же интересов. Других. Не таких как у всех. И даже, когда-то, лучше друзья начинают смотреть сквозь тебя, будто ты никогда и не был для них дорог. Возможно, так и выглядит взросление, когда ты скрываешь от всех свои интересы, как и все твои одноклассники твердя, что аниме — говно, а сам, в тайне, продолжаешь его смотреть. Или, возможно, ты как и все начинаешь не просто твердить, а искренне верить, что аниме — говно, и, со временем, в целом перестаешь его смотреть, поддавшись на крючок общественного мнения, напрочь забыв о том, что тебе когда-то искренне нравилось. Наверно. Так и выглядит взросление? — Я так понимаю… вы уже успели познакомиться, — осторожно спросила запыхавшаяся Тамара, всматриваясь в Мишкино лицо. Я молча кивнул. — Это же, хорошо… — продолжила она в том же тоне. — Правда, Мишутка? Миша кивнул, но так и не посмел поднять глаза ни на меня, ни на Тамару. — Конюхов есть? — крикнула медсестра, выглянув из кабинета. — Я, — отозвался я, вздрогнув от неожиданности. — Хорошо. Заходишь следующий. Дальше по очереди. Из кабинета я вышел минут через пять, но ни Тамары, ни Мишки в коридоре не было. Я сделал пару шагов вперед, осмотрелся по сторонам и застыл на месте. “В другой кабинет может зашли?” — промелькнуло в голове. Приближаясь к двери, где только минут тридцать назад завалился Мишка, я услышал приглушенный Тамарин бубнеж. Они стояли у окна в противоположном конце коридора. Тамара безостановочно тарахтела, что-то наговаривая околошепотом. Мишка молча слушал, изредка косясь на нее припухшими глазами, сжавшись так, будто надеясь уменьшится, незаметно выскользнув из крепкой, женской хватки. И вот он заметил меня. Контуры глаз его быстро порозовели, так что тот был вынужден отвернуться, шмыгнув носом. Я думаю, Миша вот-вот мог расплакаться или, возможно, только что знатно проревелся. Такой был у него вид. Тамара обернулась, нежно обведя рукой Мишкину щеку. — Васенька, — растянула Тамара, тепло улыбаясь. — Подходи ближе, не стесняйся. Получил справку? Я помотал бумажкой в воздухе, всматриваясь в Мишкины, вновь показавшиеся, глаза. Лицо его было таким же бледным, можно даже сказать, в его случае: естественно бледным. Губы подрагивали, то ли пытаясь улыбнуться, то ли не знаю что. Ярко голубые глаза как два больших прожектора, светились, уставившись на меня. — Дашь посмотреть, — спросила Тамара потянувшись за справкой, и мельком взглянув на ее, быстро заключила: — Так тебе только общий анализ крови сдать. Может и ко мне заодно зайдешь? Я тебя чаем напою вкусным. С медом. — Я уже давно перестал к вам ходить, — ответил я насмехаясь, сделав явный акцент на этом противном: “к вам,” тем самым подразумевая шарлатанов-психологов (все психологи, как бы много денег они не запрашивали — шарлатаны, а бесплатные, те что работают в детской поликлинике, и подавно). — Вася.... — игриво протянула она. — Я тебя по дружбе зову, а не по работе. На чай. — Вы чего тут? — спросил я, направляя разговор в новое русло, хотя в целом, вопрос был риторический. — Мишутка просто… в туалет ходил, — мягко сказала Тамара, свободной рукой, вальяжно, махнув в сторону ближайшей двери. — Нос высмаркивал. “Врет, — мысленно процедил я. — И не краснеет”. Миша в этот момент шмыгнул носом и в очередной раз отвел глаза в сторону, случайно, опять, встретившись со мной взглядом. — Василий! — вдруг оживилась Тамара. — Мы со Стасиком, всей честной компанией ездили смотреть соревнования! Он очень хотел участвовать, но нога еще не полностью восстановилась, так что Валерий Владимирович его не пустил. Да и я не разрешила. Вот мы и поехали посмотреть. — И как вам этот цирк? — злобно усмехнулся я. — Стасик был в восторге! — Особенно, когда тебя увидел, — грустно добавил Миша. — Да. Очень обрадовался! Он все расстраивался, что ты опять не поедешь, и он еще к тому же участвовать ведь не может, а тут как тебя увидел, так сразу оживился, а когда ты бороться вышел, так Стасик чуть ли не визжал от радости, болея за тебя. Я улыбнулся. На самом деле. Так странно ходить на тренировки, когда нет Стаса. С тобой никто, лишний раз, не пытается заговорить, даже если ты этого не хочешь. Не задает глупых вопросов, по типу: “Какое мыло вкуснее пахнет” или “Боюсь ли я щекоток”, а когда я отвечаю, что не боюсь, то никто не пытается проверить, правда ли это. Никто не пытается пересказать сюжет, недавно просмотренного, неизвестного мне мультфильма. Хотя мне это и не сильно интересно. На самом деле. Это так странно. Так странно, когда нет вот этой самой назойливой занозы в жопе, заставляющей меня краснеть, хотя раньше меня это и раздражало, но сейчас… нет. Да и вообще. Такое странное чувство. Как будто я по нему скучаю? И вот от этого всего, мне становится как-то не по себе. — Мы завтра вечером едем к моему брату на новый год. Есть одно свободное местечко, — вдруг начала Тамара полушепотом, как будто бы это был самый страшный секрет человечества. — Шестого января вернемся обратно. Миша удивленно, и даже как-то испуганно взглянул на нее, быстрым движением повернув голову. На лице его читался немой вопрос: “Чего!?” — Сильно не гоняйте, а то завтра метель обещают, — усмехнулся я, прикинувшись дурачком, но Тамара, как-то, не оценила подобную шутку, слегка помрачнев: — Может быть ты можешь, а главное хочешь поехать с нами? Стасик бы очень обрадовался, — ласково пролепетала она, но явно не искренне. — Он целыми днями только о тебе и тараторит, — чуть слышно, пробормотал Мишка, отвернувшись. В этот момент, душа запела. Так бы и пустился в пляс. Встретить Новый Год в кругу полноценной семьи, пусть и не своей, была самая большая мечта чуть более младшего меня. Я такое количество ночей грезил об этом, представляя каждую мельчайшую деталь, что когда Тамара предложила встретить Новый Год вместе с ними, и эти слова коснулись подкорки моего головного мозга, я чуть не зарыдал от счастья. — Нет. Не могу, — неожиданно, даже для себя, ответил я. — У меня сестра из Москвы приехала. Не брошу же я ее одну. Лицо Тамары слегка дрогнуло, но она быстро взяла себя в руки и засмеялась: — Ну как знаешь… Но мы будем на заправках останавливаться, так что если надумаешь отдохнуть от сестры, то нагоняй на лыжах. Будет весело! — Обязательно, — усмехнулся я. Но на самом же деле, никакая сестра ко мне не приедет, и об этом я узнал уже как две недели назад. Все слишком сложно, чтобы это сейчас тут расписывать, но она правда пыталась вырваться на зимние. Но не получилось. У них там что-то, не помню что. Короче не отпустили. — Василисе, Привет! — последнее, что я услышал. Дверь глухо захлопнулась.

28.XII.2018.

VI

— Ха-ха-ха. Ну вот и славненько. Я просто уточнил.

…

— Если бы всё было так, то я бы сошел с ума. А что если? Что если этот бред, и есть настоящие? Что если Это, и есть настоящие? Так почему же я?... Утро. Безжалостное Утро. Кто тебя выдумал? Почему ты такое жестокое? Эй, Утро. Ответь мне, пожалуйста, утро. Зачем ты ежедневно насилуешь меня своим присутствием? Выгоняешь из моего собственного, маленького, хрупкого мира, который я создавал такими усилиями, словно муравей, таская кирпичик за кирпичиком. Заставляешь идти туда, куда идут другие. Но зачем же утро? Ведь мне больно! Утро! Как же ты не понимаешь этого? Почему же ты такое жестокое? И, вот, после этого… тебя называют… добрым? Доброе утро. А может! Что если! Что если во всем этом виноват только я? Ведь, да. Я — источник всех моих неприятностей! Самый редкостный гондон! Но нет. Как же так! Это вы! Вы сами виноваты в своей жестокости! Почему? А все очень просто! Ты просто Буратино и мозг твой не пластичен. Ты не различаешь дружбу и подлизывание. Добро и зло. Любовь и насилие. И даже никогда и не попытался задуматься, а есть ли различие! Это все ложь, а я сумасшедший? Возможно. Ведь я завтракаю в компании с одиночеством. Учусь, в компании с одиночеством. Иду домой за ручку с одиночеством. И дрочит мне тоже одиночество! Но вот в чем вопрос. И кто же из нас более сумасшедший? Ты, зрачки которого затянуты полупрозрачной пеленой потреблядства. Или я, тот самый сумасшедший, который уже в четвертый раз зашивает одну и ту же пару носок? Вдох, выдох. Что ты хлопаешь глазками? Дыши глубже. Пупсик. Смотри, не горячись,а то слизью покрываться начнешь, как же она без тебя? Доброе утро. Стены постепенно светлеют. Метель шуршит обледенелыми пальцами. Незаклеенные оконные стыки впускают в комнату стеклянный мороз, оседающий на мертвых гибискусах в Василисиной комнате. Чугунные батареи хотя и жарят на полную катушку, но босиком по дому все равно не походишь, разве только по ковру, но лично я их не сильно люблю, так что пылесборик из коридора и моей комнаты уже пару лет валяется на балконе. Огромных размеров, уродливые тени исчезли, вместе с фонарным свечением. Все медленно просыпалось, с большим усилием сопротивляясь зиме. И я открыл глаза только пару минут назад, не зная времени. Вернее как открыл. Что-то разбудило меня, насильно вырвав из сна, броском отправив в гулкую тишину собственного дыхания. Теплый плед откинут за спину. Вспотевшее тело быстро холодеет. Подниматься не хочется, да и незачем. Средней фалангой указательного пальца я растер маленькое, склизкое пятнышко на простыне. Пятно было совсем крохотное и не растекалось, темня зеленую лужайку, детским рисунком отпечатанную на ткани. Гудящая голова, вместо подушки, щекой прилипла к плечу. Последний раз, когда я выходил на улицу, был тот самый поход в поликлинику за направлением. Два дня назад. Хотя сегодня, по идее, вроде как понедельник и нужно идти в школу, но классуха сказала, что уроков не будет, так что готовьтесь к новому году. Спасибо, блядь, за одолжение. И кровь можно было сдать сегодня, но направление бессрочное, да и метель на улице. Так что я никуда не пошел, оставаясь плавать в собственной…. А что я хотел? Не помню. Ах, да! Это так странно. Все это. Вчера. Вернее уже сегодня, так как я лег спать где-то в начале третьего. Прежде чем заснуть, я долго представлял в воображении те крохотные кусочки воспоминаний, переделывая концовки. Такие офигенные продолжения получились. Кусочки, в которых те два пацана: Миша и Стас, становились моими братьями и жили мы, естественно, вместе. Так тупо, ведь да? Но. Тем самым, вчера, я впервые за несколько недель почувствовал такое странное тепло внутри, что даже и описать этого не могу. Это не передать словами. Не знаю, что это. Что-то похожее уже было со мной, когда я тусовался с Арей. Или нет. Более похоже было в тот день, когда мы в последний раз погуляли с моим другом, а на следующий день он уехал. Насовсем. Это так странно, выдумывать себе друзей. Да и вообще. Такая странная штука эти ваши друзья! Мы же и не друзья вовсе. Так. Просто знакомы, в виду обстоятельств, подкинутых жизнью. А хотя. Какая, к черту, разница! Кто может запретить мне фантазировать? Все же и так хорошо. Тем вечером, сначала незначительно, а потом все сильнее и сильнее повалил снег. Снежинки слипались в воздухе, образуя огромные комки, которые, падая на притоптанный “шоколадный пломбир”, скрывали всю грязь своими воздушными тельцами. К тому времени, как я вернулся домой. Хотя нет. Гораздо позже. Ближе к двенадцати часам ночи, поднялся очень сильный ветер. Такой сильный, что у меня стекла в окнах дребезжали. И, тем самым, релаксирующий снегопад превратился в сумасшедшую снежную бурю, продолжающуюся и по сей день. Хотя и не такую сильную. А я все лежу, и тупо разглядываю стены, даже не думая вставать. И вдруг. В какой-то момент, серая комната будто вскочила, в испуге заметив меня. Застеснялась, увидев что-то, что не должна была видеть, порозовела. Возможно, в этом смущении виновато утреннее, морозное солнце, глистом прорвавшееся сквозь плотные тучи. Но в этот момент мне представился я, боящийся показаться в трусах перед кем-то, Миша, краснеющий от собственных, никому не видимых мыслей, и то, что мне снилось всю эту ночь.

VII

Я все лежал и лежал, даже не думая вставать. После бурной игровой ночи, я спал всего каких-то четыре, четыре с половиной часа, поэтому жутко не хотелось вылезать из под теплого пледа, сбрасывая его в сторону. Да и к тому же, сегодня я совершенно свободен. И вообще, температура у меня, если судить по ощущениям. Вот и все. Ты даже себе не представляешь, как это прекрасно играть, сначала, весь вечер, затем играть всю ночь в любимый ноут, который с нетерпением ждал тебя всю неделю, скучая и покрываясь пылью. А потом спать полдня, зная, что сегодня ты абсолютно никому не нужен. Хотя обычно, ты и так никому не нужен, но тут прям феерически похеру на тебя. — Здорова, — раздался знакомый, но сильно искаженный голос из слухового динамика телефона. — Привет, — поздоровался я, старательно пытаясь вспомнить, кому мог принадлежать этот голос. — Ты тоже уехал на каникулы? — грустно пробубнил голос. — Нет. Я дома, — ответил я, зевая. — Засыпаю под теплой одеялочкой. — Понятно. — Если ты, вдруг, думаешь куда-то меня позвать, то можешь даже не предлагать, я все равно никуда не пойду. — Почему? Ты же все равно без дела дома сидишь. — Мне и одному хорошо. Ты что-то хотел? — фыркнул я недовольно. — В общем-то, да, — неуверенно ответил голос. — Правда я не совсем знаю, как об этом спросить. Вернее попросить. — Значит говори, как есть. И быстро. — Хорошо, в общем, — мямлил он. — Не мог бы я… переночевать у тебя. Всего одну ночь! Завтра ровно в семь утра меня уже не будет. Обещаю! И тут я догадался, кто это был — Переночевать? У меня? — удивился я. — Правда. Я только на одну ночь. Только… — Можно! Да хоть на неделю, — воскликнул я, проснувшись. — Адрес знаешь? — Да. Знаю, — ответил Миша как-то и грустно, и радостно одновременно. — Ты к вечеру придешь? — Если можно, то нет. Я в детском саду, за твоим домом, в беседке сижу. — Тогда заходи, — прокрехтел я, приподнимаясь на локте. Солнце уже давно встало. И если судить, что теплые лучи его, в данный момент пробивались сквозь щель на стыке двух соседних домов, то день стремительно шел к вечеру. И получается, что я проспал весь день, даже не заметив этого, и в итоге выходит, что сонные барашки сегодня ночью будут расстреляны из М4А4 или АК-47. Это уж как повезет. Я все ждал, когда пиликнет домофон, но ему, по всей видимости, было совершенно все равно, на мои ожидания. “Заблудился что-ли?” — мелькнуло в голове, но в этот самый момент в дверь постучали. Я вскочил так резко, что одеяло улетело в сторону, и было, побежал открывать дверь, но вдруг почувствовал, что как-то я “чересчур” легко одет. Кровь ударила в голову, в животе все упало, а вместе с этим упал я, прямо на зад, прикрываясь руками. В мозгу свистело одно: “Лишь бы никто не увидел”. Стук повторился. Я в панике метался глазами по комнате, пытаясь отыскать хоть что-нибудь похожее на штаны, но все что мне попалось в этот момент было одеяло, и розовый халат, заблаговременно оставленный на гвоздике стены. Правда, противоположной от меня. С большим трудом, пальцами ног я подтащил к себе одеяло и закутался в него как можно крепче, оставив свободной только одну руку. Вторая поддерживала всю эту тогу, не давая ей сползти вниз. — Постой недолго, там, пожалуйста, — прошептал я в щель, образовавшуюся приоткрытием двери. — Да. Конечно. Хорошо, — отозвался рыжий. В этот момент я пулей влетел в собственную комнату, в панике отыскивая хоть что-нибудь вместо халата, но тут, в память мою врезалось то, как я только вчера сложил всю, накопленную за неделю, одежду в стиралку, но вытащить, уже постиранное белье, совершенно забыл. — Да, сука! — вскрикнул я, открывая шкаф, но и там трусов не оказалось. — Крутяк! И че теперь? Ладно. Халат, так халат. В коридоре стоял пацан. Вся одежда прям орала о крайне тяжелом положении дел, его не столь долгой жизни. Старые, ободранные, ватные штаны, местами покрытые слоем засохшей грязи, болтались на тонких ногах его как мешок из под картошки. Огромных размеров, грязная, заводская фуфайка, ранее принадлежащая невесть каких размеров здоровяку, с сальной меховой окантовкой воротника, топорщилась, подвязанная на поясе пожелтевшей бельевой веревкой. Пурпурные, грязные дутыши, которым, как мне показалось, было лет больше, чем их владельцу. И замызганная, детская шапка-ушанка с красной машинкой на “белом” меховом лбу. И вот, в центре всего этого добра, чумазое, смазливое личико с золотистыми бровями. Это был Миша. Ранее, он аккуратно переступил через порог, так, как бы хотели зайти в дом, занеся как можно меньше грязи, и чуть слышно закрыл дверь, потянув ее на себя до щелчка. После чего стянул шапку через лицо, типо, заодно вытерев чумазость, но на самом деле с его лицом никаких изменений не произошло. Пальцами потрепал сальные, рыжие волосы. И добродушно улыбнулся, так ярко, что эта улыбка надолго врезалась в мою память. — Круто! — усмехнулся он, указывая на халат. — Где такую красоту отыскал? — Где нашел, там уже нет, — огрызнулся я. — Эх… жалко, — выдохнул он. — Я бы тоже такой хотел. — Ой! Это, — зашептал он, кивком указывая за мою спину. — А есть еще кто-нибудь? — Нет. Я один. Родители в… командировке. Я попытался увести глаза в сторону, но Миша сразу же заметил это и ухмыльнулся. И тут в мою носоглотку пробрался сладковато-удушающий запах, исходящий от него. Я машинально закрыл нос. — Оу-у… Ну и запашок от тебя! Миша моментально покраснел, начав оправдываться: — Да. Прости. Я не хотел… Просто… я уже месяц ночую в тепловой камере. И эта одежда от туда же. — Месяц! Что ж ты раньше не пришел? — взвизгнул я сквозь ладонь. Его лицо стало таким красным, что брови, поверх, казались совсем белыми, как тогда. — Да… там тепло. Просто, — зашептал он еле слышно: — На меня опеку натравили! Вот я и сбежал. — Ладно, — перебил его я. — Потом расскажешь о своих похождениях. Я тебе сейчас дам мусорный пакет. Сложишь все туда. Потом выкинем. — Не надо выкидывать! — воскликнул он. — Мне же ходить совсем не в чем. — У меня есть целая куча моих старых вещей. Ты чуть меньше меня, так что тебе нормально будет. Миша положил пакет рядом со своими ногами, постепенно расстегивая пуговицы фуфайки. Я в это время ушел на кухню, покопаться в холодильнике. — А… Это, — раздалось из коридора. — Что? — Прям совсем, совсем все выкидывать? — Фуфайку и штаны, да. А остальное, как хочешь. У меня много барахла накопилось. Особенно когда мать… ну в общем отдавали много. Всякие там знакомые родителей. Так что выкидывай все. — А помыться можно, — осторожно переспросил он. — Можно! Я все еще стоял на кухне, разогревая остатки пиццы в микроволновке. Вдруг шуршание пакета в коридоре прекратилось. — Ванная справа. Ручка только сломалась, просто потяни и дверь откроется, — крикнул я, хотя это и не сильно было нужно. — Э-э… А это, — начал он не уверенно. — А то что внизу, тоже выкидывать? — Что внизу? — не понял я. — Э-это, — повторил тот, словно поперхнувшись. — А! — догадался я. — Как хочешь, если нормальное, то можешь закинуть в стиралку. Только потом. Сейчас там чистое лежит. Если нет, то что-нибудь придумаю. Ты есть будешь? — Буду, — тихо буркнул он, зашуршав пакетом снова. Миша жил у меня уже кажется почти неделю. За это время, мы так много всего обсудили и выяснили друг о друге, что мне иногда начинало казаться, как будто он мой родной брат, которого я любил с самого детства. Он все так же спал на полу в моей комнате. Хотя в общем-то, я ему и не предлагал переехать в комнату Василисы. Да и сам я заходил туда, почти что никогда. Он все так же донашивал мою старую, и не совсем мою, одежду, боясь сходить домой, но тут, как то раз, мы направились, так сказать: “на разведку”. Пробираясь через сугробы, где, предположительно, должен был быть тротуар, мы шли неизвестно куда. Миша все еще скрывал свой адрес прописки, и по всей видимости петляя окольными путями, пробирался домой. И вот, вспотев и запыхавшись как неизвестно кто, мы остановились напротив старого, бревенчатого, самого обычного деревенского дома, покосившегося крыльцом на левый бок. Этот дом, скорее всего, построили еще в пятидесятых. Или раньше. В общем после войны. Так как дом был как хрущевка, то есть однотипный. Таких же домов я видел много, но все они были построены из разных материалов. Обычный прямоугольный дом, вытянутый в глубь участка, с треугольной, высокой крышей. Да три окна на улицу, и крыльцо слева. Только отличался он тем, что был как будто не жилим. Отгнившая доска, с какими-то узорами, оторвалась на ветру и болталась на углу крыши. Разбитое окно заклеивал грязный, потрепанный пакет, найденный где-нибудь тут же под кустом. Почерневшие от влаги, покосившиеся бревенчатые стены. Палисадник затянутый самосеянными кустами. Да и в целом. Дом выглядел так, как будто он хотя и был “ничей”, но в нем явно поселились бомжи. — Нам долго еще идти? — пропыхтел я. — А то у меня сейчас уже щиколотки отвалятся. — Нет. Мы уже пришли, — остановил он меня, схватив за руку. Я недоуменно взглянул на Мишу. Вид у него был настороженный. Даже, лучше сказать, напуганный, как будто он был готов в любой момент стартонуть в неизвестном направлении, словно заяц напуганный газонокосилкой. — Куда пришли? — случайно вырвалось у меня. — Вон там моя комната, — указал он на единственное целое окно. — Там я и живу. И вдруг, из-за поворота улицы раздался тракторный рев, и уже через мгновение появился и сам гусеничный трактор, желтого цвета, старательно откидывающий снег на противоположную сторону дороги. — Можно было позже выйти, и не идти по сугробам, — пробурчал я. — Да ладно тебе. Сейчас, мы всё равно уже пришли. Значит обратно пойдем уже по расчищенному. — Ага, — выдохнул я. — Если мы выберемся из этого… дома. — А ты почему в летних кроссовках пошел? — распереживался он. — Я же тебе, вроде как, говорил, что у нас улицу не всегда чистят. — Нет у меня других. Носовые каналы пробило морозом. Вечер стремительно переходил в ночь, а мы шли в обратном направлении, по расчищенной улице, освещенной фонарями столбами. Машин почти не было, так что можно было идти хоть по центру дороги. Миша, отказавшись от помощи, тащил не сильно большой рюкзак, набитый всякой всячиной, и безостановочно трещал про этот дом и собственное детство, которое, по его мнению было счастливым. — …в бане и сейчас можно мыться. Печка хорошо греет. Аж не зайдешь. Правда дымит как тридцатилетнее БМВ или Мерседес, но греет хорошо. Я ее подмазывал глиной. Прошлым летом. Но она все равно дымит. Не прям сильно. Все же я чуть-чуть щели то, да замазал. Так что попариться можно. А ты был когда-нибудь в бане? — Нет, — коротко отрезал я, уже конкретно устав слушать Мишину тарахтелку. — Как это так? — Вот так это, так, — усмехнулся я. — У нас же бани нет, и у знакомых тоже нет. — Так у меня же есть! — воскликнул он. — Отец через две недели уедет на север, на вахту, обязательно сходим попариться! У меня и веники дубовые на чердаке есть. И печь топить я умею. И дрова рубить. — Я не пойду. — Почему? — чуть ли не прокричал он, отпрыгнув в сторону. — Потому! Миша промолчал, все продолжая смотреть на меня, удивленно. Снег, придавленный гусеницей трактора, изредка щелкал под давлением ног. Двадцатиградусный мороз щипал щеки. — Ты не против, если я сегодня в комп поиграю, — без настроения спросил я, сползая с темы. — А почему я должен быть против? — удивился он. — Это же ты хозяин. Тебе и решать. Я думаю, ты и не должен спрашивать у меня разрешение. — Почему не должен? Я же, как бы, ночью играю. Вдруг тебе мешать будет. — Щас же! Ага, — усмехнулся он. — Я че! Пенсионер по твоему? Может я тоже хочу посмотреть, как ты играешь. — А ты хочешь посмотреть? — А можно!? — обрадовался он. — Почему же нельзя. Можно. Только мне все равно не понятно, почему я не должен спрашивать? И вдруг он задумался, уставившись под ноги. Каждый его горячий выдох, моментально превращается в маленькое облачко, которое тут же растворяется в темноте, не гонимое ветром. — Не знаю, — неожиданно ответил он. — Просто у меня всегда так было, что если ты дома, то делай что хочешь, и срать на мнение окружающих. — Как-то это странно все. — Почему? — удивился он. — В смысле почему? Вот смотри. У тебя есть своя комната, ведь так? — Да… наверно. — Разве ты не можешь находиться в своей комнате все время? — Могу… наверно. — А теперь представь, что ты сидишь в у себя в комнате, и тут прихожу я и говорю: “Свали-ка отсюда на пару часиков. Мне нужна твоя комната”. Миша задумался, но по нему было видно, что он точно знал, что нужно ответить, но как будто побаивался, что ответ будет не правильный. — Значит я пойду погуляю. Пару часов, — ответил он, испуганно взглянув на меня. — Ты чего? — Почему? — недоумевал я. — Ты же попросил… значит тебе зачем-то нужно. — А тебе, типа, не нужно? Это же твоя комната. Вдруг я заразных шлюх приведу, и на твоей кровати буду с ними кувыркаться. Он снова задумался, но на этот раз, явно не зная что ответить. — Наверно ты прав, — неуверенно начал он. — Но у меня всегда так было. Вот смотри. Я например, сижу в ваной. Моюсь. Ко мне может зайти папа. Взять что-нибудь, что ему нужно. И я точно так же, если он моется. Это разве не тоже самое, что и с компом? Вот, например, я хочу спать. А ты поиграть. И, получается, каждый делает то, что хочет, просто мы стараемся не мешать друг другу. Разве нет? — Но тут все равно получается, что ты частично учитываешь мнение другого человека. Разве нет? — Возможно… — коротко ответил он. Мимо проехала полицейская машина, никак не заинтересованная в нас, слегка пробуксовывая на едва придавленном снегу. Миша немного притормозил, по видимому испугавшись, но увидев, что авто проехало мимо, быстро нагнал меня. Впереди появились первые девятиэтажки. — И че? — начал я. — Играем сегодня? — Естественно! — воскликнул он. — Только давай не в CS-очку. — В смысле не в CS-очку! А во что тогда еще играть? — Может в RUST попробуем? — Ага. Конечно! Это говно у меня не тянет. — Просто у тебя комп говно, — засмеялся он. С озер доносился детский визг, крики и гогот. Человек двадцать, разного возраста, катались со склона на ледянках, выезжая прямо на каменный лед. Иногда то там, то тут взрывались петарды. Миша периодически вздрагивал, когда хлопок раздавался совсем близко. Со стороны это выглядело очень даже смешно. На следующий день, в воскресенье, Миша разбудил меня сутра не срамши, часов в одиннадцать. Мы быстро поели, оделись “во что не жалко”, взяли с собой его рюкзак, тот самый, в котором он пер вещи из дома, и отправились в неизвестном направлении. Всю дорогу мы шли почти молча. Я конкретно не выспался, да и за окном было около ноля, так что идти по липкому снегу было несоизмеримо тяжело. И жарко. Щиколотки неприятно поднывали. В итоге, Минут через пятнадцать — двадцать Миша привел меня на автостанцию. И там мы простояли минут сорок, ожидая прибытия сто двадцать третьего автобуса. — Ты уверен, что этот автобус ходит зимой? — спросил я, зевая, примостившись на краю лавки, руки в карманы. — Почему нет? Летом же ходит. И зимой должен ходить. — Не уверен, — зевнул я. — Он же через профилакторий, на дачи идет. Какой дурак зимой на дачу поедет? На это Миша ничего не ответил, а еще минут через пятнадцать, к моему величайшему удивлению, пришел большой, бело-зеленый, сто двадцать третий автобус. До нужной остановки мы доехали совершенно одни. Точнее, я имею в виду, что других пассажиров не было. Только мы и водитель. Сам профилакторий расположен не сильно далеко от города. Километрох в десяти. Стоит он на самом краю, что-то вроде, оврага, на дне которого находятся два огромных пруда. Тот что рядом с профилакторием — поменьше. Возле дачь — побольше. Но в месте они являются старинной, уже заросшей, частично засыпанной и застроенной поймой реки, которую окружает, преимущественно дубовый, густой лес. — На автобус можно было сесть и возле дома. Обязательно было переться на автостанцию? — пробурчал я, стоя на повороте, в тот момент, когда автобус загудел вглубь заснеженного леса, но уже без нас. — Прости, — виновато пробормотал Миша, — Я не знал, что он через тебя идет. Я думал, что он вывернет на Кирова, а там по прямой. А он оказывается в объезд едет. — Значит теперь знай, — улыбнулся я, легко толкнув его в бок. Сами корпусы бывшего профилактория, который теперь разделен на несколько частных домов отдыха, скрылся от дороги густой стеной леса. Сквозь который пробивался, ничем не обозначенная, заасфальтированная дорога, окаймленная полутора метровыми сугробами. Сами здания построены невесть когда. Возможно в семидесятые — восьмидесятые годы прошлого века. В стиле… в том же, в каком и строили все вокруг. Тогда. Панельки вперемешку с кирпичом. Короче, на школу похоже или скорее больницу. — И долго нам еще идти? У меня сейчас ноги от холода отвалятся, — дрожаще, пробормотал я. — Ты же говорил, что был в Березках (детский лагерь)? — Был, да сплыл, — чуть громче сказал я, стукнув зубами. — Так мы до Березок премся? Туда же километра два топать! Может лучше через пруд пойдем? Так ближе будет. — По сугробам, в летних тапочках? — Ну да… ну да. — клацнул я зубами. — И вообще! Нормальные у меня кроссовки! Че пристал! Не успели мы пройти и ста метров, как Миша свернул куда-то в сугробы. — Тебе посрать что-ли приспичило? — Нет, — как-то напряженно ответил он. — Быстрее лезь сюда, пока нас не заметили. Я полез вслед за ним, шагая в точности по его следам, проваливаясь в снег почти по колено. — А мы в профилакторий разве заходить не будем? — уточнил я, подойдя к задумчивому, остановившемуся Мише. — Ты что ищешь? В этот момент он напряженным взглядом осматривался по сторонам, выискивая что-то в снегу. Нас окружала мертвая тишина, такая плотная, что даже в ушах зазвенело. Я глубоко вздохнул, наполнив легкие сладковатым, чистым воздухом. Голова закружилась. По спине пробежали мурашки. Ноги ломило от прилипшего снега. — Мы зайдем в профилакторий, только немного не так… — пробормотал он задумчиво. — Тут где-то был люк, но его снегом замело. — Через канализацию? Ты издеваешься! — Нет, — усмехнулся он, уставившись на меня, ярко-голубыми, смеющимися глазами. — Какая канализация? Ты черепашек-ниндзя пересмотрел что-ли? Тут где-то должен быть смотровой люк теплотрассы. Ищи где снег немного похож на воронку. — Кстати. Ты мне так и не сказал зачем, а главное нафига мы сюда приперлись. — Тебе понравится, — загадочно усмехнулся он. Я удивленно уставился на Мишу, ожидая от него какой-то подставы, но, почему-то, веря ему. Похоже, это и была та самая точка бифуркации, когда ты либо подстраиваешься под новые правила, перенеся все нововведения в систему, либо продолжаешь сопротивляться, и система удаляет тебя как ненужный кэш, вместе со всеми твоими надеждами, желаниями и предрассудками. И в этот же самый момент, ни единая душа не может тебе помочь, и даже не собирается сделать этого. Ты можешь страдать, рыдать корчиться от боли, молить о пощаде, но никто и ничто не станет тебе помогать. Все будет смотреть а тебя с высока. С неким, сильнейшим пренебрежением. А в голове у них не промелькнет даже крохотной мысли, помочь тебе. А почему? Да все очень просто. Ведь, рано или поздно, ты все равно сломаешься. Или подстроишься. Что в целом, для тебя, означает одно и то же. И поэтому, помощь от людей, для которых ты совершенно ничего не значишь, будет бессмысленна. Лишние трудозатраты, не всегда приводят к более качественному, желаемому результату, а значит абсолютно бесполезны. Но есть и третий вариант. Благодаря которому, ты наконец-то сможешь разглядеть цепи, опутывающие твое тело, сдерживающие настоящего тебя все эти годы. А если тебе, однажды, все же удалось разглядеть преграду, то в конечном итоге, ты по настоящему сможешь преодолеть этот невидимый барьер. Но при условии, что ты действительно захочешь этого. И это. Уже совершенно другой вопрос. Ведь ты почувствуешь невыносимую боль. Настолько сильную, что тяжело будет дышать. Но эта боль, однажды, покажется для тебя пустяком. По сравнению с тем, что было с тобой все эти годы, задолго до этой боли. Цепи, оторвавшись от костей, оставят огромные, туго заживающие раны, которые, своими муками, ежеминутно будут напоминать тебе, весь тот путь времени, который ты с таким трудом проделал, наверстывая эти упущенные года. И вот однажды. Ты встанешь с колен. Все тело издаст стон. Тот стон, который покажет тебе и всем окружающим, что ты все еще жив. Ведь ты жив. И ты так долго мечтал об этом. И вот, наконец, ты поднимаешься. Шаг за шагом ступаешь вперед. Выпрямляешься. Теплый воздух подхватит твое тело. В последний раз встретишь всю ту боль, перенесенную за эти года. Встретишь как старого друга. И этот приятный друг поднимет тебя на глазах у всех тех, кто искренне не верил в тебя. И ты сможешь взглянуть в их глаза. Глазницы полные страха и ненависти. Спустя небольшой промежуток времени, наконец собрав все мысли в кучу, я спросил: — И как ты собираешься туда попасть, а главное зачем? Миша загадочно улыбнулся. — Малыш… Ты любишь шоколадный торт, — как-то странно прошептал он, выпучив глаза. — У меня есть большой шоколадный торт! Вон там. Под люком, — указал он на небольшое углубление в снегу. — Пойдем вон туда, и я тебе дам большо-о-ой шоколадный торт! — Маньячина ты недоделанный! — Да я прикалываюсь, — выдохнул он, выдергивая застрявшую ногу из снега. — А ты и поверил. Но люк и в самом деле там. Видишь, воронка на снегу. Он сделал несколько десятков шагов вперед, и оглянулся, широко улыбаясь. — Замерз? — разлетелось веселое эхо. — Собсна… вот мы и дома! Мы стояли посреди заснеженного, абсолютного ничего. Только дремлющие ели, сугробы по самые яйца и легкий, почти воздушный шум, издаваемый редким, заблудившимся автомобилем. То место, где мы остановились, ничем не отличалось от всего пройденного нами пути. Только небольшая, даже лучше сказать, почти крохотная, воронка в снегу. И больше ничего. Миша старательно всматривался по сторонам, не сдвигаясь с места, изредка шепча себе что-то под нос, выпуская малозаметные облачка пара. — Что потерял? — не знаю зачем, прошептал я. — Себя, — чуть дыша ответил Миша. — А ты? — Чего? — Ладно. Забей, — коротко отрезал он и стартонул под ближайшую ель. Вдруг, рванул сильный ветер. Такой сильный, что он моментально выдул остатки тепла, тем самым я окоченел окончательно. Все потемнело. Миши нигде не было. Я по-настоящему испугался. — Миша! — попытался застонать я, но ничего не получилось. С вершин деревьев посыпался снег, тонкой пудрой осыпая все вокруг. И в этот момент, что-то повалило меня прямо в сугроб. — Вот ты где! — обрадовался Миша. — А я тебя кричу, кричу! А ты не откликаешься. Сученыш такой, ха-ха! Вот он, сукин сын! Я с трудом повернулся. Там, где только что Миша голыми руками шебуршил снег, показалось что-то зеленоватое. Это и был канализационный люк. — Ты сдурел! — промычал я. — Я в колодец не полезу! — Да нормально все будет! Через эту дырочку прошел ни один молодой Чэд. — Кто? — Лезь давай! У меня сейчас руки отвалятся! Только не убейся. Там снизу двух ступенек нет. Металлический звон загудел в ушах. Люк захлопнулся, насмерть убив уличную пургу. Темнота и влажная сырость. Я словно в отапливаемом подвале. В глазах бегают белые точки. И вот я не могу пошевелиться. Щелчок. Капельная морось задрожала на бетонных стенах, в панике убежав от лампы накаливания. — Замерз, — прошептал Миша, сидя на трубах, стянув с ног тяжелые сапоги. — Раздевайся и садись рядом. Погреемся. — В смысле, раздевайся? — смущенно фыркнул я. — Говорю, куртку и тапки снимай, и садись рядом. Это же теплотрасса. Горячая вода в батареи идет. Я, трясучкой, с ногами забрался на огненную трубу. Миша аккуратно свернул мой пуховик и всунул в пакет, сложив в несколько раз. — Ты тут, з-з-значит, ночевал? — зашептал я через силу. — Здесь нет. — А где? — В городе. Здесь то мне что делать, — усмехнулся он. — Но я тут часто бываю. — Зачем? Вслед за моим пуховиком, в пакете оказалась и Мишина куртка. Сам он развалился на трубах, словно на мягкой перине. — Все тебе да расскажи, — зевнул он. — Отдохни пока, согрейся. Не знаю, сколько времени мы просидели, в этой пещере, но я успел полностью согреться. Я даже, как будто, заснул, так как Миша толкнул меня, и тут же поймал, когда я чуть не свалился с труб. — Просыпайся. Соня, — протянул он, поглаживая меня по голове. Я отмахнулся, ладонью отбив его руку. — Сам ты Соня! — От самки слышу, — засмеялся тот. — Согрелся немного? — Поехали домой. Что мы тут вообще делаем? Миша засмеялся, и смех, звоном, разлетелся по маленькой комнатке, отбиваясь от стены. — Странно, что ты не спросил это еще в самом начале. А что мы тут делаем, по-твоему? Я пожал плечами. В этот момент, что-то глухо упало на люк. Мы замерли, не издавая ни единого звука, и наверно, словно даже не дыша, но больше ничего не произошло. — Что это? — на выдохе прошептал я. — Не знаю. Может снег? Не сползай с темы. — С какой темы? — удивился я. — Да-а… Вася! — простонал тот. — А! Зачем мы сюда приперлись? Не знаю. Я думал, ты меня выгуливаешь. Миша усмехнулся, утерев нос рукавом шерстяного свитера, который когда–то принадлежал пацану с первого этажа, но потом достался мне. Правда я этот свитер никогда не носил. Во-первых он колючий, а во-вторых: не пойду же я, например, в школу, в кофте пацана, который тоже учится в этой же школе, только в одиннадцатом классе. — Ладно, — подытожил Миша, подойдя ближе к металлической решетке в стене. — Сюрприз будет. Батарейные трубы уходили глубоко в вдаль. И эта даль, на уровне глаз, прикрывалась той самой решеткой, засверленной в бетон на толстые анкера. Как я думал. Но тут Миша, как ни в чем не бывало, подошел к этой самой решетке, и вдруг, она осталась у него в руках. — Тяжелая… зараза, — прокряхтел он, ставя железяку на пол. — Ты как это так? — усмехнулся я. — А вот так! Опа и все! Дверь открыта! — И нахера? А главное, зачем? — Ш-ш-ш… — зашипел он. — Говори шепотом. Там же слышно. — Где там? — усмехнулся я. — Секрет. Я выдохнул. Все это постепенно начинало меня раздражать, и я вот-вот был готов направиться в обратном направлении. А с учетом того, как редко ходят автобусы, топать мне придется пешком. — Хорошо, — не выдержал я. — Мы нахера сюда пришли? — Не кипятись, не кипятись. Сейчас все объясню. Только не кричи. Он вздохнул. — На самом деле, мы направляемся не совсем в профилакторий, а… — Это я уже и без тебя понял, — перебил его я, из-за чего Мишины щеки замалинило. — Ладно. Когда мне было лет пять. У нас был такой конкурс, может помнишь, на “самого пресамого.” Я кивнул, хотя и слабо помнил такой конкурс. Помню только, что сам хотел участвовать в чем-то городском, не от танцев. — И, в общем. Мне стыдно об этом говорить, но… Как бы… — Участвуют только дети из неблагополучных семей, — вновь перебил его я. — Да. Лучше сказать: полу неблагополучных. Помнишь? Я кивнул. — И. Каким-то невероятным образом, хотя я и не особо помню, чтобы были какие-либо испытания, я и еще одиннадцать человек выиграли в этом конкурсе. — А другие? — уточнил я, подойдя ближе. — В том-то и дело, что никто из нас не знает, как мы выиграли. Никто не помнит. Это же было почти десять лет назад. — Девять, — поправил я. — Может вас просто выбрали? Миша как будто задумался, но тут же ответил: — Скорее всего так и было. Ведь приз был — пятьсот тысяч родителям на руки, и их дети больше им не принадлежат. — То есть? Ты же живешь с родителями? — Почти. Несколько минут мы, друг за другом, ползли на пузе по ржавым трубам глубоко под землей. Миша пропихивал мешок с куртками вперед, так сказать, прокладывая путь, как самый опытный из нас диггер. Я карабкался следом, ни на сантиметр не отставая от его пяток. — Привал, — прошептал он, запыхавшись, опрокидывалась на правый бок. Я подполз ближе. — Так если это частное… учебное заведение, то кто за тебя платит? Или из тех пятьсот тыщ? — Не знаю. — Выдохнул он. — Но точно не из тех денег. Тех уже давно нет. Скорее всего или государство, или какой-нибудь олигарх. Только непонятно, зачем это и тем, и другим. Хотя, я и не знаю толком. Может и вообще не платят. Если бы платили, за мной была бы слежка, как за полем конопли где-нибудь в Афганистане, а как видишь, я в данный момент тут с тобой бока отлеживаю. — Это ты меня сюда притащил, а не я! — Ладно. Прости. — По факту, — продолжил Миша. — Других, у кого родители толстосумы, отыскивают и отлавливают в первые полчаса. Они потом неделями в общаке носятся. А я… так. Как кот. Хожу, где вздумается. — Общак? — переспросил я, продвинувшись чуть вбок, чтобы на меня не капало с “потолка”. — Да, — удивляясь продолжал Миша. — А что такого? Их сначала выпорют по голой жопе, а потом они как обслуживающий персонал. Мы же тут все делаем сами. И готовим на всех. И в прачечной работаем. И убираем. Правда, в каждой комнате убираются только те, кто в ней и живут, но стирают уже назначенные. — Назначенные? — Я так понимаю, порка по голой жопе тебя ничуть не смутила? — усмехнулся Миша. — Да, я шучу. Но про назначенных, правда. У нас же нет, так называемого “обслуживающего персонала”. Все делаем сами. Готовим, стираем, моем пол, туалеты, окна. Все, все. У нас есть график дежурств, который выставляется заранее. На три месяца вперед. Всего меняется четыре раза за год, но так же есть и провинившиеся, как в армии. Всех делят на группы, по три человека от класса. И грубо говоря, ты с этими двумя, три месяца в год и есть весь обслуживающий персонал. — И эти группы меняются раз в три месяца? — запыхтел я, переворачиваясь на другой, еще не поджаренный бок. — Почему? Нет. Каждый день. Например, ты сегодня дежурный. Значит ты, сегодня, проснулся в 4:50 утра, позавтракал тем, что заготовил заранее, с вечера. И дальше, вместо того, чтобы пойти на уроки, если бы сейчас не были каникулы, ты идешь в рабочку, переодеваешься в специальный комбинезон, и идешь работать. И так целый день. Вернее как. Пока все в школе. Часов до трех. А на следующий день, ты на уроки, а вместо тебя другие. И так каждый день. По три человека плюс провинившийся. — Строго тут у вас. — Строго, — подтвердил Миша. — Зато правильно. Ты бы видел, какие фуфики сюда приезжают. Приехал как то мой нынешний сосед по комнате, так он не знал, как подушку в наволочку впихнуть. Я усмехнулся. — Ладно. Давай. Все остальное я тебе на месте расскажу, а то тут еще ползти и ползти. — А решетку ты как выломал? — Ни как, — коротко ответил он. — Это еще до меня было. Огненный туннель вывел нас в захламленные подвальные помещения. Тут было все. И какие-то палатки, по-типу тех, что летом выстраиваются на нижнем рынке. И огромная растяжка “старт” которая, по всей видимости, используется во время проведения каких-нибудь забегов. Полуразобранные древние колонки, ростом с меня. И множество непонятно чего, распиханного по огромным мусорным пакетам, литров на двести. Да, даже Ленин в уголке пристроен. В общем. Все что нужно для жизни. Вылезая из маленького отверстия в стене, я завалился на грязный пол. Состояние было странное. Как будто я только что вышел из сауны, но при этом все равно остался весь потный, вонючий и грязный. — Отдышись пока тут, — раздался знакомый шепот в темноте. — Я сейчас. Я лежал, облокотившись на какие-то мягкие тряпки, прикрытые полиэтиленом. Миша копошился где-то неподалеку, но точно не в этой же комнате, так как я слышал только эхо его копаний, но не ощущал, что он был где-то рядом. И вдруг, на стене отрисовался дверной проем, становясь все ярче и ярче. На полу показался белый луч. Сердце колотилось. И вот. В проеме оказался кто-то, засветив мне глаза фонариком. — Ой, прости, — прошептал Миша. — Пойдем туда, там уже все готово. — Что готово? — испуганно выдохнул я. — Стасик нас там уже ждет. Пойдем! Я впал в ступор. — Стас? Только этого и не хватало. А он то что тут делает? — Пойдем, — быстро выдохнул Миша, потянув меня за руку. — Я тебе потом все объясню. Мы шли по узкому коридору, стены которого выложены из огромных, ничем не обработанных, бетонных блоков. То там, то тут чернела паутина, покачиваясь от легкого сквозняка. Абсолютно сухой бетонный потолок местами был настолько влажный, что грязная капля вот-вот грозилась упасть прямо на голову. И вот показались первые, сломанные ящики, которые обычно устанавливаются в письменный стол или шкаф. Ну такие. Выдвижные которые. И с каждым шагом сломанной мебели становилось все больше и больше, явно свидетельствуя нам, о приближении к выходу из этого застрявшего во времени подземелья. Наши тени, искаженные лучом фонаря, дрожали повсюду, срезая свет позади. Эти тени были словно живые, боясь попасться кому-то на глаза, не отставая от нас ни на шаг. Теплая одежда липким потом приклеилась к телу. Рукава, живот и штаны, да даже руки и лицо: все были измазаны ржавой чернотой от прикосновения стальных труб. Хотелось окунуться в прохладную воду, какого-нибудь далекого лесного озера, о котором не знает ни одна живая душа. Окунуться и пробыть там несколько часов, пока кожа на пальцах не скукожится так, что подушечки не станут похожи на посиневшую курагу. Но где же взять это озеро? И вдруг, Миша остановился и кивком головы указал на первые, показавшиеся впереди, ступеньки. Обычные бетонные ступени, такие же пыльные, как и все вокруг. Но сердце в этот момент провалилось в пятки. — Наша комната прямо, напротив — чуть слышно прошептал он мне в самое ухо. — Аккуратно выходим и быстро ныряем туда. Хорошо? Я кивнул, втянув немного воздуха через рот, словно собираясь задержать дыхание. Мы двинулись вперед, как тени скользя по стене, будто бы она могла спасти нас. Каждый шаг отдавался в голову, словно солнечный удар, заставляя все плыть перед глазами. Казалось, нас могут услышать, если вздохнуть хотя бы один лишний раз. И вот, в самый низ, по лестничным ступенькам бежит тонюсенькая полоска света. Дверь первого этажа была приоткрыта. Внутренности дрожали. Дрожали и тени. И эта дрожь передавалась всему подвалу. Еще несколько шагов, и мы окажемся у цели. Миша поднялся на самый верх и заглянул в дверную щель, спрятав фонарик глубоко в кармане. Я следовал прямо за ним, отставая всего на одну ступеньку. Коридор был пуст. Где-то вдали слышались детские голоса. Хотя нам абсолютно ничего не мешало, но мы все равно замерли, прижавшись к стене, выжидая нужный момент. Из подвала тянуло теплой сыростью. Вдруг, Миша поманил меня вперед, одни легким взмахом пальцев руки, и в этот самый момент, мы рванули вперед, едва касаясь ногами пола, словно ниндзя. Каждый мелкий шорох, издаваемый нами, казался оглушительным. Хотя комната и была напротив, метрах в трех, но мне запомнилось, что мы пробежали не менее тридцати. И вот мы внутри. Темная прихожая встретила нас своим теплым полумраком. Пахло чем-то вкусным. Что-то между свежей выпечкой, зубной пастой и чистым постельным бельем, которое только сегодня постелили, и ты еще даже не успел прилечь на него. Чем-то сладковатым. Сама прихожая не представляет из себя ничего особенного. Все стены оклеены светло-зелеными, детскими обоями с рисунком. Справа шкаф. За ним дверь. Слева шкаф. За ним дверь. И впереди еще две, рядом стоящие двери, за одной из которых раздавался какой-то шум и детский смех. Миша подвинул меня в сторону, включил свет и щелкнул замком “входной” двери. — Привет. Васютка! — обрадовался Стасик, выйдя из двери напротив. — Ого, вы чумазые! Из соседнего прохода вывалило трех лысых пацанят. Лет по семь каждому. — Ты чипсы с шоколадками принес? — протараторил один из них, обращаясь к раздевающемуся Мише. — Принес. А вы что лысые то? — удивился он. — Вши у них были, вот их и побрили, — ответил Стасик. — Кайф! Вы уже в край достали. То клопы, то вши. Откуда вы все это притаскиваете, твари? — Простонал Миша, оставаясь в одних трусах, но в этот момент обратился ко мне: — Ты чего не раздеваешься? — Зачем? — удивился я. — Ты же чумазый как чертик. Искупаться же нужно, — посмеялся Стасик. Миша открыл дверь справа за шкафом и скрылся за ней, и через мгновение выглянул в коридор, верхней частью тела, кинув серый комок ткани в общую кучу одежды. В проеме за ним шумела вода, разбиваясь об пол. — Стасик. Будь другом. Дай ему чистое полотенце и пижаму, — прошептал тот, прячась за косяк. — В смысле пижаму! — возмутился я. — Мы че тут, ночевать что ли будем? — Да нет! — прорычал Миша, выглядывая из-за дверного косяка. — Сейчас каникулы. Все в пижамах ходят. По-домашнему. Чтобы ты не выделялся, когда мы пойдем. — Куда пойдем!? — Сначала на ужин, а потом… Сюрприз, — раздался приглушенный Мишкин голос из проема открытой двери. — Кстати, идея с ночевкой ниче такая. У нас как раз два свободных места имеется. — Да! — обрадовался Стасик, вручая мне свернутое махровое полотенце и пижаму. — Оставайся с ночевой! Будет весело! — У меня же руки грязные. Все черное будет. — Да, — вздрогнул он. — Положу тогда вот тут. С краю. Ты руку высунешь и возьмешь? На следующее утро Стасик разбудил меня в семь тридцать утра, радостными возгласами, зазывая на зарядку. Я добродушно послал его нахер, но все же встал. Миша же просто послал его нахер, и вставать не стал. Так что с ним мы встретились позже. Уже за завтраком. — Помнишь план? — колупая вареное куриное яйцо, спросил он. — Помню. — Хорошо. — А можно… если я с вами пойду? — чуть слышно простонал Стасик. Миша коротко покачал головой, в знак отрицания. Он явно не выспался, и был не в настроении. — А если меня поймают? — пнул я Мишу под столом ногой, яростно зашептав. — Не поймают. Ты уже почти сутки тут живешь. До сих пор же не поймали. — Но так… я особо и не отсвечивал. Миша недовольно вздохнул и впихнул целое яйцо в рот. — Значит просто… вызовут полицию… и отвезут тебя домой, — с трудом промычал тот, едва проворачивая язык. — А еще скажут, чтобы ты больше так не делал, — добавил Стасик. — Да. Только ты никому не говори, как сюда попал. Скажи что так зашел. Охранника на посту не было. — Ладно, — отрезал я. — Если. Если. Никаких если не существует. — Мои же слова спер! — подтвердил Миша, запив яйцо чаем. — Все это лишь плод воображения нашего, спровоцированного страхом: “Боже, что же обо мне подумают другие.” Так что не накручивай себя. И будь, что будет. — Давай повторим, — вздохнул я. — Мы идём восточное крыло, туда где находятся спортивные кабинеты. Дальше я поднимаюсь на третий этаж. Там ищу кабинет номер восемнадцать. — Да. Скорее всего на двери ничего не будет написано, но это кабинет танцев. Там занятия должны сейчас будут начаться. В этом кружке занимается человек пять, но сегодня будет только двое, — добавил Миша. — Будут очень тебе рады. — С чего бы это вдруг? — фыркнул я, едва успев проглотить чай. Миша запнулся, поперхнувшись чаем. — К ним никто и никогда не записывается, — перехватил инициативу Стасик. — Они рады всем новеньким, а как увидят, что ты уже занимался бальными танцами, вообще запрыгают от счастья. — Ладно. Предположим, — перевел я взгляд с одного на другого. — Вот я нашел этот самый восемнадцатый кабинет, а дальше то что? — Ты в любом случае… найдешь этот кабинет, — начал Миша, краснея шеей, наконец-то откашлявшись. — Поднимешься по лестнице на третий этаж, и повернешь в коридор направо. В самом конце коридора, возле окна, с правой стороны будет белая дверь. На ней, если что, будут две цифры — один и восемь. Это восемнадцать. — А может и не будет, — добавил я. — А может и не будет, но зато теперь ты точно знаешь, как найти этот кабинет. В этот момент, рядом прошла группа очень красивых девчонок, и как-то странно посмотрели на меня, так, как будто им хватило только одного взгляда, чтобы сразу понять, что я не местный. — Хорошо. Я нашел этот ссаный кабинет. А дальше? — А дальше все просто. Постучишься, словно весь из себя вежливый такой. Войдешь и скажешь: “Здрасте. Меня сюда записаться отправили. Можно?” Безумно красивая девушка, — грустно вздохнул он. — До которой мне как до Америки, попросит дать вот эту бумажку и назвать фио. Ты скажешь, что ты Козловопокоссовский Богдан. Она проверит по базе. — Хорошо. А если в базе нет человека с такой фамилией? — перебил его мой недовольный вопрос. Миша усмехнулся. — Как же нет, если я только сегодня ночью отправил нашего мелкого соседа, втихаря, вписать в комп такого человека? Теперь ты ему две пачки чипсов должен. Я удивленно приподнял брови, но ничего не ответил. — Ладно, — начал Миша, вставая. — Пойду, по-быстрому, раскидаю всем их посылки, соберу новые заказы и встретимся в восточном крыле, возле бассейна. Там диван такой большой. Кожаный. Посиди на нем. Если место будет, а то там обычно много народу. — Круто. Но ты так и не ответил зачем, а главное нахера мне записываться на этот кружок? — Потом. Все потом, — ответил Миша, отмахиваясь руками словно от приставучих мух, и скрылся за ширмой, захватив с собой грязную посуду. Поднявшись по лестнице на третий этаж, и пройдя по узкому коридору, мне все же удалось найти нужную дверь. Кабинет под номером восемнадцать. А самое интересное во всей этой ситуации, так это то, что напротив его находится точно такая же дверь. И единственное что их различало, так это отсутствие номера. На этой двери вообще не было никаких опознавательных знаков. Ничего. Я постучался, и не дожидаясь ответа, легким нажатием на ручку, открыл проход. Кабинет оказался очень большим и просторным. Очень светлым. Я даже зажмурился на мгновение. В нем отсутствовала какая-либо мебель. По левую руку были огромные панорамные окна, так что через них было видно заснеженную лесную стену, словно на огромном телевизоре. Вся стена напротив отделана одним сплошным зеркалом, на котором не было видно ни одного развода. Так что зал казался вообще невероятных размеров. Единственное, что отделяло настоящее, от зеркального, так это балетный станок, приделанный к стене прямо через зеркало. Бирюзовые стены плавным переходом сливались с белым потолком, а пол, покрытый шоколадным линолеумом, создавал резкий контраст всему этому великолепию. Прямо на полу, напротив двери сидели двое мелких пацанов. Таких же мелких, как и соседи Мишки со Стасиком. Не Знаю. Наверно первый или второй класс. Может третий. Короче еще начальная школа. А возле них, спиной ко мне, стояла девушка, с темными волосами, собранными в гульку, увлеченно показывая пацанам движения, попутно ругаясь на что-то. В этот момент пацаны отвлеклись на меня, заставив девушку повернуться. — Здрасте. Я нове… — начал было я, но тут же обомлел, наконец узнав эту милую девушку. Это была Арина! Моя Арина! Румяная и красивая. Еще краше, чем раньше! Она молчала. Не знаю, что было в этот момент у нее в голове, но лицо, а самое главное — глаза, не выдавали никаких эмоций. Ничего! — Я правильно понимаю, — начала она ласково, с легкой хрипотцой в голосе. — Вы желает записаться на бальные танцы? Я в ступоре, не сразу понял, что вопрос адресован мне, но быстро опомнился и затараторил: — Да! Желаю! Я, Козловопокоссовский Богдан. Аря усмехнулась, обняв плечи. Пацаны тоже захихикали, глядя на мою робость. — И почему же вы решили выбрать бальные танцы? — спросила она все так же ласково, но так, вроде подкола. — Не поверите, — улыбнулся я. — Ваша мама так решила. Арина не оценила шутку и тут же изменилась в лице, посмурнев. Следом за этим, она подошла к окнам, и подняла с пола черную папку, лежащую возле отдернутой в сторону тюли, которой, как мне показалось, до этого там и впомине не было. — Назовите ваши полные фамилию и имя. Без сокращений. Именно те, что указаны в вашем свидетельстве о рождении, — строго начала она. — Богдан Козловопокоссовский, — коротко ответил я, слегка закипая ненавистью к ее безразличию. — Это точно? — переспросила она. — Да. — Хорошо. Ко-зло-во-по-ко-со… — Две буквы “Эс-с”, — перебил ее я. Арина молча продолжала царапать лист бумаги, не задавая мне никаких вопросов и не поднимая на меня взгляда. После встала. Бросила папку в сторону. И быстрым шагом пошла прямо в моем направлении, но остановилась на полпути, обернувшись на пацанов. — Я пойду выписывать форму новенькому, так что на сегодня вы свободны. Познакомитесь завтра. И завтра, чтобы, в девять ноль-ноль быть уже тут. И без опозданий. Понятно? — Ура! — завизжали радостные пацаны, вскочив с пола и начав собираться. — Вас это тоже касается, — обратилась она ко мне все с той же строгостью, крепко схватив за кисть. — Если опоздаете, то будете наказаны. А сейчас за мной. Я кивнул и вышел в коридор вслед за ней. Но шли мы не долго, так как Арина втянула меня в помещение напротив. Этим помещением оказался туалет. Слева были две кабинки. Напротив два умывальника, а чуть дальше душевые и узкое окно. Все было выкрашено во все возможное оттенки синего. Арина остановилась у окна, опершись поясницей о край подоконника, сложив руки на груди. — Как ты меня нашел? — строго спросила она. Я замешкался но быстро нашел, что ответить, подойдя ближе: — Я тебя и не искал! — выстрелил я злобно. — Меня Миша сюда притащил. — Вот гаденыш…. И вот наступила тишина, к которой я не был готов. Мы столько не виделись. И я так много мечтал, что сказал бы ей при встрече. Но вот мы и встретились, а сказать то и нечего. Да нужно ли вообще что-нибудь говорить? Ведь я так сильно любил ее. Без памяти любил ее. А она меня предала. И после этого мне было так больно. Так больно. а я бы так хотел вслед за ней. И шел бы, если бы знал, куда идти и мог. Но не смог. Арина бросилась мне на шею и так крепко обняла, что я почти не мог дышать. Она плакала! Плакала и целовала мое лицо! Мои губы. И ее нежные касания ножом резали мое сердце. Я крепко обнял ее, впиваясь пальцами в ее нежные плечи, будто боясь, что она вот-вот может исчезнуть, испариться, как никогда и не было. Ведь она и правда исчезла однажды! Исчезла еще тогда. Еще тогда, но сейчас ее хрупкое тело было настоящим, и оно оказалось в моих руках. В моих объятиях! Ее дыхание! Ее поцелуи! Теплые и нежные. Все это было только для меня! Я закрыл глаза и не мог поверить в происходящее. Все исчезло. В этом мире ничего более не существовало. Только мы. И только мы вдвоем. Дыхание. Ее Запах. Тот самый аромат, который приходил мне только во снах. Смесь чего-то сладкого и очень, очень вкусного. Как запах цветов белой акации. Дышишь, а надышаться не можешь. Ее волосы. Мягкие и нежные. Все тот же шампунь, который она использовала и тогда. Она прижалась ко мне. Крепко, крепко! Мы словно одно целое. Одно целое единого существа. Существа, которого никогда еще не было, и никогда больше не будет. И это существо дрожит. Боиться. А Я чувствую его. И эта дрожь передается и мне, наполняя все тело, словно огромный стеклянный аквариум, грозящий вот-вот лопнуть, выльевшись во что-то не фантастическое, не существующее ныне! Каждый вздох ее, огнем обжигает мою шею. Руки, изрезаясь иглами, скользили о мое тело, не в силах найти упокоения. Те самые иглы, взрощенные бесконечным потоком стыда, исходящего из самого центра моего сердца. Моей души. Те самые иглы. Иглы, который я просто не способен контролировать. И вот мои губы вновь нашли ее. И больше ни за что на свете не хотели отпускать. Воздух, окружавший нас, стал таким тяжелым, мутным и горячим, что ноги подкосились и я медленно переместился назад, уперевшись лопатками в обжигающую холодом дверь. Хотелось просто исчезнуть. Не существовать более как эфир. Остаться воздухом в этом мире. И тело больше не принадлежало мне. Ее кожа. Нежная как шелк. Ее сердце. Такое быстрое, что, словно поезд, вот-вот с ревом вырвется из груди, сплетясь с моим в единое, новое сердце. И все перемешалось. И страх. И боль. И слезы. Ведь я так люблю ее. И вот она снова со мной. И в этот раз уже навсегда. Больше ничто не сможет нас разлучить. И вот я проснулся. Проснулся в холодном поту. Как просыпаются, вздрогнув, при виде кошмара! Метель шуршит обледенелыми пальцами. Незаклеенные оконные стыки впускают в комнату стеклянный мороз, оседающий на мертвых гибискусах в Василисиной комнате. Чугунные батареи хотя и жарят на полную катушку, но босиком по дому все равно не походишь. Огромных размеров, уродливые тени исчезли, а вместе с ними исчезла и она. Моя Арина. И больше никогда не будет. Все медленно просыпалось, с большим усилием сопротивляясь зиме, а все я лежал на боку, с головой накрывшись пледом, обнимая колени, и ревел как в первый раз.

VIII

Хотел начать этот день со слов: “Дорогой дневник”, но я так подумал. Ведь это так тупо. Разве нет? Какой нормальный человек ведет дневник в две тысячи девятнадцатом году? Если не считать меня, то из людей моего возраста, скорее всего никто. Или нет? Разве что, какие-нибудь записки, из разряда: “Список покупок” или что-то в этом роде. Но полноценный дневник… Хотя, ты разве полноценный? Да и палевно это. Вдруг кто найдет. Это у меня с безопасностью все в порядке. Можно хоть посреди коридора бросить, никто не возьмет. А если это, например, какой-нибудь Котиков, мой одноклассник? Ему то куда прятать? Три младших брата и все с ним в одной комнате. Интересно. Он когда школу закончит, тоже с ними жить будет? Это, допустим. В одиннадцатом классе ему будет восемнадцать. Следующим, после него, идет Пахан, которому, на тот момент, будет что-то вроде шестнадцати. После этого еще один — двенадцать. А затем еще один. Этому, кажется, будет лет десять — одиннадцать. Не представляю, как они все в одном маленьком пространстве уживаются. А вообще. Мы живем в такое особенное время, когда тебе доступно практически все блага цивилизованного информационно-преукрашенного мира, но у тебя на эти блага, тупо нет денег. А еще говорят, что счастье не в деньгах. Ага! Щас же! Так говорят только те, у кого этих денег хоть жопой жуй. Чтобы им завидовали! И запах у денег тоже есть. Такой. Своеобразный. С металлическими нотками и солоноватым привкусом. На любителя. Так сказать. Или вот еще. Вчера узнал, что проститутки никогда не пропадают в рай! Ну. Ладно. Думаю. А если, допустим. Моя Василиса — проститутка? Она тоже не попадет в рай? А если я, к примеру, умру от истощения, а квартиру отберут за долги. Тоже нет? Но да ладно. Зачем обсуждать мерзости, растрясывая изрядно изношенное нижнее белье на публике. Вытрем слезы. Засуним все это как можно глубже, а заодно запретим себе думать об этом. И с широкой улыбкой во все сорок два зуба, шаг вперед и раз, два, три… Раз, два, три… А если, все же, немного подумать. Все это я пишу, неизвестно с какой целью. И это все никогда и никто не увидит, но в глубине души мне так сильно хочется, чтобы все это кто-то и когда-то нашел. Случайно. И ненароком прочитал. Но если. Вдруг. Кто-то. Сейчас, в данный момент это читает. Умоляю. Никому не говори. От одной мысли о том, что это все может прочитал некто, мне так стыдно становится, что уж лучше бы раздели. Длинный коридор внутри трибуны Нефтяника уводил меня от собственных мыслей. Стадион, а если быть точнее, то теперь это огромных размеров каток, только несколько минут назад открылся, взорвав округу музыкой. Темнело. Немногочисленные посетители, одни из первых прорвавшиеся на, еще девственный, лед плавно скользили, растворяясь в мелком, туманообразном снегопаде. Хотя, людей было настолько мало, что и “немногочисленными” их было трудно назвать. Так… Человек… десять, да парочку пацанов, лениво развязывающих очередные до́гоны, нежно рассекая коньками тонкую пленочку льда, отраженную еще слабыми лучами светодиодных прожекторов. Пройдя несколько десятков метров по резиновым коврикам, и ощутив, как сильно коньки болтаются на моих ногах, я присел на лавочку, установленную прямо по кромке льда, для дополнительной шнуровки. Три абсолютно пустые скамейки, любезно откопанные из сугроба недоброжелательным, усатым дворником, в оранжевой жилетке, были безлюдны. Все предпочитают, да в целом так и было задумано, натянуть коньки в тепле, рядом с гардеробом, и только потом ковылять на лед. А раньше, когда этот Нефтяник еще не додумались переделывать под каток, сгребая деньги лопатой, все катались на другом Нефтянике, бесплатном, переодеваясь прямо на улице. В мороз. Хотя там и был гардероб через дорогу. Тот стадион был расположен на другом конце города, в самом верху Миронова. Рядом со Строилкой. Там еще четвертая школа на горе. Но, правда сейчас, там никакого катка уже нет. Да и стадиона тоже. Там теперь спортивный комплекс. Поставили прямо по центру, забросив другую часть футбольного поля. Оно и сейчас там есть, если обойти, правда в футбол там уже никто не играет. И вот я все сижу. Шнурки уже давно затянуты. Народу прибавилось, а с ним прибавили и музыку. Ничего не было слышно, так что большинство общались криком. — На коленку знатно ты приземлился, — раздался совсем девчачий писк возле меня. Рядом подсели два пацана, лет, не знаю. Начальная школа короче. Близнецы. Одеты одинаково, да и говорят так же. “Одни что-ли? — подумал я. — Где же они наседку потеряли?” Прожекторный свет все усиливался, по мере прогрева, все сильнее отражаясь о лед. Запределы стадиона исчезли, и вдруг где-то совсем близко послышался до боли знакомый женский голосок. Такой нежный и теплый, будто объятие Василисы. Так близко, что я даже дернулся, в поисках говорящей, но так и не найдя ее, все же расслышал некоторые слова: — Привет, малыш… Как ты тут без меня? Я только с поезда и сразу к тебе… Голос был таким мягким, что я чуть не зарыдал от мороза, врезавшегося в мои ноздри, все пытаясь отыскать говорящую, вертясь по сторонам. Вдруг, стало ещё ярче. Глаза не больно слепило, но я не жмурился. Людей становилось все больше, как река вытекая из проема трибуны. Тут же, неподалеку, на кого-то хрипел дворник, замахиваясь красной лопатой. “Не будут снег разбрасывать”, — машинально отдалось внутри. Но подняв голову, мне так и не удалось увидеть, кому адресовались эти ругательства. И тут меня ослепило. Но не так, чтобы сильно. Было совсем тяжело смотреть вдаль, но можно. Что-то вроде, когда ты утром просыпаешься, заходишь в туалет, и еще несколько секунд не можешь открыть глаза. Я на секунду зажмурился, пытаясь вслушаться, что говорят другие, а возгласы только усилились. Щиколотки ломило. Явно, перетянутые шнурки сдавливали ноги так, что пальцы на ногах начало покалывать, а я все никак не мог развязать этот тупой банктик. Людей становилось все больше, они гудели как стая ворон. И тут мое терпение лопнуло. Я психанул и дернул ногой, воткнувшись пяткой лезвия в лед. Все засуетилось. — Смотри! Смотри! — Кричал женский бас, неизвестно откуда. — Зови медсестру! Быстро, медсестру! — Пальцы! Пальцы! — возбужденно твердил подросток, стреляющим, голосом. “Что у них там происходит? — подумал я, попытавшись встать, но тут же передумал, решив, что и без меня разберутся. — Мне то какая разница.” И тут. Свет от прожекторов ударил настолько сильно, что стало сложно смотреть даже на собственные ноги. Я закрыл уставшие глаза, и ещё раз с силой попытался потянуть за шнурки, но они не поддались, хлестнув пламенем голые пальцы рук. Все тот же дрожащий голос почти визжал: — Шевелит! Шевелит! Смотри мамочка! Смотри! Казалось, что прожектор вот-вот испепелит мои зрачки, но в этот самый момент, когда резьба стала совсем невыносима, я открыл глаза. И вот я лежу непонятно где, и непонятно зачем. Передо мной белый потолок в клеточку и люминесцентные лампы. Глаза щиплет. Что-то рядом монотонно пикает. А я все никак не могу понять, где нахожусь. Тело гудит и кажется чугунным, а я лежу на неудобной кровати, по самую шею накрытый теплым одеялом. Рядом кто-то стоит, но глаза все никак не хотят сфокусироваться. Вижу только силуэты. Тот что в белом, бегает вокруг, суетится. Другие просто стоят в стороне. Еще один сидел на кровати, прислонившись к моим ногам. Но я его не почувствовал. Все вокруг было каким-то нереальным. Призрачным. Будто бы сон. — Езжайте домой. Пусть еще поспит до утра, — раздался дворничий хрип. Что-то кольнуло мне в руку и через мгновение глаза закрылись сами собой. Очнувшись от легкой тряски за плечи, я открыл глаза, осознав, что все еще сижу на той же самой стадионной лавке. Только людей теперь битком, и вокруг совсем стемнело. Передо мной, на корточках, остановилась рыжеволосая женщина, лет сорока. Стройная и красивая. Морщины постепенно одолевали ее нежный лоб, но никак не влияли на ее красоту. Рядом стояла девочка, лет пяти, в фигурных коньках. — С тобой все хорошо? Ты как будто бы заснул, — волновалась она. — Все хорошо, — злобно прорычал я. — Спасибо. — Пойдем я тебя в медпункт отведу. Вид у тебя какой-то не здоровый. — Не надо! Спасибо. — заволновался я. — Правда не нужно. Они уехали в глубь толпы, оставив меня с приятным чувством на душе, и не поддающимися шнурками. В ушах звенело. — Странно все это. Я всего лишь на секунду закрыл глаза от яркого света и, похоже, уснул? Да ещё и сон успел увидеть. Странный такой… Рядом пронеслась толпа подростков, гоняющихся друг за другом. Снежная буря, преследовавшая их, накрыла меня волной. Но снег то этот был настоящий. Я даже отвернулся, настолько сильно он колол щеки. “Температура что-ли? Надо, наверное, домой возвращаться. Как-то это не нормально” — рассуждал я про себя, приложив кисть руки ко лбу. И вот. Издалека. В мою сторону несется кто-то. Огромное снежное облако, как пыль в жаркий день, вот-вот снесет меня, становясь все больше и сильнее. Лед словно задрожал под ударами лезвий. Ветер засвистел в ушах. Я зажмурился так сильно, насколько только был способен сжать глаза. И вот. В самый последний момент фигура тормозит, брызнув в лицо колючим снегом. Прямо передо мной девушка. Вся закутанная как старая бабка. Красивая. Щеки горят. Белые клубы пара разлетаются в разные стороны. Звонкий смех. И вот я вижу Арину. — Ты заснул или че тут? — закричала она улыбаясь. Я вскакиваю, словно в ступоре. Хочу схватить ее, подбегаю ближе, но коньки проскальзывают и Арина успевает увернуться, звонким смехом исчезнув в толпе. Ее персиковое пальто, словно крылья. Я зову ее вслед. Пытаюсь догнать. Лед шуршит под ногами, что-то нашептывая мне. Ночь окутала город. Его больше нет. Только стадион и темнота вокруг. Я несусь как ветер, но не могу найти ее. Чувствую. Она где-то рядом, но ее нигде нет. А потом — падение. И вот я снова все в той же комнате. — Тебе что-то страшное снилось? — спросил кто-то. Я повернул голову. Этим кто-то оказался маленький мальчик, как он позже рассказывал, только пошел в первый класс, в миленькой детской пижаме. — Сейчас тетя Света придет, — промямлил он испуганно. Со вздохом, в груди что-то забулькало. Я закашлялся, вдохнуть не получалось, а воздух все заканчивался. В глазах потемнело. Но тут в палату вбежала “объемная” медсестра тетя Света, духоподъемными возгласами заставившая дышать. — Грохочет он тут, грохочет! Всю больницу на уши поднял! Дыши давай! Сволота! Она рванула меня за плечи кофты, тем самым усадив. Я с трудом прокашлился. Воздух постепенно просочился вглубь легких. В больничное окно пробивалось яркое солнце. — Дышишь, али как? — чуть слышно спросила тетя Света, придерживая меня за рукав. Я кивнул, пытаясь проглотить вязкую мокроту. — Ложись тогда. Я сказала, ложись, а не падай! Я лег, переведя взгляд на окно, и дребезжаще-старчески прохрипел, чуть слышно: — Можно жалюзи закрыть. Очень… ярко. — Обойдешься, — коротко рыкнула медсестра, но все же развернула жалюзи поперек просачивающимся лучам, оставив тонкие щелочки. — Что? Спящая красавица… Проснулся? — спросила она жизнерадостно, но как бы не пыталась скрыть свои настоящие эмоции, глаза этого не умеют. Я промолчал, а медсестра продолжила, выдав ртутный градусник моему соседу: — Что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих, — и приложив ладонь к моему лбу, печально заключила: — Такое вам еще рановато будет читать. И, по всей видимости, вы еще очень больны. Пошла я значит за градусником и для вас. Тетя Света вышла из палаты, но тут же, в коридоре, раздался ее мощный вопль: — Я вам покурю в туалете! Ох, как я вам сейчас покурю! Потом костей не соберете! Я тетя хоть и объемная, но бегаю быстро. Даже пикнуть не успеете! Все меня поняли!? Бегает она действительно очень быстро. Не успел мой сосед как следует похихикать, закашлявшись, как тетя Света уже тут, как тут влетела в палату. — Что за люди… Ой, что за люди… — чуть слышно прочитала она. — Это ж надо! Лечить пневмонию и курить. Ужас!… Просто, ужас. Злости на них моей не хватит…. Я взял градусник под подмышку и спросил хрипя: — А давно я тут? Медсестра тут же скрестила пальцы, подняла брови и выпучив глаза, вопросительно уставилась на меня. — А ты как думаешь. Это ж надо было додуматься. В тоненюсенькой кофточке на мороз выбежать. — В какой кофточке, — переспросил я. — Ладно, поскользнулся. Ладно, упал. Потерял сознание. Это я еще могу понять. В травмотологичке таких много. Но кто же выскакивает на улицу! Да, в двадцатиградусный мороз! Да, в тонюсенькой маечке? Я смотрел на нее, глупо хлопая глазами. — Ничегошеньки не помнишь? — Нет. — Сотрясение у тебя! И воспаление! Вон сколько всего притащили тебе, — сказала она, кивком головы указав куда-то в сторону. Я повернул задубевшую шею в ту сторону, куда указывала тетя Света. На тумбочке стоял белый, керамический горшочек с цветущей, огромными, фиолетовыми бутонами, орхидеей. А сам горшочек окружала всякая вкусная всячина: карамельки в стеклянной баночке, шоколадные яйца башенкой выстроенные на блюдце, печенье в пакетике, зефир в прозрачной коробочке — и что-то еще, но я не успел разглядеть, так как в этот момент медсестра холодными руками залезла ко мне под майку, отобрав градустник. — Вот и славненько. Тридцать семь и девять, — заключила она. — Не тридцать семь и ноль конечно, но тоже ничего. — А кто это? — недоуменно спросил я указывая на сладости. — Да кто их знает, — отмахнулась медсестра, улыбаясь. — Фанаты твои. Я молчал, удивленно пялясь в ее глаза. — Да, друзья твои, все бегают тут. Их гоняешь, гоняешь, а толку ноль. Как об стенку горох. Я все так же не мог понять, о ком идет речь. — Тебе что, совсем память отшибло, — настороженно переспросила медсестра. — Друзья твои. Один рыжий. Кудрявый слегка. Другой черненький такой. Заикается еще иногда. Помнишь? — Стас и Миша? — прошептал я, не совсем понимая, о ком идет речь. — Вот! — обрадовалась медсестра. — А говоришь, не помнишь. Все ты помнишь, только притворяешься. Тунеядец! Она схватила сверток постельного белья, завалившийся под соседней пустой кроватью. — Так, мальчики! Лежим. Не балуемся. Я работать, а позже к вам еще зайду. Лекарства пить будем. И она скрылась за дверью. — …Небольшой воспалительный процесс, а в целом, всё хорошо. Идешь на поправку, — заключила совсем молоденькая медсестра. Она работала тут совсем недавно. И только-только закончила колледж. Низенькая и красивая. Слегка полная. На вид ей лет шестнадцать — семнадцать. Не более. Но она ушла, оставив меня одного. Отвернувшись к стене посапывал Владик. К нам больше так никого и не подселили, хотя были свободны еще две койки. Так что приходилось коротать вечера обсуждая майнкрафт, выслушивать совсем детские смешные истории, над которыми смеешься, когда тебе лет семь. Рассказывать что-то, что можно рассказать малолетке. Да и просто спать. Даже телевизора нет. Хоть бы новости включили. Изверги. И вот, дверь открылась и на пороге показались они. Гиперактивный Стасик моментально полез обниматься, но я его вовремя поймал, уперевшись ладонью ему в грудь. Улыбающийся Мишка, с слегка отросшей щетиной на затылке, плюхнулся ко мне в ноги, так что меня слегонца подкинуло. Следом зашла Тамара, быстро взяв ситуацию под контроль. — Мальчики… зачем же вы так скачите! — шептала она улыбаясь, — Васенька все еще болеет. Ему же может быть больно, если ты его сдавишь. Правда, Васенька? Да и не все взрослые мальчики любят обниматься. Стасик! С другом, взрослые мальчики здороваются за ручку. Правда Стасик? Стасик, широко улыбаясь, моментально вскочил с колен, протянув мне руку. Так как от моего толчка, он аккуратно скатился с кровати и сел подле нее, упершись коленями в пол. Я протяну ему руку и он радостно потряс ее, снова прыгнув на колени, уперевшись ртом в край кровати. — А ты почему лысый? — шепотом спросил я у Миши, заставив его покраснеть. — Вши у него! — усмехнулась Тамара чуть слышно. — Рассказывай давай, лучше, когда тебя выписывают? Я откашлялся, из-за чего Владик пошурудил ногами под одеялом. — Говорят, что если температуры не будет, то на следующей неделе. После выходных. Чтобы ко мне сразу могла приехать моя врачиха. — Здорово! — обрадовался Стасик, но Тамара тут же ткнула его в затылок, так как тот не шептал. Миша молча разглядывал меня. Краснота с щек спала, но он по прежнему не обронил ни слова. — Значит, как выпишут, наберешь меня. Я тебя домой отвезу. Номер же мой есть у тебя? Я кивнул, но попытался отказаться: — Я сам наверно… — Никаких “сам”, — перебила меня Тамара. — Удумал! Сам-самы пускай в Индии живут, нам и без них хорошо. После болезни, по городу шастать…. На улице еще холодно! Март на дворе. Я тебя довезу, и никаких “Но”. Понял меня? Я стыдливо кивнул. Стасик, улыбаясь, замотал головой. В этот момент я увидел в нем преданного пса породы лабрадор, и заулыбался от того, как сильно он был похож на собаку в этом ракурсе. — Ты выглядишь намного лучше, — неожиданно вставил Миша, — Набрал… немного. Я искренне удивился, но тут же опомнился, чтобы вновь не “засмущать” его, протороторив первое, что пришло мне в голову: — С тетей Светой хочешь, не хочешь, а откормишься. Она насильно с половника кормить начнет. Вот он знает, — добавил я, кивком указав на Владика. — И правильно! — подтвердила Тамара. — Побольше бы таких тетей Свет! А то удумали тут… худеть. А с нами поедет, совсем раскабанеет. Сестра родная не узнает. Правильно, Мишенька. Миша смущенно улыбнулся, но ничего не ответил. — Кто поедет? — переспросил я. Тамара улыбнулась, подошла ближе, приподняв Стасика с пола, и села рядом. — Ты поедешь, — ласково прошептала она, попытавшись пригладит вихор на моем затылке. — Куда поеду? — С нами к дяде Васе! — не выдержал Стасик. — На все лето! — Тише ты! — зашипела Тамара. В палату вошел пожилой доктор. Его белые как и халат, волосы едва ли прикрывали блестящую лысину. Они были настолько прозрачными, что создавалось впечатление, что это первый пушок под моим носом, который я, к тому времени, еще не додумался сбрить. Он прошаркал белыми резиновыми тапочками, пытаясь выпрямиться, но уставшая, спина едва ли поддавалась, создавая дискомфорт в межпозвоночных дисках. Кряхтя, он обошел посетителей так, чтобы оказаться от меня по левую руку. — Опять вы тут, — усмехнулся он, осмотрев всех кругом. — И что вам вечером дома не сидится. Сидели бы себе, телевизор смотрели. А нет. По больницам шастают. — Как же мы будем дома сидеть! — мягко возмутилась Тамара. — Наш Василий тут один скучает, а мы будем дома сидеть. Пожилой врач улыбался, внимательно рассматривая Тамару. — Поверьте мне, Тамаронька. С таким соседом, как у вашего Василия, никакая скука не выживет. Правда, Василий? — усмехнулся он. — Как вы себя чувствуете? — Хорошо, — коротко ответил я. — Хорошо — это хорошо, но голос еще хрипит. Ну-ка вздохни глубоко-глубоко…. Я вздохнул, как можно сильнее, задержав дыхание буквально на секунду. — Выдыхай. Не больно? Я покачал головой, отрицая. — Руки, ноги, голова? Ничего не болит? Я вновь покачал головой, но добавил: — Голова если только. Иногда. Доктор хмыкнул, посмотрел на окна. Руки в карманах халата что-то шуршали. Звук был похож на пластинку таблеток. — Душно, потому что, — начал он. — Таблеточку я тебе пока давать не буду, если начнет болеть сильнее, подойдешь к Светлане и потом будешь гулять по коридору, пока ноги не устанут. Там посвежее. Тамара задумчиво смотрела на врача, по всей видимости рассуждая о чем-то своем, но пока не предпринимая никаких действий. Стасик многозначительно переглянулись с Мишей, и, как будто, хотел ему что-то сказать, но тот остановил его, легко покачав головой. — Возможно, вас что-нибудь беспокоит? — ласково прошептал доктор, увидев, что Владик начал ворочаться. Я перевел взгляд с врача на Мишу. Он улыбнулся мне, когда наши взгляды пересеклись. С последней нашей встречи он похорошел, немного увеличился в плечах, и начал улыбаться, но глубоко в душе еще сидело что-то, что никак не хотело его отпускать. — Я помню что-то. — Прекрасно, — подхватил доктор. — И что же? И тут я в подробностях пересказал, по всей видимости, приснившуюся историю о моем катании на Нефтянике. И в этот самый момент Мишка поперхнулся, закашлялся и покраснел. — Ты чего? — насторожилась Тамара. — Слюнями подавился, — тихо ответил он, но через недолгую паузу добавил: — Это я тебе рассказывал… как мы с Аришей в четвертом классе на каток ходили. Пока ты спал… рассказывал. — Хорошо, — заключил врач, обходя больничные койки. — Оставляю вас в покое, ненадолго. Не буду вам, так сказать, мешать. Он немного посмотрел на спящего Владика, поправил ему одеяло, покрепче подоткнув под спину и направился к двери, поманив за собой Тамару. — Тамаронька… Можно мы с вами побеседуем на коридоре?

15.III.2019.

IX

— Москва — невероятная столица нашей страны. Многие мечтают переехать в этот город, годами откладывая “на первое время.” Многие из этих же все-таки переезжают, с сильнейшим желанием “покорять.” Все в Москву едут за чем-то. Кто-то за мечтой о поступлении. Кто-то за высокой зарплатой и карьерным ростом, потому что в родном городе он уже уперся в потолок. Кто-то просто. Переезд ради переезда, если так подумать. Просто очередной фанатик, готовый бомжевать, лишь бы переехать. У меня одноклассник такой же. Только он о Германии мечтает. Даже немецкий, вроде как, начал учить. “Прочитано”. — Даже если спросить маленького ребенка, проживающего где-нибудь в маленьком городке Поволжья, о том, кем он хочет стать, когда вырастет, то тот непременно ответит, что хочет стать каким-нибудь директором банка. И обязательно, где-нибудь в Москве. И совершенно не важно, нравится ему это или нет. Важен сам факт. И вот представь. Этот ребенок однажды вырастет, если выживет. Закончит школу, если не забросит. И в восемнадцать лет поедет пробоваться в Москву. Поступать. И вот, предположим, отучившись, он все-таки стал директором банка, и через пятнадцать — двадцать лет он неизвестно зачем приезжает в родной городок. Не знаю зачем. Просто, к родителям в гости, которых последний раз видел пару лет назад, если не больше. А теперь представь, если он случайно встретит одноклассницу, в которую когда-то был влюблен. Или бывшего классного руководителя. Прикинь, как он возгордится. Это же сдохнуть можно! А если еще и к тому же, что-нибудь для города сделает, то школа вообще от гордости сдохнет. И стоило ради всего этого учиться в нелюбимом вузе? Ходить на нелюбимую работу? Подлизываться к нелюбимому начальнику, а потом, в нужный момент, подсидеть его? Жить в долгах, питаясь одними макаронами по-флотски? Конечно, стоило! Всего-то полжизни мучений и ты на вершине Олимпа. И теперь ты городская знаменитость, ежегодно встречающая новый год на каких-нибудь Мальдивах. “Прочитано”. “Пишет…” — “Я так понимаю, ты после одиннадцатого стартуешь в Москву? Хд.” — Да, но не после одиннадцатого. Василиса говорит, что, если все пойдет хорошо, то я девятый класс уже в Москве закончу. “Пишет…” — “Здорово.” — А ты, разве никогда не хотел переехать в Москву? “Пишет…” — “Нет. И вообще. Ты же прекрасно знаешь мое отношение к этому городу. Шумно. Грязно. Много озлобленных людей. Мы же уже третий год общаемся?” — Да. Только в живую было круче. Жаль, что ты уехал. “Прочитано.” “Новое сообщение”. — “Ты же вкурсе, что многие москвичи считают, что вся канализация из города сливается за мкад, а вся Россия — это только Москва, а все остальное — просто свалка, за пределами мкад, куда вывозится их мусор. Многие даже за мкад ни разу в жизни не были.” — Бред какой-то. Сам придумал? Хд. “Пишет…” — “Ой! Да пошел ты. Хд.” — Да ты оттуда и не вылазил, куда меня посылаешь. Хд. “Прочитано.” “Пишет…” — “Гондон! Хд.” Через пару минут я вернулся к ноутбуку. На экране светилось новое сообщение. — “Ладно. Я бы тоже хотел поучиться в Москве. Может хоть там друзей смогу найти. Или хотя бы людей, с которыми можно будет пообщаться. А то я уже скоро как десять месяцев в Беларуси живу. И нихера! Ни одного. Иду в школу. У меня, к примеру, семь уроков. Это я семь часов в школе. И за все это время могу не сказать ни слова.” — Да не может быть такого. Пару слов ты все равно с кем-нибудь перекинешь. “Пишет…” — “Нет.” — Не верю. С кем-нибудь ты все равно общаешься. Ты же так мечтал уехать в свою Белорус-с-с-с-с-ию! “Прочитано. “Пишет…” — “Общаюсь. С тобой. Ладно. Хер бы на это. Что будешь летом делать? Приезжай ко мне, я тебя на огороде пахать заставлю. А то че только я один пашу, а ты прохлаждаешься без дела в своем Новокуйбышевске. Хд.” — Вот еще. Нахер ты мне сдался. Хд. “Пишет…” — “Хд. Сучка какая!” — За меня уже все решили. Я на все лето еду в какие-то ебеня. В гости к пацану с борьбы. “Прочитано. “Пишет…” — “И ахуенно же! Подышишь свежим воздухом, а не новокуйбышевским. Загоришь, а то бледный как хер. С бабой какой-нибудь познакомишься. Хд.” — С какой бабой? Хд. “Пишет…” — “А я откуда знаю. В деревнях свободных баб много. Хоть пионерки, хоть пенсионерки. Выбирай любую.” — ХдХдХд. “Новое сообщение.” — “Ладно. Я пойду. А то у меня дел по горло. Мне еще столько видео в ютьюбе нужно посмотреть. И анимешочка меня уже заждалась.” — Ну ты и сука! Даже пообщаться со мной не хочет! Ладно. Иди. Бульбаш недоебанный. Смотри не обосрись. “Пишет…” — “ХдХдХд. Сам то сейчас в катку пойдешь в своем мухосранске?” — Какие мы… Сам из НСК, а такое говоришь о своем любимом городе…. Не стыдно? ХдХдХд. — “Да пошел ты. Хд. Пока.” — Эх… Пока.

X

“Как-то два. И еще один с ними”

Злой и потный я вышел на школьное крыльцо, ненавидя все на свете. Насквозь мокрая, белая рубашка прилипала к спине. Черный брюки с туфлями плавились на солнце, испепеляя мои ноги. Хотелось просто нырнуть с головой в прохладную Волгу, и никогда больше не выныривать. Уже без одного дня, июньский обеденный ветерок, накаченный всевозможными запахами лета (в новокуйбышевском стиле), плевком дунул в потные веки, заставив меня зажмурится, от налетевшей пыли. Надувшаяся парусом рубашка, так и не вырвавшись из крепких объятий текстильного ремня, совсем немного выдохнула жар, прохладным потом вновь прилипнув к спине. Безумно хотелось спать, но я обошел спортзал, потягивая ледяной энергетик, и уселся прямо на бетонные, прохладные ступеньки, на склоне балдеющие в школьной тени. Закипающая каша пыхтела в голове. Из всей кучи мыслей, изредка вылетали тлеющие лоскутки фраз, но к этому моменту мне было уже так жарко и так похер, что весь этот мусор никак не отдавался в обрывках моей души. Возможно позже, даже наверное уже завтра, я буду реветь как сука, но сейчас все это ничего для меня не значит, и я вот-вот допью эту маленькую алюминиевую баночку, нахер выкину в кусты эту гребанную рубашонку, и похерачу босиком играть в футбол вон с теми визжащими малолетками. И хер я клал на общественное мнение. Но надеюсь, что сдохну от переутомления или солнечного удара. Спустя минут двадцать моих теневых прохлаждений, в калитке забора, рядом с, напротив стоящей, еще одной школой, показался силуэт, по мере приближения по краю футбольного поля, постепенно превратившийся в Мишу. Тоже в белой рубашке, но не однотонной как у меня, а с мелкими синевато-золотистыми точками, в виде листочков папоротника. Тоже в брюках и кожаных туфлях, но коричневатых. И такой же, с виду, замученный. Красный как рак. Черный рюкзак на лямке болтался в правой руке. — И как оно! — усмехнулся я, не успел Миша ступить на первую ступеньку. Но он отмахнулся, словно от мухи, ничего не ответив, и только сощурившись, получше вгляделся в меня. — И я такое же говно…. — на выдохе, пропел я грустно. Не знаю, что произошло дальше, но, то ли ветер подул как-то иначе, то ли в этот момент завоняло чем-то едким, но мои глаза слегка кольнуло, тем самым они заслезились. — Ты сколько успел поспать, — вдруг спросил он, вглядываясь в носящихся по полю пацанов, остановившись всего в ступеньке от моей ноги. — После вчерашнего? — потянулся я. — Я и не ложился совсем. Ты как ушел, я еще пару каток сыграл, а там уже и на линейку выходить пора было. — Я… три с половиной, — отстраненно произнес он. Где-то за школой промчался мотоцикл, рвущимся воплем задребезжа по округе, но через мгновенье из дворовой территории близлежащих домов, на светофоре вывернула тонированная Приора, с обрезанным глушителем. — В принципе… нормально, — протянул я, передавая ему энергетик. — Будешь? Он не отказался, но над чем-то задумался, прежде чем отхлебуть из банки, слегка зависнув, почти поднеся ее к губам. — Только Тамаре не говори, пожалуйста, — прошептал он, подавившись. — А то она нас с тобой катком переедет. Перваши визжали как стрижи, носясь по полю за мячом. Никто из них все еще не забил ни единого гола. — Может с ними? — усмехнулся я, махнув головой в сторону пацанов. — Сма-ри как херачутся. — Я не умею, — грустно выдохнул он, в последний раз отхлебнув из банки и передав ее мне. Обычно, все люди не умеют врать, потому что, чаще всего, в конечном итоге, их выдают глаза. И только единицы смогли как-то научится делать так, чтобы эти самые глаза перестали быть зеркалом души, отражая весь поток мыслей, как чистой воды ручей. Не знаю как они это делают, но Миша явно этого не умеет. И, именно сейчас, он почему-то соврал. — Я тоже… — с той же интонацией, слегка улыбнувшись, прокряхтел я, вставая со ступенек. — Ну что, пошли? Солнце жарило не по детски. Две пары кожаных, у Миши так точно, туфель скрипели в направлении затхлого подъезда девятиэтажки. Подогретый ветер, разгоняемый узким горлышком междоменного прохода, врывался во двор, поднимая клочья пыли. Макушки взрослых тополей шумно раскачивались на ветру. Вроде бы белый шум, который ты, по идее, не должен даже замечать, но почему-то я постоянно уставал от него. Он был как… Я даже не знаю. Уши уставали от него, словно я целый день слушал музыку на всю катушку. В тесном лифте душно и воняет протухшей рыбой. Я вроде как и привык к этому лифтовому запаху, но вот Миша чуть не блевонул, считая этажи. И вот она. Моя одинокая, сиротская с незабываемым видом на дымящие трубы завода. Как казалось, моя личная, неприступная крепость с рыжеватыми разводами на стыках потолочных плит. С деревянными прогнившими окнами. С пьющими соседями за стенкой. Но это все мое. И только мое. Пока Василиса месяцами пропадает в Москве, я как хранитель семейного очага, берегу это семейное гнездышко. Только семьи давно уже нет, только я да Василиса. И гнезда этого тоже скоро не будет. — Вы переезжаете? — осторожно спросил Миша проходя в мою комнату. — Нет. С чего бы это вдруг? — А баулы? — Ба… баулы? — забегал я глазами по стороном. — Так… Я же на все лето к вам еду. Вроде как. Чтобы не запылилось. Ты можешь подождать меня на кухне? Я переоденусь. Миша вышел. И его не было слышно. На секунду промелькнуло в голове, что вдруг, на самом деле его нет. И я просто все это выдумал. Но не успел я выйти на балкон, чтобы достать, заранее постиранные, шорты и футболку, как его голос раздался из кухни: — Ва-а-ся… — чуть слышно позвал он. — Что? Но он молчал, по всей видимости вздрогнув, так как в этот момент я хлопнул деревянной балконной дверью, так как та никогда нормально не закрывалась. — Можно спросить? — начал оне не уверенно. Я молчал. Так же, как это делала и Тетя Ира, когда я ждал от нее заветное: “Что”. — Ты же вкурсе, что когда говоришь: “Можно спросить”, то уже задаешь вопрос? — начал я, расстегивая пуговицы рубашки, стоя лицом к “входной” двери, когда продолжение Мишкиного вопроса так и не последовало. — Спрашивай. Только не заходи. Но он молчал. Правда не сильно долго. Всего несколько секунд. Но в эти секунды я успел почувствовать всю эту его неуверенность, ту самую, от которой сам же и стремился избавиться. Все то, что тормозило меня. Или как будто тормозило. И, из-за этого, через время, я хорошо его понял. Мишу. — Почему ты стесняешься? — смело спросил он. — Ты же только верхнюю одежду переодеваешь. — Между прочим не только верхнюю, — отшутился я. — Еще и носки. Но больше, он не издал не звука. Только по-началу чуть слышно протянул молнию рюкзака, немного покопался, скорее всего в нем же, а потом и вовсе затих. Через время, я, в синих шортах до колен и футболке с длинными рукавами, вышел на кухню, волоча за собой рюкзак. Миша все еще был тут, и меня как будто отпустило. Я даже обрадовался, что он все еще был тут, и я его не выдумал. И не приснилось. Как в тот раз. Худые, острые колени его смотрели на меня из под каемочки шорт, прикрываемые все той же рубашкой. — А ты разве в шортах был? — удивился я. — Нет, — усмехнулся он. — Мне Тамара сказала переодется, как к тебе придем. Даже новые кроссовки для этого купила. В сеточку. — А рубашку? Ты в ней что-ли пойдешь? Миша сдавленно выдохнул, словно что-то хотел сказать но резко передумал. Брови его покраснели. Он встал и на мгновение отвел взгляд в ту сторону, где за углом была входная, подъездная дверь. — Давай… половину твоего рюкзака ко мне в рюкзак переложим. Так легче будет. Он у меня все равно пустой. — А рубашка? — подтрунивающе, усмехнулся я. — Или ты стесняешься? — А ты? — прерывисто, даже как-то с поддевкой, выдохнул он. — Рубашка… помнется в рюкзаке. — Ну и что, — прицепился я, улыбаясь прищуром. — Она так и так у тебя вся потная. Ее в любом случае стирать и гладить придется. — Хорошо, — ответил он спокойно, с неким вызовом, и будто бы нисколько не сопротивлялся, словно это для него было в порядке вещей, начал расстегивать пуговицы рубашки. Я вздрогнул, словно застал его за чем-то не приличными. — Я, пока, выйду. — Зачем? — строго вставил он, прищурив глаза в хитрой усмешке. — Что такого в том, чтобы переодеться? Я же не полностью, да и к тому же… — Да и к тому же? — перебил его я неловкой насмешкой, из-за чего тот полностью покраснел сначала шеей, а затем и лицом, но расстегивать рубашку не перестал. И вот, наконец-то, двенадцатая газелька донесла нас (ни разу не быстро), затормозив у “Дома ветеранов,” выплюнув в жару, с ног до головы облизанных потом. — Мы могли и возле макдака выйти, — толкнул я Мишу, десантируясь из маршрутки. — Быстрее бы пешком дошли, пока она тут все объедет. Миша повесил рюкзак на плечо, шмыгнул носом и согнутым пополам, указательным пальцем убрал капельки пота с верхней губы, словно поправляя усы. — Я не знал, что она так поедет, — виновато промямлил он. — Мне Тамара сказала, на этой газели можно доехать, вот мы и доехали. Прости. Я махнул рукой, улыбнувшись, и решил уточнить то, что рассказывал Миша ранее: — Ты же говорил, что город не знаешь. Он кивнул. — Вообще не знаешь? Ни как до меня доехать, ни до автостанции, ни до верхнего рынка. — Нам туда, — кивнул он на ту сторону дороги. — Как до тебя доехать, я теперь знаю, а остальное нет. — Тебя, типо, на машине всегда возили? — усмехнулся я. — Сейчас да, — подтвердил он. — Нас Тамара повсюду возит. А раньше я вообще никуда не ездил. И чуть тише добавил: — Далеко от дома. Шли мы совсем не долго. Как выяснилось, Тамарино гнездо, цыплятами которого и были Миша со Стасом (а теперь, временно, и я), находится прямо в доме ветеранов, и поднявшись в небольшую квартирку, я наконец-то смог увидеть то, что в Тамарином понимании и называется уют. Правда в ее комнату я не стал заходил. Суслик меня тут же затащил к себе с Мишей, не успел я еще показаться на пороге. Или, вернее, что в понимании Суслика, под руководством Тамары, является уютом. Крохотную, солнечную спальню, словно две абсолютно разные вселенные, разделяла очень сложная, ломаная линия, горизонтально начавшаяся поперек двухъярусной кровати. Нетрудно было догадаться, что вселенная “нижнего яруса,” принадлежала именно Мише и была обителью безупречного порядка и чистоты. Книги на полке под самым “потолком,” расставлены по росту в неком, известном только ему, порядке. Карандаши и ручки в специально приспособленном для этого, граненном стакане, прижимали пару листов бумаги, задремавшей на тумбочке с выдвижными ящиками, близ кровати. Одеяло в бежевом пододеяльнике, в полосочку, разглажено так, что любая складочка показалась бы преступлением против человечества, и моментально покаралась бы расстрелом. Такая же бежевая подушка лежала точно посередине, словно со всех сторон расстояние было отмерено линейкой. Верхний же ярус — пятнадцатилетнего Стасика, был воплощением гиперактивного восторга, пятилетнего, избалованного ребенка, хотя, по чистоте и порядку, ничем не отличался от своего соседа снизу. Вся Сусликова вселенная была выкрашена во всевозможные оттенки алого пламени, под цифрой 95: плакаты с самовлюбленной улыбкой Молнии Маккуина; бесконечное множество червеподобных рисунков гоночных трасс, выполненных в различных техниках рисования; яркие, гоночные болиды, тонким слоем размазанные по всей комнате, включая, целиком и полностью, весь подоконник. А самое главное во всем этом — огромные фотообои с персонажами мультфильма, распластанные на весь угол рядом с кроватью. И потолок, густо заклеенный пластмассовыми, зеленоватыми машинками и звездочками, светящимися в темноте. А! Точно! чуть не забыл. У него даже постельное белье красное. С Молнией Маккуином. Я обомлел от увиденного. — Ага! — сдавленно, усмехнулся Миша. — Мне еще по ночам на голову его машинки падают, которые он себе под подушку прячет. Знаешь как больно! А он смеется. — Представляю, — протянул я, улыбаясь как дурак, плюхнувшись в кресло-мешок рядом со шкафом. — И раньше, — разошелся Миша. — У него кровать тоже была Молния Макквин. Тамара еле уговорила его, поменять на двухярусную — Мамочка звонила, — начал Стасик, но отвлекся на что-то, что он клеил за столом и замолчал. — Что сказала? — уточнил Миша, усаживаясь на свою кровать по-турецки. — Сказала, — фыркнул он носом, словно пересказывает что-то очень смешное. — Что она скоро приедет. Примерно через час. — А еще что? — Чтобы ты… — непонятно зачем, покосился он в мою сторону, продолжая отвечать Мише. — Когда придешь, переоделся во что-то, в чем поедешь, а рубашечку со штанишками оставил в корзинке для белья. Мамочка говорит, что потом постирает, как домой приедет и отдохнет. — Что-то еще? — уточнил Миша. Я все это время слушал, переводя взгляд то на одного, то на другого. — Да! — вспомнил Стас неожиданно. — Нам в душик сходить нужно. Мамочка говорит, мы сильно пахнуть будем. Не вкусно. — В душ сказала сходить, перед поездкой? — уточнил тот. — Сказала, — подтвердил Стасик. — И покушать.

XI

Новокуйбышевская нефтеперерабатывающая дымка уже давно осталась позади. Только несколько минут назад мы вырвались из традиционной, пятнично-самарской пробки, стремительно надвигаясь на Жигулевское море, прорезая мордочкой “голубенького”, свежевымытого логана, частный сектор Красноглинского шоссе. Увлажненный, степной ветер скоростью надул душный салон, слегка усыпляя своей легкостью и свободой. Глазами я тонул в бескрайнем синем воздухе, обволакивающим весь этот мир. Ни единой тучки. Небо — одно сплошное, синее, кипяченое молоко без пенки. И съесть нечего. Душа пела, но тело все еще страдало в оковах стеснения, из которых я так сильно мечтал вырваться, но еще не осознавал этого. Почти ежедневно, я пытаюсь разгадать этот кроссворд из давно забытых воспоминаний. И так и не могу понять, что же заставляет меня так страдать. Ведь все-таки, я — это я, и все то, что является мной — это тоже я, но при всем при этом, мне все чаще приходит в голову мысль, вернее я думаю, что эта мысль будет вернее всего. Скорее всего. Мое стеснение заключается не в том, что было когда-то. И не в том, что происходит сейчас. И даже не в том, что может произойти. Я стесняюсь себя. И только себя. Своего тела. Своей глупости. Улыбки. Дыхания. Тупой задумчивости и постоянного блуждания в облаках. Всего того, чем и являюсь я. Да. Я стесняюсь самого себя и это, к сожалению, не излечит ни какая греко-римская борьба. — Так… сколько нам ехать, — переспросил я, когда, без умолку тараторящий, Суслик (он же Стасик) на мгновение заткнулся. Тамара краем глаза взглянула в навигатор, щелкнув поворотником. — Телефонная тетенька пишет, что если мы не будем останавливаться через каждые пять минут на попис, в чем я сильно сомневаюсь, — мимолетно взглянула она на Стасика, но тот ничего не понял. — То часов через девять будем на месте. — Мы… опять через переправу поедем, как в том году? — неуверенно пробормотал Миша. — Переправа! Переправа! — проагитировал Стасик. — Нет, мальчики, вы что. Мы же… в ночь едем. — Ай! — простонал Стасик, карикатурно обижаясь. — Переправа, да? Ночью не работает! Стас перестал заикаться еще зимой. Но лично мне больше нравилось, когда он заикался, так как теперь, все свободное эфирное время, которого летом было просто завались, всегда заполнялось постоянными, разговорами. Просто обо всем на свете. У него никогда не заканчивались темы для общение. Это было просто многотомная, гиперактивная энциклопедия, которая, за все годы молчания, накопила в себе такое количество вопрос-ответов, что не хватит и солнечного дня, чтобы послушать хотя бы одну тему, из этой лекции абсолютного ничего, на пустом месте. А вообще. Стас тараторит по страшному. Но тараторит как-то странно. Не знаю как это описать, но я попытался воспроизвести что-то похожее, написав в бот, преобразующий текст в голосовое сообщение, и по итогу, речь Стасика больше походит на что-то подобное: “Вчера.Я.Купил.Себе.Мороженое.И.Оно.Было.Такое.Сладкое.Что.Я.Чуть.Не.Сдох.” В общем. Он строчил как пулемет, но отдельными, будто никак не связанными словами. Эмоционально, но без интонации. — Да, — успокаивала его Тамара. — Переправа ночью закрыта. Но ты только представь, мы поедем, почти, через самый центр Нижнего Новгорода. Ты сколько раз там был? — Миллион! — жизнерадостно взвизгнул Суслик, подпрыгнув, надежно удерживаемый ремнем переднего сиденья, щелкнув коленом о бардачек так, что тот раскрылся. — Малыш! Будь внимателен. Не нужно разбирать нашу единственную машину, — моментально приструнила его Тамара, продолжив, — А, например, Мишенька? Только второй раз увидит!... А Василий? Не знаешь? Был когда нибудь в Нижнем Новгороде? — Васютка! — обрадовался Стасик, как большой, неуклюжий лабрадор, повернувшись в воздухе . — А ты правда никогда не был в Нижнем Новгороде?! Я отрицательно покачал головой, слегка улыбнувшись. — А в Великом Новгороде?! Знаешь, что я знаю! Миша скромно улыбался, не отрывая взгляда от своего окна, и только смеющиеся, голубые глаза отражались в слегка затонированном стекле. Продолжительная лекция профессора Стасика наконец-то закончилась, а мы только-только обогнули Тольятти. Действие дневного энергетика уже давно закончилось, и я постепенно засыпал. Миша, к тому моменту, тоже немного подустал, так и не проронив ни единого слова. Безотрывно пялясь в окно, он так и ни разу ни на кого не взглянул. Только я изредка чувствовал его взгляд в отражении, невзначай подсматривая за ним тем же, зеркальным способом. Стасик раза три повернулся, в надежде перехватить мой взгляд, но так и не осмеливался сказать ни слова, так как он не мог запустить разговор с человеком, если не пересечется с ним взглядом. Даже если просто хочет что-то спросить, все равно будет молчать, пока человек на него не посмотрит. При этом он может так странно приподнимать брови, как будто способен коснуться кого-то, просто посмотрев на него. В общем. Мы с Мишей постепенно расплющивались на заднем диване, вот-вот собираясь заснуть. Корзинка с едой потряхивалась между нами, липким пластиком касаясь меня на поворотах. Стасик все никак не мог усидеть на месте, так что в ближайшем доступном месте нас ожидала пятиминутная остановка. А Тамара спокойно вела авто в направлении Нижнего Новгорода, но как оказалось, совершенно не планировала пустить нас на самотек. Чуть тише обычного играло радио. — Эх, мальчишки… — заинтриговала Тамара. — Завидую я вам белой завистью… — Почему, мамочка. — клюнул на ее интрижку Стасик. — Целое лето в деревне и никаких хлопот, — усмехнулась она. — Правда, сейчас, главная надзирательница Тамара к понедельнику поедет на работу, и дядька вас избалует… Вдруг, не знаю зачем, в Тамарин монолог вмешался я: — А, это… Он на самом деле, тоже, Василий или… — Да малыш, — вздохнула Тамара слегка улыбаясь. — Соглашусь. Сейчас ваше имя очень редкое… — Сейчас так только котов зовут, — перебил ее (на удивление) Миша, моментально покраснев и отвернувшись в свое окно. — Да, именно так, — усмехнулась Тамара, краем взгляда зацепив его в зеркало заднего вида. — Но бывают и такие, что, если ты лично не знаешь человека с таким именем, то и ни за что не поверишь, что такое существует. — Как близнецы! — радостно воскликнул Стасик. — Орентас и Арестас! — Да, ты прав, как близнецы, — удивилась Тамара. — Я про них уже и забыла. Сегодня ночью, намного раньше нас должны к отцу приехать. Я вам не говорила? — К Васе! — подпрыгнул Стасик. — Да! Малыш! Вот вам весело будет. В пятером. Но тут вмешался, слегка “подостывший” Миша: — Им случайно не девять этой зимой исполнилось? Тамара не ответила, перестраиваясь на другую полосу, для опережения дымящего камаза, но после маневра, снова включилась в разговор: — Да, да, да… — шутливой серьезностью проговорила она. — Я то и забыла, что вы у меня уже мальчики. Взрослые. С какой-то девятилетней милюзгней вам будет не интересно. Но ничего! Близнецы все равно к отцу едут, а там, наверно, Данила к деду приехал. — Так он же цыган, — отшутился Миша, краснея, и больше не проронил ни слова. — Как вы выросли, молодой человек, — засмеялась Тамара. — Уже и цыган нам не мил. — Как, еще раз, близнецов зовут? — переспросил я, в тот момент, когда Стасик уставился на меня, слегка приподнимая брови. — Орентас и Арестас, — проговорила Тамара по слогам. — Это же… Не русские имена? — Да, Василий, не совсем. Тридцать лет назад еще, хоть как-то, можно было сказать, что мама у них русская, но теперь уже никак не скажешь. Литовка у них мама. А папа русский. — Они в Литве сейчас живут? — Да. Раньше мама у них здесь жила. Одногруппницей брата была. Здесь и дети родились. Здесь и поженились. Жили, в общем, не тужили. А потом, кажется в две тысячи четырнадцатом году. Зимой. Собрала она детей и уехала к родителям в Литву. Дядя Вася с ними поехал, но ему отказали в выдаче вида на жительство. Вот он и вернулся. Так и катаются теперь. В гости. Дай бог раз в год. — А почему отказали? Он же с семьей приехал? — Да кто их знает, что у этих литовцев в голове. Он же у нас инженер-конструктор. В аэрокосмическом университете учился. В Самаре. Жена его, вместе с детьми, просто домой вернулись, а ему сказали, что, с учетом сложившейся обстановки, в получении вида на жительство отказано, так как он представляет угрозу для национальной безопасности Литвы… Так он и вернулся один-одинешенек в свой Олений Хутор. — Олений? — переспросил я, лишь бы не слушать очередную лекцию Стасика, но тому было уже невмоготу, так что ответил он: — Наша прабабушка и прадедушка жили раньше в Нижегородской области. В деревне Большое Оленево. Но не в самой деревне. Чуть раньше нужно повернуть налево. Когда из деревне Малое Оленево едешь. Они отдельно жили от всех. Как отшельники. — Хутор у них свой был, — перебила его Тамара. — А то напугаешь тут сейчас всех, что мы едем глубоко в лес, в непроходимые болота. — Но там на самом деле в лесу болота, — удивился Стасик. — Они уже высохли, — резко, остановил его Миша. — Давай короче, а то состариться можно, пока ты все это расскажешь. — Прадедушка с прабабушкой давно умерли. Дом их снесли. И никто не знал. Где он был. А Вася нашел. И новый дом построил. У него даже лошадь есть. И корова. Только он козье молоко любит. Коровье продает в городе. — Да, — грустно добавила Тамара. — Он любит во всяких там старых бумажках покопаться. В архивах. Вот и нашел. Правда… Я помню, что он мне показывал только единственный документ, о том что нашего с ним папу крестили в деревне Большое Оленево. Поэтому я не совсем знаю, как он вычислил именно то место, где дом их стоял. Это лучше у него узнать. Я не интересовалась. Не очень люблю историю… И все в этом роде. Это он у нас… Минут на десять, мы остановились возле какого-то рыбного рынка, не доезжая до Сызрани. В полдевятого вечера, там, естественно, никого не было, но Стасик вдоволь размялся, стал чуточку поспокойнее, и я уже задумался, что в принципе, пора бы и баю-бай, как Тамара затеяла какую-то очередную хитрость. — Мужчинки! — бодро начал она. — А что это мы такие грустные? Не выспались? — Выспались, — тихо ответил зевающий Миша. — Ага… — протянула она, усмехаясь. — Так это вы, значит, вдвоем полночи в стрелялки играли? — Почему полночи, — перебил я поперхнувшегося Мишу. — Я до самого “последнего звонка” играл. Если бы не он, так бы дальше и играл. Рядом пронеслась ревущая фура. Тамара немного напряглась, но на рев никак не отреагировала. — От звонка, до звонка. Значит, — засмеялась она через время. Я легко покивал головой, слегка улыбаясь, и зевнул. Миша строго зыркнул на меня, нахмурив порозовевшие брови, но после столкновения с моим же взглядом отвернулся. — Вы значит, у меня… Два сапога пара. Получается, — что-то интересное завязывала она, улыбчивым голосом. — А как встретитесь?.. — Тогда они как два сапога пара, только из разных обувных магазинов, — подытожил вмешавшийся Стасик. — Или один сандаль, а другой туфля. — Тогда, скорее, я кроссовок, — заметил Миша. — Удобный, спортивный и на все случаи жизни. Стасик задумался, не сразу определив, что он думает об этом на самом деле, но через недолгое время собирания мозгов в кучу, все же отреагировал, но как-то в своем репертуаре: — Нет. Ты стопудовая босоножка. Носить можно только летом, так как осень и зиму ты не любишь, и в футбол не поиграть, ты в художку ходишь. Босоножка. Ах!.. — испугался он ни с того, ни с сего — Босоножка — это может же обидеть. Да мамочка? — Стасик, — нежно прервала его Тамара. — Не нужно сравнивать мальчиков с обувью. Для кого-то это может быть очень обидно, даже если ты таким образом хотел сделать человеку комплимент. Стасик замолчал на несколько секунд, покусывая верхнюю губу, но быстро сориентировался с ответом: — Мальчики. Простите меня пожалуйста. Я больше так не буду. Честно! И вот мы почти заехали в мою любимую Сызрань, о которой я скучал последние полтора года, как вдруг, Тамара свернула направо, туда, где табличка указала: “Ульяновск 130.” И все бы ничего, но при повороте, я краем глаза увидел бетонную надпись: “СЫЗРАНЬ”, и в этот момент чуть не заплакал, как было уже неоднократно, но только за это мне ни капельки не стыдно. — Мальчики! — вдруг предложила Тамара. — У нас же с вами пирог “Зебра” есть. Нужно срочно где-то остановится, а то я безумно проголодалась. — Я тоже! Я тоже! — запрыгал Стасик. — И знаете, что! — как-то не здорово начала она. — Я тут вспомнила про Зебру и подумала, а чего же такого, я еще такого люблю, и тоже вспомнила. А потом подумала, чего не люблю. И разумеется. В моей голове моментально составился целый список. А потом я подумала о вас. Мальчики (в этот момент она говорила только обо мне с Мишей). И поняла, что о тебе, Василий, я знаю только, что ты не любишь, когда тебя называют как-то иначе, кроме Василий или, можно ласково — Вася. Миша не любит ходить по песку босиком. Когда песок к ногам прилипает. Так что играем в игру! — В какую? — неуверенно переспросил Миша, слегка порозовев, но возможно это было связано с жарой, так как не исключено, что я и сам был розовый. — Играем по кругу. М-м-м… Против часовой стрелки. Я начинаю первая. Правила игры такие: нужно сказать о себе какой-то интересный факт, что-то, что другие могут не знать, а следующий игрок должен сказать что-то равноценное, но уже о самом себе. Могу… по-другому объяснить, если не понятно… — Наверно… понятно — отозвался Миша. Стас, с большой вероятностью, ничего не понял, но и до него дошло через пару кругов. — Хорошо. Мужчинки мои, — усмехнулась она. — Дамы вперед! Зна-ачит…. Я…. Когда еще училась в школе. Восьмой класс закончила без единой тройки. Стас не совсем понимаючи, что должен делать, молча хлопал глазами, пытаясь разобраться. — Мы, значит, с козырей начинаем… — недовольно пробормотал Миша себе под нос. — А ты, Мишутка, как думал, — усмехнулась Тамара. — Только пока что не комментируем. Сейчас ход Василия. — То есть, я сейчас тоже должен сказать, сколько у меня троек за восьмой класс? — Сколько? — усмехнулась она. — А у тебя их несколько? Нет. Не обязательно. Можно просто рассказать какой-то интересный факт о себе, произошедший в этом учебном году. Чтобы со школой было связано. — В общем то. У меня нет каких-то интересных моментов, — начал я скромно улыбаясь. — Я просто скажу, что у меня за восьмой класс шесть троек. За год. Тамара немного покривлялась, просто в шутку. Миша удивленно вылупился на меня. Стас не понимал, что вообще происходит. — Ладно… — растянула она улыбаясь. — Допустим. Теперь ваша очередь козырять. Михаил! Мишка выпрямился и гордо заявил: — У меня три! Три годовые тройки! Тамара, в свою очередь, просто улыбнулась, только разок взглянув на Мишу через зеркало заднего вида, и предложила ответить Стасу, подсказывая тому, что нужно ответить. — У меня? В этом году? Тройки? — взволнованно переспрашивал он. — Ни одной. Так мы проиграли еще несколько кругов, проезжая километр, за километром. Было весело, но после остановки, большого куска пирога, глаза, словно дамба, не способны были удерживать всю эту усталость, и я медленно заснул, завалившись виском на дверь.

XII

Аптека. Улица. Фонарь пульсируя рижевшими осколками, сквозь толщу зеленовато-грязной воды, лучами ослепил, пошею заполненный аквариум, застывший на самой макушке запыленного серванта, разорвавшего единственную комнату напополам. Ночь. Ржавые, настенные обои уголками не крепятся к основе, лохмотьями свисая вниз. Углы, изъеденные чернотой плесневых грибниц. Полы, скорлупками краски врезаясь в носки. И лепесток побелки, упавший прямо на меня в стеклянную клетку воды. Заиленные оковы крепко держат под водой, не давая вырваться, баламутят полупрозрачную жижу при каждом, незначительном, движении конечности . Рыбки плавают вокруг, скользя о слизкое тело своими шершавыми чешуйками. Я просто декорация. Словно коралловый риф, вылепленный соседом из бетона. И только ноздри торчат поверх воды. Дышится легко. Синеватое тело ногами затонуло в донном песке, слегка зеленея аквариумной пылью, присущей среде, со временем став с ней одним целым. Я словно могу дышать. Я есть вода. И все вокруг как на ладони. А это Все: видит меня. И только водоросли скрывали врожденный, общечеловеческий позор. Но этот позор не тревожил меня, как это случалось ранее. Возможно я просто привык, хотя, конечно, к этому невозможно привыкнуть. Лежал я так не первый год, носом глотая сладковатую воду. Кто, когда и как заключил меня в этом обличии, мне никогда не было известно. Я просто был. Появился однажды, как и все в этом мире, и так, и остался. Но нутро потрясывалось. Мне было страшно. С кухни светилась узкая щель. Там были люди. Самым краешком бокового зрения, слева, я уловил легкое шевеление и замер, как делал и сотни раз до этого. Там была обычная детская кроватка, три выломанных прута оградки завесили светло-зеленым махровым полотенцем. Рядом с кроваткой, пустой, разложенный диван, с двумя подушками и смятой простыней. Одеяло валялось на полу. Через мгновенье из полотенца показалась голенькая ножка. Затем другая. Малыш очутился на озябшем полу, крепко стоя на ногах, выждал мгновение и рванул на другую сторону шкафа, словно мышка топая пухлыми пяточками, туда, где у самого окна, рядом с батареей, на узком, разложенном креслице дремала девочка, гораздо старше. Быстро вскарабкавшись под одеялом, он оказался почти под самым ее подбородком, зашмыгав сопливым носом. — Тебе сколько раз говорили, не лазить под одеялом? — строго шептала она, одним вздохом, не открывая глаз. Малыш почти вдавился в ее грудь и заскулил: — Я боюсь. — Т-ц… — цыкнула она языком, и все еще на одном выдохе попыталась выгнать маленького братика: — Вась, ты достал меня уже! Иди спать к себе в кроватку! — Я боюсь, — проскулил малыш. — Они ругаются. — Они не ругаются! — чуть слышно зарычала девочка. — Я тебе уже говорила. Они так, просто, разговаривают… И если ты сейчас же не пойдешь в кроватку, то буду ругаться уже я! И тогда нам обоим влетит от мамы! Но малыш не унимался. Он крепко вдавился в костлявую грудь девченки, и чуть слышно хныкал. Та все же сдалась, отодвинувшись ближе к краю. — Васисиса, — пролепетал тот позднее, прячась с головой под одеяло. — Почему Они такие? Девочка молчала, надеясь, что малышь забудется и в скором времени заснет, пригревшись, но тот не унимался и, словно, не планировал засыпать, играясь с пальцами собственных ног. — Васисиса, — позвал тот осторожно, повернувшись к сестренке лицом, дыша в самый ее подбородок. — Что? — взорвалась она шепотом, ветром взъерошив светло-русые, жиденькие волосики малыша. — Почему они такие, — пролепетал тот шепотом. — Они пьяные. Спи, сказала! Тени бежали по стенам. Малыш, сначала, внимательно разглядывал потухающие их силуэты, но тут он уставился на аквариум, словно впервые заметив меня. Хотя, на самом деле, это я, глазами того самого малыша смотрел на себя же, запертого в этом аквариуме, и внутренне ненависть возрастала на подкорке сознания, испепеляя череп изнутри. И в этот момент, злорадство вспыхнуло в груди, и я решил во что бы то ни стало опозорить то ничтожество, гниющее в аквариуме. — Васисиса… — Да ты уже достал меня! — зарычала та шепотом. — Что!? — А Го смотрит на нас! — злобно прищурил глаза малыш, растянув пухленькие губки в хитрой улыбке. Девочка, одним глазом, уставилась на меня, внимательно высматривая хотя бы крохотное шевеление, но я не посмел даже дернуться, замерев в удушающем испуге собственной наготы. Только сердце звенело в глубине груди. — Грот не может смотреть. Он просто кукла. Спи, давай! — рыкнула, по всей видимости, едва задремавшая Василиса. На кухне посыпалась посуда. Вздернулась ругань. Два голоса, мужской и женский, ненавидели друг-друга. Послышалась борьба. Женские всхлипы. Звон подъездной двери. Он вышел, а дети не открыли глаз, притворившись спящими, или спящими на самом деле. Я так боялся испугать малыша, что внутренности содрогнулись внутри меня, а само тело не шелохнулось, но тут, сбоку, послышалось стекольное: “Тук-тук”. Рыбы разбежались в разные стороны, прячась за тело. Я резко повернул голову. В мозгах закружилось. Кишки ударили в дно. Стекло стало холодным как лед. Морозом обожгло кожу. Кругом была зима, а я все еще не мог пошевелиться, прикованный ко дну аквариума. Вода не рябила. Она застыла мертвым зеркалом, в котором я видел себя, побледневшего смертельным испугом, не веря свои глазам. По ту сторону стекла тени метались. Это была Она. Кровавые сгустки мозгов медленно стекали вниз как слезы. Пожелтевшие, гнилые глаза смотрели точно в меня, не поверх, а как тот самый рентген, сжигая сердце в запредельном ужасе, яблоками прилипнув к стеклу. Я словно в аду. Расколотая челюсть, растянулась в смертельной улыбке, шевелясь земляными червями. К горлу подкралась рвота. Вода потемнела, завоняв гниющей мертвечиной. Полуразложившиеся пальцы ее, чернея костлявыми фалангами, растворялись в воде, медленно тянувшись к моим коленям. Я вжался в дно. — Что! Рыбка! Не узнал? — сиреной завопила она, издевательски посмеиваясь. — Ведь ты так хотел меня! Хотел только меня! И не отпускал, когда я просила.!А теперь забыл!? И теперь ты здесь! Ха-ха-ха!… Арина! Мертвая Арина. Вдавилась лбом в стекло. Резвые стрелы промчались по поверхности. Стеклянный хруст ударил в ушах. — А я мертва! Из-за тебя мертва! Ты убил меня, бросив под поезд! Я кричал, но вода давила все крики, пуская к стеклу приглушенные стоны. Пытался вырваться, но стальные оковы, словно змеи, сильнее сдавила мои запястья, врезая позвоночник в каленое стекло. А она все приближалась, зависнув над гладью воды. — Это ты убил меня! — оглушительно завизжала она. — Только ты! Своей никчемностью! А я любила его! И ты это знал! Аквариум постепенно одевался нежной паутинкой, снегом похрустывая в ушах. — Я ненавижу тебя! — орала Арина, опустившись лицов в воду, так что черви из нутра ее посыпались на меня, пулями петляя в воде. — И никогда не прощу, даже если сдохнешь ты как я и сгниешь! Чтобы вечность стала тюрьмой твоей, а я надзирателем ее! Я стонал, что есть силы. Слезы лились из глаз, воздушными шариками идя ко дну. Цепи звенели в ушах, а я все пытался вырваться, избежав ее смертельного прикосновения. — Засоси меня! — смеялась она. — Как ты всегда и хотел! Теперь я только твоя! Целуй же меня! Целуй! Любимый!... — Не буду! — заверещало в голове, но на поверхность вырвались только стоны. — Смотри, как он вспотел! — пролепетала она злорадствуя, попытавшись коснуться моих висков, ногами врастая в кромки стекла, на поверхности воды. В горле клокотали слезы. Я замер, не в силах выбраться, но тут, что-то коснулось моего лица, и я отдернулся назад, ударившись затылком. Боль прорезала череп. Яркий свет ослепил глаза.

XIII

Затылок, вспыхнувший углом письменного стола, слабо поскуливал, отдаваясь гудением вглубь черепа. В глазах, замыленных подсушенными слезами, метались точки. Стас, сидя коленями сантеметрах в пяти от того места, где только мгновение назад щека моя вдавливала подушку, испуганно уставился в лицо мое, подтуповатой задумчивостью. — А я говорил, — пробурчал сонный Мишка, переворачиваясь лбом к стене, на кровати прямо за спиной Стасика. — Сам он! — испуганно свистнул тот. Мягкий, пружинный матрас, на котором я без памяти проспал неизвестное количество мне времени, упал чуть сбоку от центра комнаты, судя по виду ее: детской — прямо вблизи письменного стола со стальными, квадратными ножками, брат-близнец которого уставился на нас в противоположном углу, рядом с посапывающим в ладонь Мишей. Светло-персикового оттенка стены, без углов, и горы на них. Белый, матовый потолок, с разрезами коричнивеющих бревен, затертый неровной штукатуркой. Теплый, деревянный пол, по центру застеленный, еще допотопным, ковром. И две деревянные двери. Выход, да ванная комната, с коридорным шкафом прежде плиточного пола по обе стороны — гардеробная. И прямо возле окна, мечта всего моего детства, прикрытая раскидистым деревом с красными цветами — огромная шведская стенка, из нескольких лестниц возможно самодельная. Но сама по себе комната, почему-то, не выглядела жилой. Будто бы ее подготовили к приезду детей, но дети так и не приехали, оставшись где-то далеко. Жаркие лучики предполуденного солнца проскальзывали мимо плотно зашторенной половинки, огромных размеров, окна. Как в том сне. От самого пола, до потолка. Тюль, пританцовывая сквозняку сдвинутой створки, узорами кружилась струйкам, наполненным ароматами хвойно-лиственного леса. В комнате было душно, но и улица не сулило прохладу. — Что-то, страшное приснилось? — промурлыкал Стасик, придвинувшись ближе. — Нет, — удивился я, не сразу поняв, что он спрашивает. Миша недовольно выдохнул и поелозил под одеялом, что-то пробормотав себе в подушку. — Ладно. — тупо заулыбался Стасик и, зашептав в ладонь, наклонился ближе: — Мишутка тоже стонет во сне! Ему разные бабаи сняться, а он от них убегает. А потом, когда просыпается, то он тоже… — Я кому сказал! — рыкнул Миша, оборвав того на полуслове. — Идите где-нибудь там… бубните. Сами выспались а мне… тоже… Зевнул он и заснул. Всю ночь я спал под теплым одеялом, в ароматном белом пододеяльнике. Прямо в одежде. Меня, как выяснилось, вынесли из машины, так и уложили. А я, что удивительно, даже не почувствовал. — Мамочка хотела тебя раздеть, — зашуршал шепотом Стасик, уставившись на влажную футболку, прилипшую к телу, слегка подрагивая бровями. — Но Мишутка сказал, чтобы Мамочка не раздевала тебя! Я тоже подумал, что ты расстроился бы сейчас. Да? Ступни занемели. На краю матраса, захватив и их тоже, передней половиной тела храпел огромный, черный Водолаз, опрокинувшись брюхом кверху. Не знаю, положили ли меня на собачью подстилку (Тамара бы этого не допустила) или этот пес просто вошел с утра в открытое окно, тем более дом то, все-таки, одноэтажный, но псу реально было по кайфу храпеть на моих ногах. А вот я еле выбрался из под его огромной туши. Даже Стасиковы тычки в бочину не уговорили пса сдвинуться хотя бы на сантиметр. Он только раз чихнул и захрапел как ни в чем не бывало. И, кстати, это девочка. Ее зовут “Шарошка”. И весит она почти в два раза больше меня. Хитрожопая, как я не знаю что. Прихрамывая деревянными колотушками, вместо ног, пройдя сквозь гардеробный портал, меня телепортировало в крохотную ванную комнату, наконец-то, скрыв от Стасикова преданного взгляда, массивной дверью. Ванная комната не представляла собой ничего особенного. Бетонные стены и пол, зачем-то выкрашенные коричневой краской, сверху облитой желтеющим лаком. В углу, напротив унитаза, прямо на полу пушистый папоротник в горшке, зеленеющий огромными, перестыми листочками. Потолок, подбитый вагонкой. Не высокий душевой поддон, без шторок и перегородок, который, при желании, можно было бы наполнить водой как ванну (что и сделала Тамара вчера, еле уговорив Стасика не дожидаться субботы еще целых два с половиной дня, так как с прошлого похода в баню к Деду Яшке, он уже начал пованивать, а следующий был намечен опять таки на вечер субботы). Раковина, зеркало, унитаз, да окно с цветочными горшками цветущих орхидей. Даже шторки нет. Но я, вечером, смотрел снаружи. Если включить свет внутри, когда на улице уже темнеет, то в окне видно светящийся настенный диск и больше ничего. Только сарай да поле отражается. Как в зеркало. Скинув футболку, слегка запутавшись во влипших в кожу рукавах, умылся, но не почистил зубы (не знал, где был мой рюкзак с вещами, а в округе зубной пасты не оказалось), и на прямых локтях, оборотом ладоней уперся в толстые углы подоконника, разглядывая округу в окно. Обзор был не велик. Вода, стекая по лицу, капала на корни орхидей. Лесной закуток стрелой вытягивался от дома в даль, словно сам домом был древним метеоритом, падением своим прорубивший лес, навеки застывший в приплюснутом холмике, чтобы не отсыреть окружающими его лесными затонами. В низине напротив. Примерно в пятистах метрах. На солнце грелся массивный сарай, отделанный светло-бежевым профнастилом, длинной своей скрываясь в тенистом закоулке деревьев. И крышей напоминающей костел. И больше ничего. Только скошенный луг, наискосок продавленный колесной тропинкой, исчезающей за сараем. Сам сарай, да трактор вблизи его. И высокий лес, забором окруживший все это. На дымчатом небе ни облачка. Футболка снова влипла в кожу. — Шарошка хочет нам все тут показать! — радостно зашептал Стасик, стоило мне едва вернутся в комнату. Рукой он поглаживал уже проснувшуюся собаку, повиливающую хвостом. Мгновение прошло, как Шарошка уже стояла перед открытым окном, просунувши морду под тюль, и что-то вынюхивала. — Она сама сказала! — обрадовался тот, выходя на деревянный помост широкой террасы вслед за собакой. — Пойдем! Я вышел вдогонку за ним, босиком ступив на шероховатое дерево, уже нагретое солнцем. Шарошка спрыгнула на землю, вилянием хвоста ожидая нас. — Ты так что-ли пойдешь? — чуть слышно произнес я, выдыхая прозрачную древесную дымку, исходящую от деревни. — Можно, мы босиком пойдем? — маниакально выстрелил он, круглыми глазами врезавшись в меня. Шарошка чуть слышно рыкнула, увидев что-то вдали. — Босиком? А шорты, хотя бы… Не нужны. Разве? Стас покрутился по сторонам, мотая руками как на резинках. — Тут и нет то никого! Зачем? — Ты же на улице… Вроде. Разве не нужно одется? Он задумался, слегка покусывая край нижней губы, прижав ее указательным пальцем, свободную руку уперев в костяшку на боку. — Я всегда так хожу? — непонимаючи прошептал он. — Это прямо как на пляжике! Тут и прудик есть. Вот! И маечка у меня белая, прямо как футболочка, только без рукавчиков. С лямочками. Вот! Большими пальцами рук он оттянул обе лямки в моем направлении, щурясь на солнце, выпучив зубы, не поместившиеся во рту. Под солнцем, за моим плечом, скрывался небольшой пруд, фасолиной завернувшийся круг террасы, то там, то тут просвечивающий песчаниковыми валунами, сквозь заросли камыша и цветов. — А маме твоей, разве, не нужно сказать? Шарошка всего один раз гавкнула и стартонула в тень дома. — Мамочка спит еще, бежим! — воскликнул радостный Стасик, спрыгнув на землю и устремившись за собакой. Плотный как вода воздух, влажностью своей ударил в лицо, вздернув волосы с одеждой назад. Руки взрезали его, отталкиваясь порывом бега. Сладкий привкус пыли, взмывшийся лапами собаки, поскрипывал на зубах. Заспанные глаза моментально проснулись, утонув в слезах. Ноги сами несуться в даль. Я будто лечу. Я плыву. Я живой. Мурашки ударили в кожу. В висках загудел паровоз. Пыльная тропа своей мягкостью ловит удары, песчинками влипшими в ступни, отдаваясь легким покалыванием где-то в груди. Я слышу лишь ветер, удары и сердце и нет ничего подле меня, я будто в воде. Я снова живой, очнувшись от долгого сна. Я лечу неизвестно куда. И мне это искренне нравится! Счастьем наполнилась душа. Шарошка, удаляясь вперед, летит как большая черная тучка, плывущая над зеленью луга, лапами взрывая облако пыли в воздух, словно не касаясь земли. Ее бег — это вакуум, взрываемый лишь басами лая. Свобода, являющаяся для нее обыденностью. Стас, забыв обо всем, как и я несется вслед за собакой, окропляя воздух обрывками звонкого смеха, словно колокольчик запущенный по невидимой леске вдаль. Угольные пряди его волос, кусками трепятся в разные стороны, танцуя неуловимой тишине бега. Солнце блестит о белую кожу, в скором времени, окрасив краснотой своего жара, подарит, впоследствии, бронзу загара, содрав тончайший слой эпидермиса. И вот, болью дыхания лопнула грудь. Мышцы горят, сопротивляясь бегу. Дыхание, взмах. Дыхание, топ. И этот полет как и все растворилось, уперевшись в стальные ворота сарая, накрыв душной тенью прелой соломы. Стас с разбега ныряет в кучу сена, сваленную в дальнем углу, и дрожью одышки, в неком экстазе, смеется давясь воздухом. В загоне напротив в трех клетках без верха хрюкают, разбуженные смехом, свиньи, с краю, неизвестно зачем, подсвеченные огромной, красной лампой. Чуть сбоку два стойла с кормушкой, загон, а против него еще один, почти во всю длину сарая, курятник без кур (только одна нахохнилась в картонный коробке) и маленький закуток со старой кухонной мебелью да раковиной, а по центру большой проход на вылет. Чтобы трактор заехать мог. — Вот это весь бизнес и есть брата мамочки, — чуть позже обобщил отдышавшийся Стасик. — Дяди Васи. И на обратном пути, под конвоем, как оказалось, проснувшейся Тамары, добавил: — Две коровки и конь “Глист” пасуться вон там, в леваде, курочки в загончике за конюшней, а овечки с козочками целыми днями бродят в лесу. А Вася в город уехал. На доставку. — Да, — задумалась Тамара, проконвоировав нас ближе к дому. — Отсыпаться после целой ночь без сна, отдельный вид искусства. Но, кстати, когда я предлагал Стасику сказать его матери, что мы куда-то идем, я предполагал, что в противном случае, мне может влететь, если Тамара узнает, о пропаже сыночки. Но, как оказалось, я ошибся. Слегка припухшая, не выспавшаяся Тамара, щурясь от солнца, вошла в конюшню прямо следом за нами, и завидев что Стасик, так сказать, “в минимальной комплектации” валяется в сене, только улыбнулась и позвала завтракать. Завтрак не представлял из себя ничего особенного. Прямоугольная кухня-гостиная, разделенная почти пополам угловым диваном болотно-зеленого цвета, подушки которого перетянуты лично Тамарой какой-то тканью, не помню как называется, она говорила. Типо как брезент. Под ним ковер. Перед ним огромная плазма с PS4 на тумбочке, с геймпадами на ней. За диваном обеденный стол, где мы и завтракали. Два больших окна. Одно между левой боковиной дивана и кухонными тумбочками. Другое между правой стороной плазмы, если смотреть с дивана, и стеной. И еще одно маленькое, по сравнению с этими: просто форточка. Прямо перед мойкой. Да все те же самые, как оказалось, ни разу не бетонные стены, выкрашенные в блекло-персиковый оттенок и белый, штукатуренный потолок со, все теми же, коричневыми бревнами, размера с ладонь. Да коричневый, лакированный пол. Как во всех туалетах в доме. Но самое удивительное, что меня поразило, так это то, что каждый угол, каждый закуточке этого дома, просто утопает в зелени всевозможных видов и размеров. Такое количество цветов я в жизни никогда не видел, а большинство из них вообще видел впервые! Тут было даже лимонное дерево с огромными, ярко-желтыми плодами. Кактус размером больше футбольного мяча. Ни одна драцена. Финиковая пальма. Гибискусы разных цветов. И много чего еще. Но то, что мне бросилось в глаза в первую очередь, так это огромные хлорофитумы с неисчислимым количеством деток на длинных ножках. Такое количество я в жизни не видел! И если рай и существует, то он обязательно должен выглядеть именно так и никак иначе! Стасик, с головой накрывшись полотенцем, первое время постукивая зубами, так как был мокрый и умудрился замерзнуть в такую жару, доедал манную кашу со сливочным маслом, прежде расправившись с яичницей, прихлебывая какао. А мокрый он был, потому что, на подходе к дому, Тамара попросила нас сполоснуть ноги в пруду, сама же ушла за полотенцем. Так этот дурак с головой нырнул в прозрачную воду, достав со дна тинистую гантелю, которую он же и кинул зимой на лед, тем самым проверив, выдержит ли тот. Лед не выдержал. Я только-только доел яичницу, так как не сильно торопился, ведь каша все равно была горячая, а в отличие от Стасика, мне было безумно жарко. Тамара обошлась одной яичницей с небольшим отломом мягкой булки, намазанной все тем же сливочным маслом. В кружках наших дымилось кофе. Вернее только в моей. Ведь Тамара разбавила молоком из холодильника, а я кофе с молоком не люблю. Миша все еще спал. — Я так подумала, — начала Тамара улыбаясь. — Когда в августе домой поедете, штурманом надо будет посадить Мишутку. — А он и так, мамочка, будет штурманом, — залепетал Стасик, хлопая большими ресницами. — Обратно, ведь, его очередь. Мамочка. — Да, сыночек. Так и есть, — улыбнулась она. — Но только и в этот раз нужно было его посадить. Ведь вы с Василием заснули, не успели мы еще толком от Тольятти отъехать, а Мишенька до самого сю́да не спал. На заправке мы гуляли. На светофоре посреди ничего стояли. Он еще хотел вещи из машины в дом перетаскивать. Ладно я запретила. — А мы так крепко спали! — весело заключил Стасик, обращаясь ко мне. — Что все проспали! Меня мамочка уже тут разбудила, тебя не смогла. Думала что ты умер. — Не говори глупостей! — приструнила его Тамара. — Но ты же пальчиками его вот так трогала, — приложил он два пальца к шее, туда, где обычно в фильмах проверяют пульс. — А потом вот тут. На ручке. — Стасик, — с неким внушение начала Тамара. — Василий просто так крепко спал, что мы его даже разбудить не смогли. И я, просто проверяла, вдруг ему плохо стало. А потом его Дядя Вася взял на ручки перенес в дом. — Правда, — подтвердил Стасик. — Как маленького ребеночка! — Вот я и думаю, — усмехнулась Тамара, но того внушительного тона не изменила. — Мишенька, который не спал всю ночь. Василий, которого мы не смогли разбудить. Может, пока я была в отъезде, а Мишенька пошел встречать некого мальчика... Этот некий мальчик. Вместе с Мишенькой. Энергетик купили? Как думаете… Мальчики… Честно. В этот момент я не знал, смеяться мне или искать отговорки, выгораживая и себя и Мишу, чтобы и тому не прилетело, после пробуждения, но я все равно старательно, со скоростью света выдумывал одно оправдание на двоих. Но тут в открытое окно, с террасы, прямо за спиной Тамары, вошел огромных размеров дед, с почти белой, под насадку подстриженной седеной. Гладко выбритый. С большой обвисшей родинкой на верхней губе — Деда! — радостно воскликнул Стасик, помахав рукой, но из под полотенца не сдвинулся ни на сантиметр. Тамара обернулась, освободив меня от пылких оков своего взгляда. Я выдохнул. — Што, гарадския, и на наша болота позарылися! — добродушно громыхнул он. — Яшка! — обрадовалась Тамара, обнимаясь с ним. — Васька сказал, ты к внуку уехал. — Уедешь тут з ими, — выдохнул он, хрипом. — Матка его, нового хахаля сабе адшукала. На мора у ауторак паедуть. Данька сам у паняделак прыеде. Изноу усе лета у мяне сумаваца буде. Добра хоть ты, Томка, мальцау прывезла. А то адно балота, ды дед. Ни па грыбы хадить не любит, ни рыбаловства. Тольки у хате сядит перад телевизаром целыея дни. Мужик этот был реально огромных размеров. Мне кажется, даже больше Никиты с борьбы. Если тот был как шкаф, то этот прям как гора. Зовут Яшка, но все в деревне называют просто “Дедом”. И мне он представился так же. Сам дед интересный. Многое в жизни повидал. Много где был. Как сам рассказывал, еще при Горбачеве поменял пять загранпаспортов. А по профессии всего лишь лесничий. И сейчас, хотя и на пенсии, но все равно работает им же. Родился он, как сам и рассказывал: “в Белорусской Советской Социалистической Респудлицы. По национальности я цыган, а по душе — тутэйшы”. А больше, о нем, я ничего и не знаю. Так что напишу по ходу. Может что интересное произойдет. — Што, мальцы, — захрипел он. — В честь праздника, у баню ка мне по́йдете. Сення суббота як раз. — Пойдем, пойдем, — обрадовался Стасик, повторив за Дедом с тем же ударением. — А какой сегодня праздник? — Як же, — наигранно удивился Дед. — Тут адно з двух. Альбо мижнародны жаночы день. Вунь да нас якая дама прыехала. Альбо сусветны день абароны дятей. — Да брось ты Дед, — усмехнулась Тамара, легонько толкнув его в плечо. — Какая дама… Разжирела вон вся. Бока повылазили. — Томочка, — протянул Дед, приобняв ее. — У тябе усе добра. Усе у меру. На жанчыну хоть стала падобна. А то як глист была. А так. Тяпер. Тольки братка твой глист. И конь у него Глист. — Ладно уж тут, — шуточной строгостью усмехнулась она. — Ты чего хотел, то? — Я, — хрипом усмехнулся Дед. — Да так. Паздравкаться ды у баню дзядзек тваих пакликать. Хочаш? И ты приходь вечарочкам. — Да я не люблю баню. Ты же знаешь. — Знаю! Таму и заву тольки мальцау. А ты як хочаш. Но мальцау адправь абавязкова! — гоготал тот. — Да, привезу… привезу, — отмахнулась Тамара. — Во сколько у тебя там открытие? В пять? Как обычно? — Прывезет яна. — засюсюкал Дед. — Тут исти то. Пять хвилин. — Ладно, — заключила Тамара. — Сами дойдут. Но обратно я их заберу. — Забяры, забяры. — закивал он головой, усмехаясь. — А то я их так напару. Сами яны ужо ни куды не дойдуть. Примерно пол-пятого, Стас с выспавшимся Мишей отправились в деревню. Я не пошел, заблаговременно спросив разрешение у Тамары, сразу же как только исчез Дед, а Стасик вышел к машине за пазлами, совместную сборку которых он предложил мне. Тамара конечно же разрешила, еще удивившись, почему я спросил. Вместо бани, мы ушли на полянку за домом, спрятавшуюся за стеной деревьев. Набрали литровое ведерко первой “настоящей”, как сказала Тамара, земляники.

01.VI.2019.

XIV

Пол-одиннадцатого, Тамара отправила всех спать, не поддаваясь никаким отговоркам, даже, уже вернувшийся домой, уставший Дядя Вася не сумел ей противостоять, да он и не сильно то, в общем-то, и пытался. Целых двадцать две тысячи заработал, просто развозя молочную продукцию по, заранее оговоренным, адресам. На бензин лишь потратился, да в четверг и пятницу по пятнадцать часов в бытовке рядом с конюшней все это добро подготавливал. Теперь, уставший и довольный потягивал бутылочку холодного, Жигулевского пива, привезенного Тамарой из Самары (целый ящик), планируя будущую доставку, на следующей неделе. О Тамарином младшем брате: Василие — в общем-то, особо и нечего говорить. Был он самым обычным, среднестатистическим дядькой. Не худым и не толстым. С крепкой спиной и слегка широковатыми плечами, толщиной с мою ляжку, да небольшим, “пивным” животиком. Прическу носил “под ноль”, так как, по словам Тамары, в школьные и институтские годы, у него была прекрасная густая шевелюра, которой позавидовала бы любая красотка. Так вот теперь эта “шевелюра” мешала ему возиться с трактором и полоть сорняки, вот он и бреется машинкой под ноль. Еще и Деда, периодически, подстригает. Женился он, как известно, рано. Еще в институте. Ребенка заделал почти сразу после диплома, выиграв в викторине “Два по цене одного”, и сразу сыновей. Посадил ни одно дерево, построил дом в Нижегородской глухомани. Дом, кстати, как он мне объяснил, из самана. Это что-то типо бетона, но без цемента. Он, когда строил, как-то по-особенному смешивал глину с водой и соломой, чтобы при высыхании все это добро не трескалось, и сразу же, как выключал бетономешалку, просто, руками выкладывал между бревен каркаса, установленного заранее. Так за лето он вместе с, тогда еще, женой построил стены. А потом осенью, так как та была настолько сухая, что в соседнем районе лес горел, вдвоем с Дедом сколотили крышу. А на следующее лето уже и переехали. Вместе с полуторагодовалыми пацанами. А! Точно! Глину с песком он копал прямо рядом с домом. Лопатой. Там, где сейчас пруд. А солому ему Дед откуда-то привез. Целых три тюка. Никто не знает, откуда, а сам Дед происхождение умалчивает. В целом. Первый день прошел очень по-обычному. В домашней, даже лучше сказать, семейной атмосфере. Такое чувство, что я как будто бы завидую. Мише со Стасом. После земляники, Тамара поехала забирать распареных пацанов из деревни. Те, в свою очередь, ни сколько не удивились, что я не пошел с ними. Удивился только Дед, пообещав, в следующую субботу, затащить меня в баню силком. А я всем сердцем надеялся, что этого не произойдет. Чуть позже приехал Дядя Вася, при виде его, Стасик с разбега прыгнул к нему в объятия, словно видел того впервые, забравшись с ногами. А тот, в свою очередь, не заметил в этом ничего необычного. Далее, мы со Стасиком продолжили собирать пазлы — особый вид мазахического извращения, так как им было ни конца, ни края. Я то думал, что он предложил собрать какой-то детский пазл, где будет сто, ну максимум сто пятьдесят деталек. А он притащил здоровенную коробку с картой мира, состоящей из четырех тысяч деталей. Я, конечно, обалдел, но помогать ему не передумал. Было в этом что-то… Не знаю. Приятное что ли? Периодически, пока завороженный Стасик отыскивал недостающую деталь, в моем, заранее оговоренном кусочке, так как мне было лень копаться в этой горе, я ловил на себе редкие, изподлобные взгляды Дяди Васи, старательно разбивающего адреса будущей доставки на группы, объединяя количество продукции, произведенной им же в будущем. Вернее его козами и коровами. Миша, про себя, продолжил читал какую-то нудную книгу, заданную на лето, изредка, беззвучно шевеля губами, переодевшись в пижаму, что вызвало удивление со стороны Дяди Васи, в зарождении приреченное Тамарой. Хитрожопая Шарошка, забравшись к Мише на диван, притулилась калачиком, сопя носом ему в ноги. Неизвестно откуда, в сумерках пришел здоровенный рыжий кот по кличке Кот, с квадратной мордой и кисточками как у рыси. А близнецы литовцы: Орентас и Арестас — в конечном итоге так и не приехали, но об этом все старались молчать, только Стасик в первый день прошептал, засыпая: “Жалко что не приехали. Так бы получилось целое звено”. Тамара варила суп, изредка пританцовывая едва слышному, мелодичному бубнежу радио, планируя с утра не срамши, стартануть в обратном направлении, в сторону Самары. На работу. А суп она варила прямо как тот шеф из телика. Который еще толстый. Заранее, на обратном пути после земляники, проведя меня через большой, ухоженный огород, тропинки которого засыпаны теплой, нагревшейся на солнце, древесной щепкой, тем самым сделав незначительный круг, прямо голыми руками, из рыхлой земли, выкопала штук пять крупных картошин и благополучно вручила их мне. Там же выдернула две небольшие луковицы, а еще пучок мелкой морковки, который потом, оранжевыми кубиками сластил бульон. В доме, уже после того, как все ранее описанные мной люди, оказались на своих, ранее описанных мною местах, ловко принялась чистить ту самую картошку, но не как обычно это делают. Ножом, там… Или чистилкой. А просто. Вода из крана струилась тонкой, прерывистой черточкой, в то время как Тамара оттирала прозрачную кожурку металлической губкой, которой еще сковородки пригоревшие драят, будто бы эта картошка извалялась в мазуте. Далее, она быстро настучала морковь и лук, не отрывая кончика ножа от толстой, дубовой доски, оставшейся после строительства дома. Порубила картошку идеально-правильными кубиками, оставив ее откисать в кастрюльке с водой. Все это время, на стеклянной плите, томилось что-то вроде куриных спинок, заранее вытащенных из морозилки, сверху осыпающейся снегом. Луково-морковная поджарка шкворчала на подсолнечном масле, а Тамара, в это время, замешала в маленьком тазичке кулачок желтоватого теста, жесткого как холодный пластилин, да так его и оставила, пока картошка полностью не сварилась, потом раскатав и нарезав тонкими пяточками, закинула в общий суп, а сразу после: зеленый горошек, тоже вывалившийся из морозильника, промытый в дуршлаге. — Ты пенку снять забыла. Знаешь, да? — спросил у нее Дядя Вася, попытавшийся залезть дырявой ложечкой к ней в кастрюлю, еще в самом начале. — Куда полез! — шуточно загудела Тамара, отбирая у него дырявую ложку и замахиваясь на него же большой деревянной ложкой, вырезанной еще их отцом из бука. — Ты там считал? Вот иди и высчитывай! Счетовод. А суп мой не трогай! Вот я уеду и варите, как хотите. — Пенку снимать надо, — усмехнулся он, выходя покурить на террасу. И да, курил Дядя Вася как паровоз: часто и много. Но не обычные покупные сигареты, а вонючие (что сдохнуть можно) самокрутки. Стасик говорит, что табак-самосев он берет у Деда, а бумажку вырывает из газеты “Вестник ЗОЖ”, которую ему привозит зеленая, почтальонская Буханка раз в две недели. Дед тоже курит те же самые самокрутки, но бумагу предпочитает какую-то другую, и в отличие от Дяди Васи, большой и указательный палец на правой руке, у него всегда черные. Вася курит обычно, держа сигарету медицинским зажимом, им же он достает крючок из карповей пасти, когда рыбачит в пруду на закате. — Вот кому надо, тот пускай и снимает, — протараторила улыбающаяся Тамара, выталкивая брата дальше в сдвинутое окно, на темнеющую прохладу, подпаленную, зажженной спичкой: — А я мутный бульон не люблю. — Ты, конечно, молодец, — начал он, затянувшись вонючим дымом. — Но шесть литров супа с клецками! Это нам на все лето, пока ты в отпуск не выйдешь, в августе, или это только на завтра? — Поедите, сколько съедите, — пробормотала она грустно. — Остальное свиньям можешь вылить. Лазанью тоже можешь свиньям отдать. — Зажереют… — дымно выдохнул он, щурясь глазами. — Том. Едь спокойно. Ты думаешь, я со своим же крестником не справлюсь? Дальше она перешла на шепот, поэтому я не расслышал, что та ответила, но тарахтела достаточно долго. — Они уже взрослые. Ничего с ними не будет. Еще пару лет, и ты их все троих узнавать перестанешь, как и я детей своих. Вспомни меня в их возрасте. — Тогда другие времена были, — грустно вздохнула она, помешивая суп. — Поэтому и волнуюсь. Надо бы уже, наверно, вернуться к началу, но я не могу не рассказать тебе, о той обжираловке, которая встретила меня в Большом Оленево. Не знаю, может это просто так Тамара “переусердствует”, на фоне нервов, но кормила она как на убой. Не много, но часто. Как в каком-то детском лагере, на что, в целом, и было похоже все это. Только отряд всего лишь один и вожатый один — Дядя Вася. На завтрак, как я уже писал ранее, Тамара накормила нас со Стасиком яичницей и манной кашей. Она еще мне булку с маслом предлагала, но в меня уже не влезло. На обед, как раз таки к которому подоспел и Миша, пробужденный Тамарой, она накормила нас (хотя я еще и завтрак то, толком, переварить не успел), каким-то супом, с вечера приготовленным Дядей Васей. Я сначала подумал, что это щи, но я не уверен, добавляют ли в щи лапшу с красной фасолью, так что скорее всего, это были не щи. А на второе: лазанья, приготовленная им же. Лазанья была всего лишь трехслойная, но высокая как торт. Тесто, местами, было чуть толще, но мне все равно очень понравилось. Никогда не ел лазанью, а та оказалась лучшем, что я ел в жизни. Особенно круто было то, что сыра в ней было больше, чем всего остального, так что она прям плыла, растягиваясь нитями, но Тамаре это не сильно понравилось, хотя Стасу с Мишей тоже зашло. Перед баней, где-то за час, Тамара выдала пацанам сырники с ромашковым чаем, но я отказался, так как был не просто сыт, а уже, можно сказать, обожрался. А на ужин, по приезде Дяди Васи, мы опять, вреде как, ели лазанью, но только в этой, вместо теста, были ломтики кабачков и баклажан, а еще салат из огурцов, с крохотными помидорками, творогоподобным сыром и маслинами. Прежде чем отправить всех нас троих спать, Тамара предложила хлебнуть по стаканчику йогурта с земляникой, но никто не согласился. Так вот. Пол-одиннадцатого, Тамара отправила всех спать, не поддаваясь никаким отговоркам, даже, уже вернувшийся домой, уставший Дядя Вася не сумел ей противостоять, да он и не сильно то, в общем-то, и пытался, привалившись к собаке на диван, зевая в неизвестную мне, первую попавшуюся мелодраму по телику. В доме стало резко тихо, только Тамара по бубнела что-то с полчаса, на что изредка отвечал Дядя Вася обрывком, чем-то вроде: “Угу”, и тоже ушла спать. Лес, в открытое окно, не издавал ни звука. Стас почти сразу засопел в мягкого, игрушечного, облезло-розового медведя, а я все никак не мог заснуть, ворочаясь из стороны в сторону. Неимоверными усилиями, в самом начале (ладно хоть, никто не заставлял, а то бы меня так застопорило, что в конечном итоге из этого мероприятия ничего бы хорошего и не вышло), но мне все же удалось заставить себя раздеться, забравшись в сумерках по самую шею под одеяло. Так что, в целом, мне не было жарко, но мозг все никак не хотел отключаться, завершив этот сказочный день. Да и я был совсем не прочь откинуть одеяло, но только куда его откинешь то. Ноги высунул и хватит с тебя. Где-то далеко запели первые соловью. Ночная прохлада босыми ногами тянулась над полом. Я все на том же матрасе. И все еще не могу уснуть, разглядывая неровные узоры потолка. Миша за все время не издал ни звука, так что я невзначай, не знаю зачем, повернул голову, возможно проверить, правда ли он был здесь, и краем глаза заметил, как тот зажмурился, стоило мне пошевелиться. Но все же. Миша был все на том же месте. Все под тем же одеялом. Как и утром до этого, кулаком сжимая то самое одеяло у подбородка, подсунув свободную руку себе под подушку, лежа на боку. — Спишь? — чуть слышно прошептал я, но тот не ответил. — Я видел, как ты зажмурился. Он спокойно открыл глаза, молча разглядывая мое лицо, белеющее в лунном свете, телом упавшим чуть сбоку от Стаса. — Не можешь заснуть? — тихим говором, словно заранее заученный стишок, спросил он. — Выспался, — чуть слышно выдохнул я, в очередной раз переворачиваясь на бок. Стасик слегка усмехнулся во сне, свиснув носом, и окончательно придушил медведя своим же подбородком. Мимо дома пронеслось что-то, гулкими ударами ног, срывая траву. Басовитый лай Шарошки взорвался вдали. — Играем? — едва заметным шепотом спросил голос Миши. Я всмотрелся на него. Тот не спал. — Что? — Мы все еще играм? — переспросил он чуть громче. — Во что? — В ту игру… в машине, — неуверенно прошептал он, приподняв голову над подушкой. — Помнишь? Гулкие удары Шарошкиных лап промчались в обратном направлении, когтями цокнув о деревянный настил террасы. Едва различимый бубнеж хозяина ее, заставил собаку встать на цыпочки, тишиной растворившись в обволакивающей пустоте. — Как хочешь…. Миша, словно, не решаясь говорить, некоторое время сминал одеяло в кулаке, подбирая слова, но все же, собравшись с мыслями, выпалил на выдохе (сто процентов покраснел, да жаль, что в темноте я этого не увидел): — Мне тоже “Она” сниться. Редко, правда. Теперь. Все внутри похолодело, лишь стоило словам коснуться моих ушей. Я вздрогнул, но вздрог удержался в груди, трепыхнув сердце. С тех пор, еще ни одна живая душа в этом мире не сумела набраться смелости и поговорить со мной о Ней. Но и я совершенно не был готов к этому разговору. Это что-то. Не знаю. Стыдное. Вроде. Как тот разговор с Василисой, когда с тобой что-то начинает происходить. Лет в десять — одиннадцать. А ты все бы отдал, лишь бы всего этого не происходило. И разговора тоже. Хотя, мне то откуда знать? Василиса решила этот вопрос достаточно просто, сказав: “Ты мальчик уже большой. Гуглить умеешь.” А вообще. Наверно. Это не правильно. Но в любом случае, спасибо ей хотя бы за то, что теперь мне не нужно краснеть из-за воспоминаний обо всем этом. Но в любом случае. Девушек лучше Васьки, этот мир еще не придумал. Убил бы в мясо за нее. Правда, я драться не умею. — Твоя очередь, — зевая, шепнул Миша. — А я лошадей боюсь. Тот придвинулся головой ближе к краю, но лицом не отразил никаких эмоций. Я глупо усмехнулся. — Так не честно, — чуть слышно произнес он, слегка взглянув на Стасика, словно проверив, не подслушивает ли тот. — Почему? Я правда боюсь лошадей. — Наверно… — неуверенно, и как-то слегка недовольно начал он. — Тебя… когда Стасик разбудил — это я ему сказал. Я приподнялся на локтях. Одеяло сползло вниз, оголив ребра. — Зачем? — Ты стонал во сне… и… Ее звал… В доли секунды, в глазах промелькнуло все то, что примерещилось мне этим утром. Я вновь лег на подушку, накрывшись по самые уши. — Ладно, — робея завершил я. — Мне тоже сниться. Всякая херня. Мы не долго молчали. Каждый думал о чем-то своем. Не знаю, о чем думал Стас, но он явно подслушивал, перестав сопеть. Вдали, что-то шелестело, как будто, где-то за лесом есть трасса, по которой промчалась одна единственная, на всю округу, груженая фура. Но проблема в том, что до ближайшей трассы, по прямой, километров так десять, а с той стороны, откуда шелестело, и все пятьдесят будет. — Я любил ее… но как друга. Она правда была хорошая. — А я нет, — сухо ответил я, отворачиваясь на другой бок, так как нос начало резать изнутри. — Но тоже. Правда она любила, исключительно, только себя. И этого. С-с-с… Сережу. Матрас под Мишей слегка прохрустел. Ступни ног легонько коснулись пола. Он сел и дважды шмыгнул носом, вытерев сопли об рукав. — Он ее… — Я знаю, — оборвал я того на полуслове. — Откуда? — удивился он. — Догадался, — грустным вздохом прошептал я. — Ладно. Спать пора уже. А то Тамара скоро припрется будить. Половицы прохрустели за моей спиной. — Спокойной ночи, — легким всхлипом вздохнул он, на носочках прячась за подсвеченной дверью туалета. — И тебе. И вот теперь я заснул.

XV

Утро выдалось промозглым. Только воздух был теплым как во рту, влажностью прилипая к телу, но в целом, было душно. Изредка, рваными обрывками, моросил дождь, а я еще даже и не планировал просыпаться. Тамара все же выполнила свое обещание, разбудив меня еще в потемках, легким чмоком о щеку, совмещенным с нежным поглаживанием руки о взъерошенные волосы. Я дернулся, слегка приоткрыл глаза, но больше не пошевелился. — Просыпайся, лапа, — ласково прошептала она. Я не ответил. — Скоро уезжать. Поедешь со мной или, все-таки, останешься? Подумай, пока я собираюсь. Время еще есть. — Не поеду, — чуть слышно промычал я. — Ты, пока, подумай. А то я, если сейчас уеду, только в начале августа вас забрать смогу. Если не хочется, то не нужно себя мучить. Стасик, скинув одеяло, одной ногой, на животе сполз на пол, лицом отвернувшись к стенке. Миша, с головой накрывшись одеялом, едва слышно похрапывал. Вершины деревьев шелестом взрывались на ветру. — Нет. — коротко хрипнул я, подтягивая одеяло выше. — Я не поеду. — Слава тебе, Господи, — беззвучно выдохнула она, почти не шевеля губами. — Я тоже думаю, с мальчишками тебе будет веселее, чем одному в Новокуйбышевске. Спите тогда, спокойно, лапочки мои. Я прикрыл глаза, она продолжила: — Как выспишься, не забудь сходить в душ, раз ты в баню к Яшке не пошел. Слышишь? Я всмотрелся прищуром, борясь со сном, тем самым отвечая на легкое трепыхания моего плеча, и, слегка помутневшим взглядом, уставился в ее глаза. Глубокие как океаны. — У вас в комнате дверька не закрывается, так что если переживаешь, что кто-то зайдет, в общем туалете тоже душевая кабинка есть. Помнишь? Я незначительно кивнул. — А еще лучше, если хочешь, у Васьки в бытовке тоже ногомойник есть. Там и душевая лейка, и вода горячая, и... Только полотенце с собой возьми. Я Ваське скажу, он тебе даст. — Угу, — вполусоне промычал я. Тамара нежно поцеловала меня на прощанье, встала с колен, поправила одеяла всем троим по очереди, поцеловав так же и Стаса с Мишей, закрыла окно, плотно зашторив его поверх, и беззвучно вышла из комнаты. А я снова заснул. Да так крепко, что мне даже сон приснился. Правда, ничего особенного в нем не было. Три пацана неслись на велосипедах вниз по Миронова. В сторону площади. А я, словно квадрокоптер, преследовал их, уворачиваясь от веток деревьев, выстроенных в ряд справа и слева, вдоль всей улицы. А потом что-то взорвалось, и я проснулся, упав с матраса на жесткий пол. Кругом все еще была темнота, но уже чуть светлее. Пацаны все еще спали. Миша похрапывал. Тамары и след простыл, словно она мне приснилась. Я встал, и на цыпочках прокрался к двери в коридор, накрыв плечи одеялом. На диване валялся смятый плед из разноцветных, шерстяных лоскутков. Ни Дяди Васи, ни Шарошки, ни кота. Никого не было. Дверь в комнату Тамары была нараспашку. Аккуратно убранная постель светлела оранжевым, гладко выглаженным, покрывалом. На обеденном столе лежала записка. В тусклом свете пасмурного оттенка на листе А4 проявились слова: “Доброе утро. На улице сыро, никуда не ходите. Если хотите есть, придумайте что-нибудь. Вся кухня в вашем распоряжении. Особо не увлекайтесь. Или подождите меня. Я в конюшне. Скоро приду. Включите телик. Свет. В общем, разберетесь”. И в конце подпись: “Вася”. Так странно. Спать я уже и не думал. Все так же на цыпочках, беззвучно уложил мою импровизированную накидку к себе на “перину,” оделся и не дыша, прокрался в ванную комнату. В “нашей” спальне. Мрачная белизна светила в окно. Небо затянуто тучами. Профнастьльную конюшню от дома рубил то ли туман, то ли изморозь. Одна воротина была открыта, глотая воду порывами ветра. А я все стоял у окна и ссал раздеться, хотя раздевать то особо и нечего было. Но я ссал, все сильнее и сильнее сковываясь внутри. Хотя, по сути. Пацаны еще спали и спали. Если только во сне кто-нибудь вскочит, с трудом добежав до унитаза, а тут я. И-и-и?.. Дальше, то что? Ну… бывает. Жаль только, шторки нет. Так бы вообще было: “ничего особенного.” Дядька их неизвестно где, да и в целом, ему незачем сюда заходить. Все же спят. Рано еще. А я все ссал. А смысл? Можно было бы, конечно, пойти в общий туалет или куда-то там еще, но Вася написал же, никуда не ходить. Да и вообще, если другие могут, то почему тогда я не могу? Правильно? Обмякший горячей водой, и вот я опять вернулся в сонную обитель, переодевшись во все чистое, заранее приготовленное на все том же туалетном подоконнике. Деревенское. Так сказать: “во что не жалко.” На кухне шуршал электрочайник, поблескивало теплеющее свечение сквозь щель под дверью, и я поплыл туда, беззвучно касаясь распаренными, красными ступнями прохладного пола, сжимая бэушные обноски в груди. В стеклянные стены, аквариумных глазниц дома, ударами ломились порывы ветра, но внутри этой земляной крепости Наф-нафа было тепло и безмятежно, как будто кто-то включил отопление средь лета, безжалостно-отобранное еще в конце апреля. — Доброе утро! — добродушно шепнул Дядя Вася, слегка помахав рукой, чуть стоило мне ступить в полотнину света босыми ногами. Я, молча, помотал рукой, слегка улыбнувшись, пряча взгляд. — Положи в кладовку. Возле стиралки, — догадался он. — Я вечером закину или, если хочешь, сам крутани. Через час уже все чистое и сухое будет. В чулане при коридоре, напротив окна, над стиралкой висела огромная белая бочка, нагревающая воду. Ту, которая из крана течет. Рядом висела еще одна белая коробочка, моргающая красной кнопкой. Эта уже для батарей и теплого пола на кухне, в гостинной и в ванных комнатах. А еще в коридоре. Как все просто. Холодно стало летом, щелкнул кнопкой, стало тепло. Вода из под крана идет чуть живая? Подкрути колесико, так из крана засвищет кипяток, что чай заварить можно будет. Ни то что в городе, когда я две недели весной и осенью под холодной водой моюсь. Без отопления. А. Да. Отвлекся. Весь ком я положил в общую кучу. Так как куча была большая, наполовину состоящая из одежды Миши со Стасом. Да и к тому же, стиралка сильно дорогая. У меня не такая. Я решил, вдруг что-нибудь сломаю. Хотя, как-то и не удобно. Побоялся короче. Но с другой стороны. Неудобно, что чужой человек будет стирать мои вещи. Надо было их сжечь. Или спрятать где-нибудь в лесу. — Позавтракаем? — тихим говором спросил он, когда я вновь вернулся в гостинную. Я кивнул. — Ты как Стасян ничего не любишь или всеядный? — Всеядный, — осторожно пробормотал я. — Только куриную печенку не особо люблю, но тоже ем. — Тогда будет яичница с сосисками и чем-то вроде козлячего сулугуни, а то он не очень получился, — улыбнулся он. — Садись за стол. Что стоишь как бедный родственник. Тебе чай или кофе? Я сел с торца, как и сидел вчера. И место это оказалось наилучшим. Здесь хорошо было видно в окно, кто идет со стороны деревни или из конюшни. Если повернуться в пол-оборота правее, то можно смотреть телевизор. В пол-оборота левее: наблюдать, кто копошиться на кухне. Единственный минус — не видно, кто выходит из спален. И когда. Стасик этим и воспользовался. Вася спросил меня: “Тебе чай или кофе” — и в этот самый момент, кто-то закрыл мне глаза худым штакетником пальцев, прошептав на ухо: “Угадай кто!” Я дернулся вперед, вздрогнув, вскакивая со стула. Руки освободили меня, не попытавшись удержать. — Так не честно! — нахмурился, улыбающийся, Стасик. — Ты должен был угадать! — Ну-ка, чщ-щ… — осадил его Дядя Вася. — Мишаня еще спит, а ты орешь как резанный. Сам же потом огребешь от него по полной программе. — Так, утро же уже! — тупо улыбнулся он, приземлившись на рядом стоящий стул. Дядя Вася все стоял у холодильника, держа в руках чайную ложку и какую-то штуку, похожую на ковшик, в котором варят кофе, только у этого, словно, отрезали сантиметров десять горлышка, а из дна торчат два писюлька. — Стасяну, как всегда, чай, — зевнул он, приподняв брови и, далее, обращаясь ко мне: — Чай, кофе, потанцуем?… — А можно… кофе? — быстро отозвался я, пока Стасик набирал воздух, дабы оценить “шутку.” — Нужно, — коротко заявил Дядя Вася, все еще зевая, отвернувшись к кофе машине. — Только кофе молотый. Растворимый закончился. Пойдет? — Угу. Пока “дядя-кормилец” копошился над сковородкой, жаря что-то, я осторожно, легким прикосновением пальцев коснулся плеча Стасика. Тот молниеносно, радостным взглядом, уставился на меня, троекратно дернув бровями вверх, закусывая нижнюю губу чуть ли не по самый подбородок. Глаза светились (и я думаю, если бы у него был хвост, то он обязательно бы им вилял в этот момент как собака). Я беззвучно подозвал его ближе, прошептав почти на самое ухо: — Что такое сулугуни? А день так и рвался волнами дождя, незаметно перевалив за полдень. Во время завтрака, Дядя Вася все-таки включил телевизор, аргументируя это: “А смысл в тишине сидеть. Вы все равно ничего не рассказываете.” Тем временем по телику, без рекламы, показывали “Симпсонов,” и он, неизвестно почему, не стал их переключить. Не знаю. На новости там. Или что обычно смотрят взрослые? Примерно в это же время проснулся и Миша, тоже не отказавшийся от сытной яичницы с сыром. Только Стас ел шоколадные катышки с молоком, пойдя в отказ, как маленький ребенок. А после. Лениво-дождливая хандра захватила весь дом. Но не Дядю (который, кстати, как я узнал позднее, еще и по совместительству крестный Стасика). Он, несмотря на порывы ветра, мокрый дождь, превозмогая лень (наверно), надел многоразовый дождевик, резиновые сапоги и куда-то ушел, оставив Стасика “за главного.” Я так и не понял, куда и зачем, но припоминаю, что тот, что-то говорил про Деда и про трактор. А мы, в свою очередь, зависли перед телевизором, где “Симпсоны” быстро сменило “Время приключений,” которое шло практически до шести часов вечера, и Стас все не давал переключить. Миша развалился на половинке дивана, укрывшись цветастым пледом, брошенным там с утра. Я сидел неподалеку. Так же на диване. Вернее как сидел. Больше лежал, мостом повесив ноги на углу все того же дивана. И Дядя Вася, уходя, накрыл меня, по всей видимости, моим же одеялом, со словами: “Так комфортнее будет. А то еще подеретесь вдруг.” И окончательно ушел. Стас, заправив белую майку-алкоголичку в трусы, зависал на ковре подле дивана, собирая какой-то спорткар из Лего, одним глазом посматривая телевизор (пазлы мы так до конца и не осилили). Шарошку все-таки впустили в дом, предварительно вымыв лапы и пузо, но на ковер, и диван проход был строго под запретом, так что та грустила на самой линии ковра, уложив на него только край влажной морды. — Можно спросить? — смущаясь, начал Миша во время очередной мозго-расплавляющий заставк, все того же мультсериала. Но на самом деле. Целый день просмотра этого мульта, превращает мозг в одну сплошную жвачку бубльгум. Странно, что у нас к вечеру волосы не порозовели как у принцессы. — Попробуй, — устало промямлил я. — Играем?.. — приподнимаясь выше на подушке, неуверенно переспросил он. — Как хочешь… “Ребята. Приключений час. Ждут давно чужие земли нас. Там Джейк, он — пес. И Финн — парнишка. Всегда здесь хорошо. Идите к нам” — грустно пропел Стасик вслед за интро, старательно выискивая нужную детальку Лего, согласно инструкции. — Тебя… Вася узнал, — несмело прошептал Миша, как будто тот мог услышать, но тут же начал оправдываться в полный голос, уточняюще: — Не ты, конечно, Вася, сам себя узнал. А другой Вася, который брат Тамары. Который Дядя Вася. Не ты. Не знаю, как сказать… — Да я понял, — остановил его я. — Узнал, узнал… — подтвердил Стас. — А вы, вдвоем, храпели под утро, — отшутился я. — А если серьезно, то я видел, что он на меня смотрел, но я думаю, что скорее всего, он узнал не меня, а того, на кого похож я. Потому что его я впервые вижу. — Не храпел, не храпел! — воспротивился Стасик. — Какие ваши доказательства? — Я тебя на видео в следующий раз сниму. Собирай давай, а то опять не успеешь, — легонько пихнул его я, добродушно улыбаясь. Миша молча смотрел на нас, слегка приоткрыв рот, сопротивляясь улыбке, переводя взгляд то на него, то на меня. — Что не так? — усмехнулся я, обращаясь к нему. — Опять не по правилам? — Нет конечно. — улыбался он. — Душно тут как-то стало. Надо бы форточку открыть. — Не надо форточку. Форточку нельзя, — театрально испугался Стасик. — Сквознячок подует, я заболею. Мамочка ругаться станет. Заболею, заболею. Да, да, да, да… — Ладно, я понял. Спасибо, — остановил я Стаса. — А-а, тогда, я видел, как Тамара смотрела на тебя, прежде чем поцеловать. Как на бездомного котенка, которого она подобрала с улицы. Миша слегка порозовел, но сделал вид, будто бы очень заинтересован происходящим в серии, хотя на самом деле, самого уже тошнило от ежедневного просмотра этого мульта со Стасиком. — Когда ты видел? — удивился Стас. — Сегодня утром. Она, прежде чем уехать, заходила попрощаться. — А ты не спал? — приподнял он брови, скрутив губы трубочкой, словно собирался поцеловать меня. — Нет. — И не уехал? — карикатурно удивился он. — Как видишь. — Вот здорово! — обрадовался он, но на этот раз по-настоящему, повернув корпус в сторону Миши: — Правда здорово, Мишутка! — Здорово, здорово… — процедил, “остывающий” он. — Мишутка и правда бездомным котенком был, — воодушевленно начал Стасик. — Но его мамочка в прошлом году приняла, и теперь мы в одной комнате живем. Теперь он мой братик по-настоящему, а не только по папе. И видится нам можно. Правда Мишутка? — Стас! — всерьез испугался Миша, перейдя на шепот, как будто из-за этого я бы перестал их слышать — Тебе же мама говорила, чтобы ты никому об этом не рассказывал. — Я помню, как мама говорила, “никому” не рассказывать, — непонимающе, удивился Стасик. — Это же Васютка! Ты что, Мишутка. Он же не “никому.” Он наш лучший друг. Миша ничего не ответил, правда, скорее всего потому, что не знал, чтобы такого ответить, чтобы ему не стало неловко еще сильнее. Но этого и не требовалось. Я перевел тему как ни в чем не бывало: — Так… с чего вы взяли, что Дядя Вася меня узнал? — Ты, просто, на маму на свою очень сильно похож, — оперативно подхватил Миша, смотря на меня стыдливо-благодарными глазами. — Царство ей небесное, — неожиданно вставил Стасик, перекрестившись. От самого копчика, и до самых бровей холодные мурашки пронеслись по всей моей спине, скребясь волосками о внутреннюю поверхность майки, как только мысль проникла вглубь сознания. Ступи похолодели, пропитавшись ледяным потом меж пальцев. Я попытался сглотнуть, но ротовая сухость толкнула в горло одинокий воздух, стараясь обмануть гортань. — А ты откуда знаешь? — поперхнувшись, переспросил я у Стасика. — Мамочка в тот раз рассказывала, — удивился он, уставившись на меня непонимающим взглядом. — Прости, — добавил покрасневший Миша. Некоторое время мы молчали, смотря телевизор. Каждый думал о чем то своем. Хотя, скорее всего, Стас ни о чем не думал. Он, как ни в чем не бывало, продолжил собирать спорткар, изредка нашептывая себе что-то под нос. Но вот, очередное карканье ворон, очередное интро. И я все же пересилил себя, задав этот вопрос, словно в пустоту, не ожидая получить ответа, запустив повторный круговорот мурашек: — Слушайте, а откуда ваш дядя знает мою мать? — Не знаю… — простодушно растянул Стасик. Я перевел взгляд на Мишу, надеясь, что и он тоже не знает. — Правда, — испуганно заикнулся он, виновато улыбнувшись. — Тамара нам этого не говорила, но, если хочешь, я могу у Дяди Васи узнать. Как он придет. Он же ведь не разрешил нам из дома выходить. — И мамочка не говорила про тебя. Именно. Я сам догадался, — добавил Стасик “позвав” меня бровями. — А что она говорила? — Можно? — переспросил он, обращаясь к Мише. — Уже, да…. — Мамочка рассказывала, к ней ходит мальчик, такой же как и я, только у него и мамочка, и папочка умерли. Старшая сестренка забрала его из детского дома как и Мамочка, Мишутку. А еще, зовут его так же, как и нашего дядю: Вася, — радостно затараторил он. — И еще что-то рассказывала, но я уже не могу вспомнить. Память у меня дырявая. Мне такое трудно запомнить. Я другое хорошо запоминаю, а такое нет. — Круто… — ошарашено протянул я. — Если хочешь, я могу узнать, — осторожно поддержал меня Миша. — Да нет. Спасибо. Я, наверное, сам спрошу. Не зря же я тоже Вася. — А сестренка у тебя… Василиса, — задумчиво добавил Стас. Вечерело. Дядя Вася вернулся домой еще в обед. Весь мокрый. По локоть в мазуте. И никто, естественно, не стал интересоваться, чем это он был занят, но вид у него был замученный. С трудом отмывшись, хотя под ногтями все равно осталась чернота, с мокрой головой и красный как рак, он предложил нам пообедать, выходя из душа в гостиную, и после, объевшись доусрачки, сообщил, что, если кому-то, что-то от него будет нужно, то он у себя в комнате, читает книгу. И ушёл, прихватив с собой бутылочку пива. И самое интересное во всем этом, так это то, что у него в холодильнике стоит целый ящик, а из двадцати бутылок, за два дня, он выпил только вторую. Но читал он не долго, пока не закончилась бутылка, а потом уснул, и об этом нам сообщил Шерлок Стасик, аккуратно подсмотрев в открытую дверь комнаты. Правда не знаю, действительно ли он читал или просто так сказал, но по сообщению того же Стасика, рядом с ним валялся потухший айпад. Многоярусные замки облаков тянулись по вечернему небу, грея бока в предзакатном солнце. К вечеру распогодилось, но не факт, что на долго. Через час после ужина, я, босыми ногами, стоял на краю мокрой от дождя террасы, вдыхая этот прекрасный, влажный воздух, пахнущий сразу всем, и одновременно ни чем. Влажный как утренний туман. И если так пахнет свобода, то я бы хотел дышать ей вечно. Дядя Вася направился в конюшню, прошаркав пятками сапог прямо передо мной, слегка улыбнувшись, заметив мои босые ноги. И так же, как и много вечеров до этого, он шел на вечернюю управку. — Можно с ва… то есть, с тобой? — неожиданно вырвалось у меня, хотя я, вроде как, заранее и не планировал ничего говорить. — Пошли, раз прогуляться хочется, — усмехнулся он, повернувшись на каблуках, в шаге. — А то сидите целый день перед телевизором, позеленеете еще. На нашем то болоте. — Сейчас, я только обуюсь, — проснулся я, поворачивая к дому. — Да иди босиком! Все равно все мокрое, — не останавливаясь, прикрикнул он, все так же улыбаясь. А облака и в самом деле были не обычные. Сейчас они, почему-то, особенно высокие как горы, будто слоеный торт, уходящий далеко в мезосферу. Синяково-розовые снизу, золотисто-синие с плюшевых боков, а на самом верху — огромные ледяные полотна, изрезанные солнцем. Они быстро плыли куда-то в даль, оголяя темно-синее небо. И в груди стало так легко, что я вот-вот готов был воспарить вслед за ними. Подорожник, охлажденный водой, сопротивлялся шагам босых ног, оставаясь невредимым. Стрелки его щекотали подошву при каждом шаге, запуская капли воды выше до голых колен. Кругом все блестело, а Дядя Вася шагал не оборачиваясь, словно уже и забыв про мое существование. Но мне это нравилось. У самых ворот конюшни, удерживаемый лишь каким-то шнуром (правда под напряжением, и если его коснуться, то тот щелкал как пьезоэлемент в зажигалке, только в несколько раз сильнее), нервно топтался упитанный, грязно-белый конь — Глист. И я, если честно, в лошадях не разбираюсь от слова “совсем”, так что далее со слов Стасика: “Глист — это Орловский рысак, но Вася купил его уже стерильным, так что жеребят у него никогда не будет, поэтому он всегда грустный. Но грустный больше потому что ему скучно одному. А Вася все никак не накопит денег, чтобы купить ему друга. А Деда еще зимой говорил, что в Семенове молодой жеребчик продается. И тоже Орловский рысак”. — И че ты тут топчешься? — добродушно прикрикнул Дядя Вася на коня. — Овса он ждет! Иди пасись! Травку щепай. Молока ты не даешь, а ты и так толстый как конь. Конь фыркнул, словно понимал все то, что говорил ему хозяин, перепрыгнув с ноги на ногу. — Иди, иди! — легонько толкнул его за морду Дядя Вася. — Ты еще прошлую пайку не отработал. Иди, сказал! Я стоял в стороне, даже не думая подходить ближе. Лошадей я боялся на самом деле. Они как большие, гиперактивные собаки. Только собак я не боюсь, но лошадям не доверяю. Мало ли, что придет в голову этому пятисот килограммовому щенку. Дядя Вася скрылся в темноте, за воротиной конюшни, щелкнув выключателем, со словами: “Да будет свет!” Я вошел почти следом за ним, остановившись в самом углу, возле курятника, сцепив руки сзади. Теплое, утоптанное сено, которым был покрыт весь бетонный пол, приятно грело ступни. Я не шевелился. Дядя Вася работал быстро. Он вышел в бытовку, ветром пролетев мимо меня, и через несколько минут вернулся с небольшой кастрюлькой, наполненной какой-то мукой с горкой. Вошел в средний загон к орущим свиньям, и высыпал всю кастрюльку в дальние углы, разделив ее на три клетки. Свиньи затихли, утанув в собственном чавканье, а тем временем Дядя Вася быстро соскреб тяпкой весь навоз в их загонах, оставив его кучей в канаве под калитками, и из бочки рассыпал сухие опилки по всему полу. И на свиней тоже. Затем он еще раз улетел в бытовку, и снова вернулся с полной кастрюлькой, но на этот раз с какими-то серо-зелеными гранулами. Так же быстро выгреб сено из ящиков без одной стенки, которые были кормушками. И рассыпал эту кастрюльку по всем ящикам, поровну, оставив ее на столе, рядом с кухонной раковиной, достав из нижнего шкафа какой-то сверток прозрачных шланжиков, с такими же прозрачными, пожелтевшими насадками. И еще ведро. Но это, скорее всего, не совсем ведро. Лучше сказать, что это блестящий, металлический бидон, с какими-то штуками на крышке. А дальше, он щелкнул шпингалетом, прямо за стойлами, и в распахнутую дверь вальяжно вошли две мокрые, пятнистые, рыжие коровы, с белыми мордами и большими светло-серыми рогами, растущими из забавного, такого же белого чубчика. Коровы заняли свои места, принявшись есть гранулы, а в это время Дядя Вася пристегнул их цепочками к толстой цепи, натянутой от пола до верхней перекладины стойла, возле каждой коровы. Сухое сено под ними лежало еще с самого утра, рассыпанное им же, когда тот убирал навоз. — Ты, наверно, если хочешь, можешь в дом идти, — обратился Дядя Вася ко мне, выглядывая из-за коровы. — Мне особо помощь не нужна, а интересного тут, собственно, ничего и нет. Я сейчас по быстрому подою, впущу Глиста, да пойду коз с овцами искать, а то они где-то на подходе, но пока не слышно. Они обычно как танк через кусты прут, но пока, как видишь, тишина. Я, все так же, стоял в углу как вкопанный, никак не решаясь спросить, но на “рекомендацию” молча кивнул. — Ты может, что-то спросить хотел? — неожиданно, обратился он ко мне. Кровь ударила в голову. Я, кажется, даже покраснел, но не растерялся. — Миша, как-то, говорил… — начал я, старательно подбирая слова. — Что вы моих родителей… знали. — Знал, — коротко ответил он, и, подключив шлажики к бидону, грустно добавил: — Мы с твоей мамой в одном классе учились, а папа твой в параллельном. Я был слегка ошарашен, но ржание коня, раздавшееся из-за стенки сарая, быстро привело меня в чувство. — Я похож на кого-то из них? — Очень. На маму, — коротко ответил он, не смотря на меня, а после, мягко прогнал обратно в дом, сославшись на быстрые сумерки, хотя небо было еще светлое, напоминающее белую ночь. — И… Стасяна забери, а то что он тут сидеть будет. На обратном пути, метрах в двадцати от ворот, на кортах сидел Стасик, приобняв колени, практически касаясь задом мокрой травы. — Ты бы хоть шорты надел, — окликнул его я. Но он не ответил, старательно разглядывая что-то, не замечая ничего вокруг. — Что нашел? — шепотом спросил я, присев рядом с ним на одну ногу. Он медленно вытянул указательный палец, и почти касаясь стебля растения, прошептал мне на ухо: — Что это за букашки на ромашке? Под белыми бутончиками сидели маленькие черные точки. — Ты тлю что-ли никогда не видел? — улыбнулся я. — Только это не ромашка. Это “Пупавка.” — Какая такая пупавка? — усмехнулся он. — Лепесточки же белые! Значит ромашка. — У пупавки тоже белые лепесточки и цветы на ромашку похожи, только смотри, — указал я на зеленую листву. — Видишь стебелек по земле стелется и листья как петрушка? — Угу. — Так вот ромашка большими кустами растет и листья у нее как у укропа. Стас задумался, а облака все летели, темнея на закате. Тенью леса покрылась поляна. — Пойдем домой, — мягко предложил ему я, но он словно не заметил этого. — Почему они не двигаются? — прошептал он. — Кто? Цветы? — Нет. Тля. — Потому что у тли все хорошо. Ей, по жизни, не нужно двигаться. Ей и так по кайфу, — прошептал я, легонько потянув его вверх за локоть. — Пойдем в дом.

02.VI.2019.

XVI

С последних моих записей прошло уже почти две недели. За это время, особо, ничего необычного и не произошло, поэтому не писал. Да и писать, времени особо то и не было. Если только по ночам. Да и писать я не сильно то и хочу, но краткий пересказ все же сделаю, а то совсем заброшу. Как HTML. Я по-прежнему жил у Стаса, хотя корректнее будет сказать, что у дяди Стаса. Миша все еще был с нами. Да и Стасик тоже. А, собственно, куда бы я или они могли подеваться? Тамара пока возвращаться не собирается, а Дядя Вася еще побаивался отпускать нас куда-то за пределы участка. Хотя мы, собственно, никуда и не собирались. Со Стасяном разве куда сходишь? С матраса я переехал на диван в гостиную. Сплю теперь, практически, в обнимку с Шарошкой. А ей и по кайфу. А переехал я по причине того, что, как оказалось, Миша храпит почти каждую ночь. Стас не слышит, а я постоянно просыпаюсь. Но, в его оправдание, скажу. Он не сильно прям храпит, а больше, едва слышно похрапывает. Не знал, что “глисты” (как в шутку называет нас Дядя Вася) храпеть умеют. Это, вроде бы, обычно, толстякам свойственно. Мишка то, худой как и я. А я поскуливаю во сне, что иногда будет их. Да и к тому же, как позавчера сказал Дед Яшка в разговоре с Дядей Васей: “Гость на мартраце… Можа, вам раскладушку прыне́сти. Ен што табе, блаха пастельная?” Так что я теперь сплю с Шарошкой, а она и рада. А еще вещи свои сложил на полке в шкафу. Так что теперь не надо переворачивать весь рюкзак, в поисках, каких-нибудь, носков. Дядя Вася заставил. А, ну и да. Где-то в четверг или пятницу я почувствовал себя нахлебником, так что предложил свою помощь Дяде Васе, от чего он категорически отказался, сославшись на: “У вас троих каникулы, вот и каникулярте целыми днями.” И чуть ли на руках меня не вынес с огорода, когда я, без спроса, начал помогать ему полоть картошку. Хотя, почему “чуть”? Он вынес меня с огорода как невесту из загса, и в шутку, прямо в одежде, с размахом, кинул в пруд. А сверху, прямо на меня, приземлилась радостная шарошка, катеруя кругами вокруг. Еще и соплями своими потом обрызгала, когда тряслась от воды. Но в итоге, все же победило мое упрямство. Правда, как потом сказал в шутку Дядя Вася, я использовал запрещенный прием, надоумив Стасика нажаловаться Тамаре, а та, в свою очередь, дала телефонный микро-втык Дяде Васе. В итоге. Я стал помогать ему, в целом, по хозяйству, но, поначалу, эта помощь была совсем бесполезной и физически не трудозатратной. Там. Не знаю. Тачку с сорняками отвезти на компост, которые он в одиночестве накидал туда, не разрешив мне помочь. Или кастрюлю с дробенкой или гранулой принести, но рассыпал ее он сам. Короче, помогал, но в целом, помощь в этом была и не нужна. Но потом, все же, когда тот уехал в очередную доставку, забыв полить огород, поливом занялся я. Хотя весь огород и был замульчирован полуперегнившей соломой и на большей его части работали форсунки, дождем орошая все пространство вокруг. Но самые дальние грядки все равно оставались сухими, так что он попросил меня, полить их. Правда сказал: “Если хочешь.” А я, естественно, хотел! Да и к поливу подключился Стасик, скача вокруг по тропинкам, а я пытался попасть в него струей воды как в тире. Потом еще и Шарошка подключилась, пытаясь схватить его за пятки. Вдвоем остались мокрыми. Еще и Коту разок прилетело, пока тот наблюдал за всем этим с таким выражением, как будто думал: “Ну и идиоты.” Правда, после этого, Стасик ночью разревелся, обоссавшись во сне, но Миша сказал, что это не из-за этого. Но я не сильно в этом уверен. А еще, я теперь по вечерам раздаю сено козам с овцами, чтобы им ночью скучно не было. Вернее как раздаю. Не прям с рук каждой козе, а просто три охапки в кормушку запихиваю, да в общем-то и все. Сначала просто руками носил, а теперь приловчился. Натыкиваю вилами из кучи и как на вилке несу в рот кормушки, а те ныряют в нее головой и жуют, как будто целый день не ели, хотя постоянно приходят из леса круглые как бочки. Я то думал, они беременные, но козлы то…. Тоже как бочки приходят. А утром худые. Но в целом, не знаю что еще сказать. Но помощь Дяде Васе вштыривала только меня, пацаны не были заинтересованы в этом, от слова совсем. Да он и сам хорошо справлялся. Тамара названивала по видео чуть ли не каждый день, но я не сильно хотел с ней общаться, поэтому, возможно и начал пропадать по вечерам в сарае. Дядя Вася, периодически, уходил в лес то чай какой-то собирать. С мужским именем. То остатки земляники. А то за грибами. Все звал нас, так сказать: “Погулять”, но никто, ни разу не согласился. Позавчера он предложил доехать до реки, ближе к вечеру, но после обеда ливанул дождь, так что на улице стало не так уж и жарко, и никто, никуда не поехал. Иногда казалось, что он словно избегает нас, но не знаю. Может он всю жизнь такой. Но его всегда можно было встретить за очередным приемом пищи, так как мы почти всегда ели вместе (обедали и ужинали так уж точно), если конечно он не уехал на доставку или не ушел куда-то там. А! И да! Он оказывается не только фермер, но еще и бизнесмен. Мне Стасик вчера рассказал, что Дядя Вася хозяин микроскопического заводика в Семенове, по производству спичек. Выпускают совсем маленькие партии. Чисто на район. Стасик говорит, что есть какая-то легенда, что если подарить Дядин Васин коробок кому-нибудь, с кем хочешь еще раз встретиться, то даже если этот человек улетит колонизировать Марс, то вы все равно, обязательно встретитесь, но при условии, что коробок ты подаришь, а себе оставишь только одну спичку. Правда, не знаю. Я не сильно верю в такие легенды, тем более выдуманные производителями. Хотя Стас говорит, что если ты в это сильно веришь, то оно точно сбудется. Короче. Если подытожить. Большую часть времени мы были сами по себе, и в целом, за нами никто не следил. Каникулярили на полную катушку. Да я бы и не хотел, чтобы Дядя Вася возился с нами как Тамара со Стасиком. Хотя он, все же, с ним и возился, но не так как Тамара. Дядя Вася все же дает тому некую “свободу” или, правильнее будет сказать, самостоятельность. Только Мишу было тяжело вытащить куда-либо за пределы дома, ведь он любил читать какую-то школьную нудятину, часами просиживая на диване в гостинной. Не там, где я сплю, а с другой стороны дивана, где обычно Шарошка спала. Мне иногда казалось, что он боиться сесть на “мою” половину. Словно я заразный. Максимум, на что он соглашался — пройтись по участку вечерочком, да посмотреть, что и где растет. И все. Он только один единственный раз в пруд нырнул, но думаю, воды он теперь боиться еще больше. Недавно его чуть не утопила Шарошка, когда тот стоял у самой воды, слегка смочив пальцы ног. Собака пронеслась рядов с каким-то бревном в зубах, плюхнувшись в воду, и в полете задела Мишу. Я видел, как тот упал в воду, но не успел я что-либо понять, как тут же за ним нырнул Дядя Вася и вытолкнул того обратно на берег. Миша до жути перепугался, и после, долго ревел дяде в грудь. Воды боиться, плавть не умеет. Суббота. Теплые лучи безоблачного полудня дремали на зеленых постелях диффенбахийных зарослей. Сдвинутый в сторону стеклопакет не вдыхал прохладу, так что в доме стало слегка жарковато, но и с закрытым окном было душно, так что мы надеялись на вечернюю снисходительность. Я, пообедав, растянулся все на том же диване, смотря Футураму, к которой, чуть позже, подключился и Миша, решив, что после еды он не сильно хочет читать. Шарошку выгнали на пол. Только Кот, в этот раз, соизволил составить нам компанию, шепотом мурча Мише в самый лоб, нахохлившись возле его подушки. Стас напросился с Дядей на доставку. Так что мы оставались одни и, естественно, ничего не предвещало беды, но Господи Боже мой! Лучше бы я тогда уехал с Тамарой, чем теперь терпеть все это! Не знаю, что меня дернуло. — Играем? — вдруг спросил я, во время редкой рекламы. — Да, — как-то подготовлено ответил Миша. — Тоже хотел предложить. — Но не знал, как начать… Он кивнул. — Кто первый? — уточнил я, приподнимаясь на локте. Кот недовольно покосился на меня, словно я отвлек его от очень важного дела, перестав мурчать. А потом и вовсе ушел, зевнув и потянувшись перед исчезновением. Миша пожал плечами, отводя глаза в сторону. — Может на Цу-Е-Фа? — предложил я. Он вновь пожал плечами, протянув кулак вперед, но все равно смотря куда-то в сторону, ни разу не пересекаясь со мной взглядом. — Цу. Е. Фа, — проговорил я, выкинув камень. У Миши оказалась бумага. — Хорошо, — усмехнулся я. — Ты первый. — Не-н-н-нет, — слегка испугался тот, покраснев ушами. — Мы же, кто проиграл… — Ладно. Тогда я начну. Миша лег обратно на подушку, но кота уже и след простыл. Зазвенела заставка Футурамы. — Помню, когда меня в бассейн отдали, я тоже первые пару месяцев боялся в воду заходить. Пока плавать на спине не научился. — А-а.., — удивился Миша. — Так ты об этом поговорить хочешь? — Да. А ты о чем? Миша ненадолго замялся. — Так же… не по правилам будет? — осторожно спросил он, краснея еще больше. Я молчал, ожидая, что он вот-вот начнет говорить, боясь перебить его… Не знаю. Душевную мягкость? — Может, — неуверенно начал он. — Изменим. Правила. Чуть-чуть? Я молчал. — Например. Как правда или действие? Только без действия. — Так, тоже самое же ведь получится? — усмехнулся я. — Нет? — Может быть, — ответил он смущенно, окончательно покраснев. Я задумался, как можно развести его на этот разговор иначе, но в голову ничего толкового не пришло. Нужно было придумать что-то такое, чтобы можно было придумать что-то такое, чтобы и спросить что-нибудь, о чем ему самому было стыдно рассказывать, но при этом и себя не подставить, потому что так, сходу, рассказать что-то, за что мне будет стыдно, я не хотел. Да и стыдно мне. Даже думать об этом. Например “о том.” Даже сейчас мурашки по коже пробежали, хотя это произошло не вчера. Здорово что, все-таки, ответ предложил Миша. Хотя такой вариант мне не сильно нравился, но я сейчас так подумал… А, собственно, и нельзя ничего такого придумать, чтобы он рассказывал, а я нет. А искал я, на самом деле, именно такой вариант. — А может, — осторожно начал он, как будто бы я мог его избить, если бы мне не понравился его вариант. — Не будем… больше спрашивать, хочет ли другой играть, а просто… будем говорить: “Ты когда-нибудь”, и дальше говорить уже то, что хочешь спросить? — То есть? — не понял я. — Не знаю… плохая идея. — Почему плохая? Давай попробуем хоть? — Ладно, — коротко ответил он и задумался. На долго. Я уже успел и забыть. Слегка. Но Миша выдернул меня посреди серии: — Можно, я просто пример приведу? — Что? — Пример приведу. Простой. Я, все же, не сразу понял, о чем он, но быстро сориентировался. — А! Да! Конечно. Спрашиваешь еще. — Что спросить? — замялся он. — Не знаю. Это же пример. Спроси что-нибудь простое. — Ты когда-нибудь, — начал он совсем не решительно, покраснев как помидор так, что рыжеватая голова казалась уже не такой рыжей. — Боялся плавать? — А отвечать как? — улыбнулся я. Он пожал плечами, слегка побелев. — А если, например, я не хочу отвечать на вопрос? — Тогда… Не нужно отвечать, — вспотел он блестящим на свету потом. — Думаю… — Так, тогда странно получается. Ведь смысл Тамариной игры был в том, чтобы рассказать о себе то, что другие не знают. — Да, — согласился он. — Я же говорил, плохая идея. Не будем тогда… — Нет. Нормальная идея. Что ты сразу сливаешься, как только встретишь какую-то хренотень? — усмехнулся я. — К старой игре не будем возвращаться. Пускай в нее Тамара Играет. Давай. Лучше. Не знаю… Если тебя спросили, но ты не хочешь отвечать… То можно сказать, что не хочешь отвечать. Просто. — Хорошо. — Или ответить. Но если уже начал, то тогда полностью. Не сливаться. Договорились? — добавил я. Он замялся, сделав вид, что в Футураме было что-то очень интересное. Но не знаю. Разве футурама может быть интереснее меня? Но игру мы конечно придумали… Пиздец… Лучше бы я уехал тогда, утром. — Тогда я отвечаю или как? — переспросил я. — Или занова? Миша приподнялся выше по спинке дивана, полусидя, искоса, впервые взглянув на меня. — Давай лучше ты. — Хорошо. А какой вопрос был? — улыбнулся я. — Ты когда-нибудь… боялся плавать? В голове всплыла картинка, как, когда-то, когда я еще не умел плавать, меня записали на секцию бассейна. С одной стороны бассейн был совсем не глубокий. Где-то восемьдесят — девяносто сантиметров. А с другой стороны дорожек, где еще прыжковые тумбы. Там, как сейчас помню, глубина — два семьдесят будет. — Конечно боялся, — начал я. — Знаешь, по-началу, когда я только первые пару месяцев в басик на тренировки начал ходить, мы сначала просто учились плавать вдоль бортика. Или выполняли всякие упражнения, держась руками за бортик. Ну там… Знаешь да? — Да. — На вытянутых руках цепляешься за бортик и гребешь ногами, набираешь воздух, опускаешь лицо в воду, выпускаешь воздух, поднимаешь. — Да, — подтвердил он. — Нас в первом классе в “Тонус” водили. Вместо физкультуры. — Серьезно? Он, смущенно, кивнул. — Ни разу не был в “Тонусе”. Хотя живу напротив него. — А на тренировки, куда ходил. В “Дельфин”? Я кивнул. Интересно все же получается. Вроде бы живешь в одном маленьком городе. Все друг друга знаю. Перданешь дома перед телевизором, а на другом конце города уже слышали. А тут получается, что, и я ходил на плаванье, и Мишаня тоже. Но знаем мы друг друга совсем недавно. При этом Тамара знает обо мне все. И, соответственно, Стас тоже. Но он не считается. Он другое. А тут получается… Я даже не знаю. Может, с каждым поколением люди становятся более скрытные? Или это от характера зависит? А характер, тогда, от чего? — Помнишь тогда, осенью, — осторожно подкрадывался я. — Вы со Стасиком меня в бассейне встретили. — Помню, — как-то спокойно ответил он, вроде бы я переменил тему. — Я тебя еще в раздевалке узнал. Ох, как бы я хотел многое у него спросить, но ведь спугну, и хер он мне потом что расскажет. — Спички ты мне подсунул? — усмехнувшись, прошептал я. — Бу! — выпрыгнуло что-то темное из-за спинки дивана, слегка толкнув Мишу в плечи. Сзади. Первая мысль была бежать, хотя я и понимал, что скорее всего это Шарошка, но пазл не хотел собираться в мозгу. Мы, одновременно, вскочили в испуге, и я, запутавшись в одеяле, скомканном в моих ногах, приземлился лицом вниз, прямо под телевизаром, успев подставить руки вперед, перекувыркнувшись через голову. Одеяло как парус потянулось вслед за мной, накрыв меня сверху. Лаем взорвалась Шарошка, бросившись в сторону “нечто”, но тут же остановилась, зависнув передними лапами на спинке дивана, лениво завиляв хвостом. Да еще и с такой мордой слезла на пол, как будто подумала: “Я, вот, так хорошо спала, а вы меня разбудили… Конченные дети. Занялись лучше бы делом.” — Обосрались! — усмехнулся темный пацан, уперевшись локтями в спинку дивана, стоя спиной к обеденному столу. Первое, что бросилось в глаза — он жирный, низкий, а еще грязно-темный. Черные как мазута волосы, скрутившись мелкой кудряшкой, растрепались в разные стороны. В парикмахерскую он давно не ходил. Про расчесывание, я вообще молчу. Вылитый цыган, но откормленный как на убой. Стоял он без майки в грязных, джинсовых шортах, покрывшихся зелеными пятнами, поясом вдавливая в жирный живот, и ни капли не смущался этого. Соски, провалившись в торчащую, жирную грудь, глазами смотрели в разные стороны. Ввалившийся во внутрь пупок, словно круглый, раскрывшийся рот, требующий еды, трясся жирными, грязно-коричневыми щеками пуза. Но пуговицу джинсов еще было видно, так что жирдяю было куда расти. — Ебать вы шпалы! Я хуею, — как-то недовольно фыркнул жирный, вроде как в шутку. — Нахуй вы вскочили? Здароу! Што ли. По говору я сразу понял, что это какой-то пришибленный местный, и страх отпустил, пульсируя в затылок. Я снова скомкал одеяло, кинув его на прежнее место, и уселся все в тот же угол. Миша тоже сел, но прежде, слегка сжав протянутую руку жирдяя, поздоровался. — А ты, типо, брезгуешь за руку здороваться? — обратился черножопый жирдяй ко мне, усаживаясь на диван подле Миши, поджав под себя левую ногу, облокотившись левой рукой на спинку, тем самым наклонился чуть ближе в Мишину сторону. Короче, сел как царь, прямо напротив меня, в противоположном углу дивана. Шарошка храпела на прежнем месте. — Нахер мне с тобой здороваться, если я даже не знаю, кто ты? — сдержанно огрызнулся я. — Я тоже в душе не ебу, кто ты такой, но я же поздоровался, — спокойно, с неким высокомерием, ответил жирдяй. Ненависть вспыхнула в моей груди. Если бы я умел драться, я бы тогда прямо не задумываясь кинулся на него. Но драться я не умею, поэтому сидел. Пока. — Это Данька, — как-то испуганно начал Миша, обняв руками колени. — Внук Деда Яшки. Помнишь он говорил, что внук скоро приедет? — Помню, — коротко ответил я, не глядя на них. — Данька. Это Вася. Наш со Стасом друг из Новокуйбышевска. — Ясно, — оторвал он. — В общем… Вот, — все так же испуганно завершил Миша, окончательно замолчав. Только очередная реклама на “2х2” нарушала тишину, а я старательно делал вид, что эта реклама — самое интересное, что я когда-либо видел в своей жизни. — Вася, значит… — переспросил жирный, глядя прямо на меня с некой хитровыебанной ухмылкой. Я, абсолютно не заинтересованный взглядом, только во второй раз за эти пару минут взглянул на него. — Правда, что у тебя растяжка хорошая? — обратился он ко мне с неким стебом, но я пока не понимал, в чем смысл его издевки. — Не сильно, — сдержанно ответил я. — Значит не чистоплюй, — подтвердил он, хитро улыбаясь. Ярость загоралась в моей груди, я предчувствовал, что сейчас что-то будет. Так было много раз до этого. И как и много раз до этого, мне нечем было ответить. — Почему? — вдруг спросил Миша. Выражение лица его было каким-то странным. — Коты, обычно, при любой возможности яйца лижут, — быстро протараторил он, заржав как идиот. Огонь ненависти пылал внутри груди, но я не дрогнул ни скулой, пока он ржал. — Брешь хоть яйца? — тут же спросил он. — Нет. — Волосатые значит любишь? Я не ответил. Мы были знакомы только первые пять — десять минут, а я уже ненавидел его всей душой. Ненавидел как Петьку Лысова, который опозорил меня на глазах у всей группы. Как Макса с крысиным хлебалом, который сидит за мной. И этого, мать его гада: Сереженьку. Чтоб его черти в жопу ебали, пока пердак не разорвется на атомы. — Ладно, — усмехнулся черножопый. — У вас тут конечно ахуенно, ничего не скажешь, но у меня дел по горло. Я че пришел. Дед вас в баню всех зовет сегодня вечером. Пойдете? — Да, — коротко ответил Миша, но в голосе его, почему-то, отчетливо слышалась строгость. — Вася со Стасом, только, из Нижнего приедут и придем. — О-кей, — коротко ответил он и, после, обратился ко мне: — Ты тоже приходи. Дед тебя особенно звал. Хоть посмотришь, что такое настоящий мужской хуй. Ни то что твоя писюлька. — Твои что ли, — злобно фыркнул я. — А чей же еще? — подхватил он. — Не, ну хочешь, на дедов посмотришь. У него тоже волына не маленькая. Это уже как тебе нравится. — Данька! — вдруг, строго воскликнул Мишка. — Да ладно, ладно, — усмехнулся тот. — По вам видно, что вы еще юнлинги и световые мечи по назначению ни разу не использовали. — А ты, типо, использовал? — вдруг огрызнулся я. — Конечно использовал! Ты видел какая у меня световой меч! Хочешь покажу? — подхватил он, расстегнув верхнюю пуговицу джинс, пальцами схватившись за язычок замка ширинки. — Не хочу. — Правильно, — усмехнулся он. — А то потом еще тебе сниться будет, а мне оно надо. Сам то, хоть, сколько раз ебался? — Малыш… — спокойно протянул я, переводя взгляд с экрана телевизора в его сторону. — Тебя это ебать не должно. — Ты ахуел! — взорвался он. — Щас я тебе как въебу ногой по ебалу, ахуеешь! — Стоять! — вдруг, к моему удивлению, между нами втиснулся Миша. — Данька, стой! — Нахуй вас, — буркнул он, махнув рукой, развернулся и ушел, крикнув напоследок. — Меня дед отправил, а вы мне и в хуй не всрались. И это была только первая миниатюра, всего того говна, которое мне предстояло перенести. Странно все это. Конечно. Я уехал от гондонов в глухой лес, где даже связь только с усилителем ловит, а гондоны нашли меня и здесь. Может так устроен мир? Ладно. Дальше опишу всю перепетию отдельными кусками, а то мне бумаги не хватит, а если не вписать все куски, то нихера будет не понятно. (У меня до сих пор горит, хотя это все было далеко не сегодня).

Список всего того, почему я так ненавижу этого жирного, черножопого цыгана:

День 1 Последние пару дней в доме было оставаться тяжело, поэтому я часто бродил по участку в одиночестве. Стаса настигла какая-то тупость, так что он, хоть и оставался самостоятельным как и любой другой пацан в его возрасте, но часто и много капризничал как маленький ребенок. По любому поводу. И с ним было очень тяжело договориться. Справлялся только Дядя Вася. Миша иногда сопровождал меня в моих же странствиях, но ему, по большей части, было комфортнее оставаться в доме. Шуганный он. Даже я не такой зашуганный, как он, так что не знаю, что могло произойти с ним такое, что по степени запуганности перекрывает все те издевательства, что перенес я. Все чаще и чаще Миша присоединялся ко мне в какой-нибудь работе, порученной мне Дядей Васей. Вернее как порученной, если: “Если хочешь, то можешь…” — считается поручением, то тогда да. Порученной. Вот и сегодня утром я остался один. Бессмысленно слонялся по участку. Проверил, что произошло в огороде за ночь. Кругом обошел дощатый сарайчик, вдавленный в землю у края все того же огорода. Кстати, в самом дальнем углу этого сараюшки стоит бутерброд из разноцветных, запыленных велосипедов, сверху придавленных разным садовым инвентарем. Только не знаю, зачем мне нужна эта информация. На велосипеде я никогда не сидел и ездить не умею. Но да ладно. Завернув за сарай, меня догнала Шарошка, радостно сверкая блестящим, распаренным, языком на солнце. — Что собачка, — прошептал ей я, нежно поглаживая по голове в сарайной тени. — Со мной пойдешь? Но она, естественно, ничего не ответила, понюхав землю впереди себя, вильнув хвостом и уставившись на меня, словно говоря: “Ну что? Пойдём куда-то, неизвестно куда, да по скорее!” — Пойдем, — чуть слышно согласился я, махнув ею рукой. И вот, мы дошли до края подросшего луга, полынью уперевшегося в лес. Собака нырнула между кустов, и я последовал за ней. Сквозь сосны, поверх пушистого мха, лежала не хоженная тропинка. В шлепках шагая по ней, казалось, что я шел по мягкому матрасу, вдавливая его ногами в пол, так что подсознательно хотелось разуться, чего я естественно не сделал, так как нога проваливалась практически всей плюсной, а что могло прятаться под этим мхом, могло быть известно только одной Шарошке. И то, не факт. Можно подумать, что я бы мог заблудится, уйдя в одиночестве в лес, но прикол в том, что этот лес тоже был частью владений Дяди Васи, так что заблудится было нельзя. Дальше расскажу, почему. Шел я за собакой достаточно не долго, и достаточно не далеко. В какой-то момент тропинка уперлась в ручей, бегущий, скорее всего, со стороны деревни, легонько вильнула, прошлась поверх деревянного, провисшего мосточка и скрылась глубоко в лесу, отрезанная проволокой электропастуха, натянутого на том берегу ручья. Шарошка протопала тяжелыми лапами по зеленеющей древесине настила, просочилась под пастухом и скрылась в лесу, даже не подождав меня. А я остался один. Можно было, конечно, пойти вдоль этого берега в направлении деревни, тем более тропинка в ту сторону была более натоптанная, чем к дому Дяди Васи. Видимо Дед ходил. Но я разулся, оставив шлепки на мху, босыми ступнями ступил на холодную, сырую землю вблизи края помоста, и так, и остановился, вслушиваясь в лес. Тихонько жрали комары. В груди зарождалась навязчивая мысль “искупаться”, но ручей был столь мал, так что максимум, что в нем можно было сделать, так это тупо посидеть, утонув жопой в иле. И то. Воды бы было максимум по соски. Так что я на носочках, осторожно, прошел на середину мосточка и сел в центре теплого, солнечного плевка, погрузив ноги по щиколотки в воду. Через пару минут кусты за электропастухом зашуршали. Через мгновение показалась собака, радостно проты-гы-дыкав по мосту, за счет чего тот затрясся, а следом за Шарошкой, все из тех же кустов показался карлик-жиробас: Данька. С самодельной удочкой из дугообразной палки и, с белым, покоцанным ведром, из под водоимельсионной краски, литров на пять. Он был без майки, так что грязно-коричневый жир на пузе удавился ремнем аляпистых, рабочих штанов, сделав пупок еще более глубокой, черной дырой, мечтающей сожрать все живое. На самом деле. Сейчас, когда я переписываю всю эту бредятину душевнобольного, самовлюбленного засранца, я понимаю, что сильно преувеличил его объемы, из-за ненависти. На самом деле же, Данька не такой полный, как я его описал летом. И не такой гондон, как я себе придумал. Да, он низкого роста. Да, темный. Потому что он действительно наполовину цыган. Но не толстый. Он больше, если так можно сказать, жирный дрыщ. У него слегка отвисшая грудь, с вдавленными сосками. Сальное пузо и женственные бока, но при всем при этом: абсолютно худое лицо, тонкие руки, крепкие ноги, просвечивающие ребра с двух сторон. Он больше дрищ, хотя и жирный. — А я видел, что ты дрочишь… — протянул он, пройдя по мосту за моей спиной. — Ага, — не заинтересовано промычал я, хотя ненависть уже во всю сверлила дыру в моей груди. — Да ладно… Не парься. Я никому не скажу, — усмехнулся он, приземлившись жирной жопой на прогнивший мост, от чего тот пошатнулся, чуть не обвалившись. — Только деду, соседям, дядьке Василию, Аутисту, его брату, а еще их мамке… Я все равно больше никого из твоих не знаю. Так что… никому. Я обернулся. В этот момент он чиркнул спичкой о коробок, прикурив сигарету, удерживаемую зубами, а после, покосил на меня прищуренный взгляд. Тяжелый дым крутился на свету у его лица. — Деду спиздишь, прирежу. Пару минут мы сидели молча. Практически спина к спине. Я болтал ногами в воде, старательно делая вид, словно ничего необычного и не происходит, хотя внутри меня полыхала ненависть к этому человеку, но я боялся быть избитым. Он курил, как будто специально задувая клубы дыма в мою сторону. — Зря ты воду баламутишь, — вырыгнул он, докурив. — Я в этот ручей ссу. — Смешно, — безэмоционально вырвалось у меня. — Тогда, как хочешь, но как закончишь, залупу лучше в ней не мой, а то подхватишь еще что-нибудь, — выдохнул он последний дым, встал на ноги, отряхнулся и вдруг крикнул: “Мокрый Билли”, сунул слюнявый палец мне в ухо, схватил удочку с ведром, и убежал вдоль берега, не оборачиваясь. День 2 День сегодня выдался жаркий, что сдохнуть можно. Была самая настоящая духовка и в баню не ходи, так что целый день мы, все втроем, провели перед теликом преимущественно в горизонтальном положении, поочередно устраивая забеги в ГТА 5 на плойке. Правда Миша в этом не участвовал. Он только смотрел. Так что мы играли только вдвоем со Стасом, меняясь по мере… не знаю, каких-то только нам известных чекпоинтов. Но если тот не мог пройти какое-то задание или за ним начинала гонятся полиция, он тут же, в панике, бросал геймпад мне, со словами: “Ай-ай-ай!” У Дяди Васи сегодня начался сенокос, обусловленный тем, что в такую жару трава за день высохнет. Так что он с шести часов утра, почти без отдыху, гудел на тракторе в полях. Даже на обед не пришел. И строго-настрого запретил мне помогать. Впервые за день мы его встретили только в седьмом часу вечера, грязного как шахтера, с вдавленным отпечатком от респиратора на лице. Чуть живого. Он отмылся, поел, а после, обратился ко мне, слегка коснувшись моего плеча, прошептав практически на самое ухо. Локти его уперлись в спинку дивана. С волос стекали едва заметные капли воды. — Могу я попросить тебя, сходит в деревню? — Я тоже! Можно? — вдруг взвизгнул Стасик. — Прости… Я старался, — грустной улыбкой ответил он моему вопросительному взгляду. В этот момент, я передал геймпад Стасику со словами: “На. Твоя очередь” — а после, молча кивнул Дяде Васе как верный пес. — Я бы и сам сходил, но заманался так, что руки и ноги трясуться, — начал он усталой улыбкой. — Заранее извиняюсь, что напрягаю, но нужно будет дойти до деревни и отнести трешку молока. Сможешь помочь? — И все? Конечно смогу! — удивился я, покосившись на Стасика, уставившегося на меня в ожидании. — Возьмешь? — чуть слышно усмехнулся Дядя Вася. — А у меня есть выбор? — Конечно, — неожиданно, удивился он. — Выбор есть всегда. И у всех. Убедительно-строго, даже как-то постаршебратски, сказал я Стасу, что если тот не наденет сандали, шорты и футболку, то я с ним никуда не пойду, и в то время, пока он одевался, я уже успел дойти до конюшни, где нас и ожидала трехлитровая банка с молоком. На столе. Рядом с вымытыми доильными штуками, стекающими на полотенце. Запыхавшийся от бега, Стас нагнал меня уже по выходе из конюшни. — Идем? Он радостно кивнул, в попытке отдышаться. — Не будешь ныть: “Я устал”? Он отрицательно помотал головой, хватая воздух ртом как собака. — Смотри. Я тебя обратно на себе не потащу. Ты тонну весишь. — Не тонну, а всего-лишь шестьдесят килограммов, — ответил он спустя пару десятков шагов. — Ага, — не знаю зачем, усмехнулся я. — А еще ты меня на год старше, а всю прошлую неделю вел себя так, как будто на десяток лет младше. — Прости, — по-детски, выпятил он вперед нижнюю губу. — Мамочка говорит, что это не я плачу, а маленький компьютер, который у всех у нас есть в голове. Только у всех он работает хорошо, а мой начинает капризничать. Когда, например, мамочка уезжает. Или дождик идет. Или у меня температурка. Но потом, он всегда перезагружается. И я больше не буду плакать. Честно, честно!... — Ладно… Несуразно длинные тени от высоких сосен лежали по дороге в предзакатном солнце, но вокруг еще было светло, а мы были примерно на полпути от дома Деда Яшки, так как его дом стоял самый первый, если идти в деревню с нашей стороны. — Мишутка тоже злился, когда его мамочка только забрала, — вдруг, неожиданно начал Стасик. — О чем это ты? — Мишутка же, только недавно стал моим братиком. Настоящим. А до этого тоже был братиком, но мамочка мне его никогда не показывала. И не рассказывала? — Ты же говорил, что вы в одной комнате живете. Дома, — удивился я. — Да. Но только совсем не давненько. Раньше Мишутка с нашим папой жил, а потом тот умер, и теперь Мишутка живет с нами. — То есть, вы сводные братья? — Точно! — взвизгнул он, — Я никак слово вспомнить не мог, а ты угадал. Да. Сводные. У нас мамочки разные, а папа один. Только он со мной и мамочкой никогда не жил. Он с Мишуткой жил. А потом умер. А Мишутку в приют для деток отправили. У которых ни мамочки, ни папочки нет. Но Мишутку стали обижать другие детки. И мамочке стало его жалко. Поэтому мамочка забрала его домой, чтобы ему не грустно было. И теперь он живет с нами. — И как давно? — с нескрываемым удивлением спросил я. — Недавно-давно, — подтуповато усмехнулся он. — Мы в прошлом году. В августе! С мамокой. На машине в Пицунду ездили. А потом приехали обратно в Новокуйбышевск и забрали Мишутку. Сзади послышался чей-то топот. Стасик обернулся, замахав руками над головой. — Шарошка! — радостно закричал он, простреливая петухами. — Догоняй нас! Мы тут! Всего через мгновение шарошка протарабанила вокруг нас массивными лапами, отбивая пыль с тропы, нервно поскуливая, словно говоря: “Ушли и без меня!”. — Помнишь, когда ты меня в бассейне встретил, — сам не знаю зачем, спросил я. — Помню! — взвизгнул Стасик, кругами бегая за собакой, пытаясь ее поймать. — Ты тоже помнишь?! — Помню. — Здорово! Мамочке на работе тогда абонементы дали. Два. Ей и мне. А про Мишутку забыли. Он только чуточку с нами жил. Вот мамочка нас вдвоем и отправила. Боялась, что нас машина собьет. А там ты еще был. Помнишь? — Помню, — подтвердил я (ведь у меня все это записано). — Только Миша же плавать не умеет, как вы тогда плавали? — А мы не купались долго. Ты ушел, почему-то. Мне Мишутка сказал. А мы зашли. Людей стало много-много. И мы ушли. Только плавки зря мочили. Мишутка, потом, расстроился из-за этого и плакал ночью. — Так он же плавать не умеет! — Не умеет! Но расстроился, что мы не поплавали. Зато, колдовство мамочкино работает! — радостно засмеялся он, так и не догнав собаку, запыхавшись. — Мишутка тебе в шкафчик дядины спички положил, а одну спичку мне отдал, когда мы домой шли. Вечером. — Значил это все таки вы были, — шуточно-строго переспросил я. — Да! — взвизгнул Стасик и побежал вперед за Шарошкой. Мы практически подошли к дому Деда Яшки, как вдруг, на углу забора, прямо напротив распахнутой калитки я увидел двух пацанов: одного повыше, другого пониже — словно, до этого, их там и не было. Детский мячик в виде арбуза летал, соскребая боками травы, из стороны в сторону, заведенный ударами ног. — Какие люди и без охраны! — закричал тот, что повыше. Черномазый жиртрест. Стасик подбежал к нему с возгласом: “Данька” — и кинулся в объятия, с распростертыми руками. Тот обнял, но недовольно похлопал ладонью по Стасиковой лопатке и через секунду начал отталкивать: — Да отцепись ты от меня! Но Стас этого недовольства как будто бы не заметил, начав быстро тараторить наше “задание,” словно мы были какие-то агенты, выполняющие особое поручение нашего командира, завершив этот рассказ: “Вы тут, что? В футбол играете?” Цыган усмехнулся, осмотрев меня с ног до головы. — Но он то точно голубь, а ты то зачем с ним увязался? — усмехнулся он обращаясь к Стасику. — Я тоже задание выполняю! Хочешь, ты можешь быть злодейским шпионом, который пытается нам помешать? Только аккуратно пытается! А то банка стеклянная. Разобьется. Малышу нечего будет кушать. — Нет, — усмехнулся цыган. — Я таких как он брезгую трогать. — А я смотрю, у тебя опыт большой? — огрызнулся я, подходя ближе. Данька дернул бровями вверх, но с места не двинулся, сделав вид, что ничего особенного и не происходит. — Каких, таких? — не понимая, о чем идет речь, переспросил Стасик. — Таких… — протянул цыган, усмехнувшись. — Знаешь. В черных тапках с грязными ногами, шортах цвета словно на них наблевали, голубой майке как у педика и с банкой молока. Светлый. И лицо смазливое, тоже как у педика. Короче. Он тупо описал меня, обозвав пидарасом, но Стасик ничего этого не понял, тупо уставившись на него. — А я смотрю, тебя на “помладше” потянуло, — язвительно усмехнулся я, кивком указывая на пацана, с которым Данька играл в футбол. Тому, на вид, реально было лет пять. — Сука! — с легкой злобой, чуть слышно прорычал он (чтобы дед не услышал, так как тот уже стоял на крыльце дома и смотрел прямо на нас). — Ты допросишься и получишь пизды. Я промолчал, так как в этот момент к нам подошел настороженный дед с серьезными видом, но расслабленным говором: — Што вы мальцы! — весело громыхнул он. — Малачка прыне́сли да малога? — Деда! — крикнул Стасик, подбежав к нему в объятия, словно видел того впервые. — Здарова, унучак. Здарова! — хрипом усмехнулся тот, теребя Стасика по спине. — А Васька, што, сам не пайшоу? Ухайдокауся увесь за дзень, ды малых адправил? — Он косил сегодня целый день, — отозвался я. — Да я бачыу…. Вылупцавать яго трэба, каб як конь у адного не пахау…. Добра! Маляняты! Идите да хаты, а банку я сам данесу. День 3 Часов в семь вечера мы поели, а потом я лег перед теликом и заснул. Рядом еще Миша приземлился, но этот гад даже не подумал толкнуть меня. Обидно конечно, ведь я хотел побегать на PS-ке, но ладно. Побегаю сегодня. Но, зато, мне такой сон ахеренный приснился. Под утро. Прежде чем меня Дядя Вася разбудил. Не специально, правда. Короче. Мне отец никогда не снился. С самой его смерти. Ни разу. Я его уже практически и не помню. Лицо там. Как выглядел. Да и вспоминать особо то и нечего. Обычной он просто был. Бухал иногда. Мать если и бил, то по пьяне или с дуру, но не до синяков. И потом всегда извинялся. Меня для него и не было. А в целом. Что можно с четырехлетним пацаном отцу делать? Пиво ему не нальешь. На рыбалку не возьмешь. На мопед он боится садиться. И вообще. В целом. Боиться тебя. А ты, еще к тому же, не ласковый как черт. И вся вот эта тема с “обнимашками” и “поцелуйчиками” — дрисня для баб, а пацану всего этого не нужно. Короче. Не о нем я хотел записать. Он же умер. Сниться мне, значит, что Мы на Волге. Не там, где городской пляж, а чуть дальше. Где коса. Приехали на мопеде. Я уже искупался и стою, загораю. Отец снасть собирает. То ли леска запуталась, то ли я не знаю что. Я не шарю, что там еще может произойти, меня на рыбалку никогда и никто, и не брал. Да и не об этом сейчас. Короче. Метрах в двадцати, правее от нас отдыхают две девушки. Одна черненькая, другая светленькая. Красивые что сдохнуть можно. Загар бронзовый. Сиськи домиком. В стрингах. Рядом бегает здоровый черный пес. Как Шарошка, но не пушистый. Не знаю, как порода называется, но он кудрявый как пудель, но прилизанный, как под воском. Бегает, в общем, вокруг них. В зубах мячик синий, как для тенниса. Все просит, чтобы с ним поиграли. А я все поглядываю на них. Красивые же. И вот светленькая. Сначала садиться. Взглядывает на меня, типо: “А там что за палка стоит” — встает, и начинает кидать мяч собаке. Прямо в воду. Собака все скачет за мячом, а течение все сносит и сносит. И я смотрю на них, уже не искоса, а просто. А они все ближе и ближе. Уже метрах в пяти от меня. И вот я дернулся, так как понял, что пялюсь в открытую. И ушел купаться, как будто припекло, хотя сам еще не согрелся ни разу. Выныриваю. А прямо возле моего лица мяч плывет. Синий. Покусанный. И что ты думаешь? Я наверно, поймал этот мяч, вернулся на берег, расправил плечи, и как самый настоящий альфа-самец подплыл в гавань к этой? С собакой. И вернул им мяч. И словно ничего не замечая, походкой неповоротливого шкафа занял прежнюю позицию? Да хер там плавал, а не мяч. Я сделал вид, что не заметил, поднырнул под него, а потом как ни в чем не бывало вернулся на берег…. Какой кринж… Господи! И отец еще такой: “А че ты мяч то не поймал?” Какой позор. Просто… Меня аж передергивает, сейчас. Ладно Шарошка заскулила во сне, ударив задними лапами о диван как кролик, и я проснулся. Так бы не знаю, как избавился бы от этого позора. Позора… Рано еще было. Слишком. В доме тишина. Темно. Хмурое небо в окне едва посветлело. Я перевернулся на другой бок и заснул. А тут опять сон. Но другой. Мне уже лет восемнадцать. Тепло. Пахнет весной. Я в белой рубашке, красная лента поверх. У меня выпускной. Одноклассницы — принцессы. Одноклассников не видно. Мечта…. Директриса втирает какую-то духоподъемную дичь, а мы сидим такие, на улице, на стульях, и слушаем ее. “Светлое будущее!” “Новое поколение!” “Наследник Родины!” А мне еще вуз закончить нужно, а у меня денег даже на еду нет. Короче, ладно. Второй сон уже не такой интересный. Тем более меня Дядя Вася разбудил. Случайно. Что-то хлопнуло и я открыл глаза. На улице было все так же темно, но пасмурно. Собирался дождь. Где-то сверкнула молния и разбудила меня. Дядя Вася сидел за столом перед стаканом, снаружи обляпанном коричневыми засохшими каплями кофе. Что-то записывал в жесткий блокнот, второпях. Я сел, вставив ступни под волосатое Шарошкино пузо. — Это гром, — прошептал Вася, не глядя на меня. — Ложись. И я лег, накрывшись одеялом по самые уши. Только снял шорты с футболкой, не вставая с дивана. Жарко. Но не заснул, вслушиваясь в то, как за окном дует ветер, а Дядя скребется ручкой о бумагу. Мозг гудел. Сердце колотилось Шарошка еще пару раз сделала “ты-гы-дык” об диван, но не так сильно, как в первый. Я высунул руку и, одними пальцами, почесал ей бок, на что та вытянулась в свечу, подставив розовое пузо под пальцы, и пропыхтела носом. Первые капли разбились о стекло. Ножки стула беззвучно проскользнули о пол. Из-за спинки дивана показалась Дяди Васина макушка. Я поднял подбородок вверх. — Выспался? — спросил он, все так же шепотом, слегка улыбнувшись грустной улыбкой. Я кивнул. — Тогда я, тебе записку писать не буду, раз уж ты не спишь. Я привстал на локте. — Сейчас, без десяти шесть будет, я на доставку поеду. Кота и собаку на улицу не выпускайте. На сегодня грозы обещают. Так что пусть дома сидят. Я кивнул. — Вся еда в холодильнике. Знаете. Ешьте, что хотите. Делайте, что хотите. Из дома никуда лучше не ходить. Если, вдруг, куда-то намылитесь, то оставь на столе записку. И возьмите телефон. Хотя бы один. — Хорошо, — прошептал я. — Но связь же не везде ловит… — Да, — усмехнулся он, — Но, если заблудитесь, МЧСникам будет проще вас найти. Я приподнял брови. — Так что напишешь, чей телефон взяли. Я пошел. Я сел, снова спустив ноги в горячую, собачью шубу. Вася, еще до моего пробуждения перенес все в машину, так что все, что ему оставалось — это обуться и выйти. Что он и сделал. — И да. Заказов сегодня мало, так что часа в два буду уже дома. Если распогодится, можно на реку сходить, шашлык пожарить. И еще. Пиво мое не трогать. У меня все подсчитано, — усмехнулся он и вышел. А потом ливануло. Я хотел подойти к окну, но остановился, еще не встав с дивана, потянувшись за шортами, как вдруг, меня осенило. Вчера утром, когда я, как и всегда, помогал Дяде Васе по сараю, а точнее катил тачку с разбухшим от навоза сеном на компостную кучу, я оставил кофту, повесив ее за капюшон на березу. Думал, что заберу ее позже, но меня отвлек Стасик, и про кофту, в конечном итоге, я забыл. Я встал, и с колоколом в сердце, на цыпочках прошел в комнату Дяди, надеясь увидеть свою кофту в окне. Дверь в комнату пацанов была распахнута. Я выглянул из-за косяка, но те спали мертвым сном, так что я бесшумно вышел, проскочив в соседнюю комнату, прикрыв за собой дверь. Вместо уличной стены было воткнуто панорамное окно с черными рамами, зашторенное белой, полупрозрачной тюлью. И в этом самом окне. Там, на дереве. Я увидел свою кофту. И вдруг. В голову врезалось, не пойми откуда взявшееся: “Слабо?” Было страшно, но оно манило меня. Огнем пылало в груди. Хотя, на самом деле, мне нужна была не столько кофта, сколько свобода, которая могла передо мной открыться, вырвавшись я из этого мыльного пузыря. Я вышел на крыльцо, беззвучно закрыв входную дверь. Спрыгнул с перил и сел на корточки в горячие травы, упершись правым плечом в теплую стену дома. Вокруг тишина. Безветренно. Душно. Только дождь играется волнами, то едва капая теплыми слезками, а то поливая, словно из душа. Под свесом крыши, чтобы не намокнуть раньше времени, я прокрался на противоположную сторону дома, сгорбившись как я не знаю что. Для полноты картины можно еще было фанатично шептать: “Моя прелесть” — но я об этом почему-то не подумал. В тот момент. И вот моя кофта. Там. А я здесь. Непонятно почему. “Слабо?” — в очередной раз всплыло в голове. Сердце забилось так, что вот-вот готово было порвать грудную клетку, помчавшись вперед, бросив умирать бездыханное тело. Сердечная музыка ударила в уши. Я выпрямился. Руки и ноги холодели. И вот. Сконцентрировав всю ману в конечностях, я стартонул, что есть мочи. Глаза моментально залила вода. Ступни проскальзывали при каждом рывке. Тело резало пространство. Я пулей домчался до, насквозь промокшей, кофты, схватил ее, и абсолютно ничего не видя, в неком смеющемся порыве, молниеносно вернулсяя обратно на крыльцо, пролетев мимо какого-то зеленого призрака. Уже на крыльце, продерая глаза от воды, я увидел темно-зеленый силуэт, приближающийся ко мне. Я прикрылся кофтой. — Ты же в курсе, что у тебя жопа просвечивает? — заржал Данька. Я импульсивно обмотался кофтой. Вода капала с волос. Данька одной ногой ступил на нижнюю доску ступеней, остановившись. В руках у него была белая, эмалированная кастрюля с крышкой. Голова накрыта зеленым, не прозрачным капюшоном дождевика. Он улыбался. — Нахер ты пришел! — напал на него я. Но он словно и не заметил этого. — Ты че? Не шаришь? Серые трусы, когда намокают, становятся прозрачными? — скалился он. — Поэтому я всегда мамке говорю, чтобы черные брала. Или темно-синие на край. — Тебе что, блядь, от меня надо! — вскричал я, но дождь, каплями разбиваясь о макушку леса, шепотом заглушил меня. — Нихуя. — коротко ответил он, звякнув кастрюлей о деревянный настил. — Меня пидоры не интересуют. — Так, нахуя ты сюда ходишь тогда? — Меня дед отправил, — огрызнулся он, развернулся и пошел, крикнув напоследок: “Иди нахуй! Пидарас!”, показав средние пальцы на вытянутых руках, крутанувшись каблуками резиновых сапог о землю. В белой, эмалированной кастрюле оказались жареные пирожки с рыбой, а еще с яйцом и зеленым луком. День 4 Жаркий июль перевалился за шестнадцатое число, а значит, первая половина каникул была просранна бесследно. На болотах стало душно, теплой влагой обволакивая все вокруг. Я все время потел как свинья, и воняло от меня как из жопы, так что в душ я ходил ежедневно. И еще, пару раз за день, мог окунуться в озеро. Но на баню ни в какую не соглашался. Да и в целом, было нормально и без нее. Лето в деревне. Да еще и в такой… В разы лучше чем одиночество в городе. Хотя. Может. Если бы я остался. Василиса бы приехала. А хотя, наврядли... Она же меня сюда и отправила. В общем-то. Короче. Все было просто зашибись. И еды до жопы. И Стас (который никогда не дает мне остаться “наедине”, преследуя по пятам, спрашивая различные глупости, просто, обо всем на свете). И Миша, который постоянно пытается его остановить, думая, что тот меня уже вкрай достал (но достать, то он не достал, но хотелось бы уединиться). Все по кайфу. Короче. Если не считать постоянное присутствие цыганского обрубка орка и тот факт, что мне уже конкретно начало давить клапана. Только проблема вот в чем. Оказалось, что черножопого можно было избегать (хотя и не очень то и получалось), а вот давление, оказываемое моим же… мозгом, на меня самого… От этого никуда убежать не получится. Оно тебя все равно достанет. И очень не хотелось бы, чтобы это произошло в самый неудобный момент (я и так уже полтора месяца терплю). И в итоге, и эту проблему я тоже решил. Я полдня походил вокруг да около. Может какой-нибудь домик на дереве найти или шалаш. Ну или просто “окоп” или овраг на крайний случай. Но после обеда, пока Стасик завлекся в доме, доставая Мишу, хотя бы на этот раз не составив мне компанию, я: искал золото, а нашел неприступную крепость, в которой даже от Стасика можно было скрыться, просто попросив его уйти. И он даже не спросит: “Зачем”. Прямо возле конюшни стоит бытовка. Я это уже писал. Так вот. Если обойти эту бытовку и пойти в сторону леса, то метров через двадцать, виляя тропинкой между деревьев, ты натыкаешься на самый обычный деревенский туалет. Вернее, как обычный… Он не совсем обычный. Не дыра в полу. Светлый. Просторный. Удобное “седло” с пластиковым, унитазным стульчаком белого цвета. Загнутые гвоздики для одежды. И светодиодная лампочка на батарейках. Вроде бы и все, но сам “домик” построен из той же штуки, что и дом. Ну. Типо. Из земли. На крыше лежат бревна треугольником. Сантиметров по двадцать диаметром каждое. А сверху земля. А на ней мох. Правда только с одной стороны, где тень. Если идти нормальным путем, со стороны бытовки, то видно только какой-то куст (это лебеда (я проверил)). Так вот. Одним прекрасным, жарким, солнечным вечером, пахнущим сеном и прелой органикой, я как всегда пошел в конюшню, помогать Дяде Васе, но вышел я случайно раньше, чем планировалось (хотя и не планировалось, так как Он спросил, справлюсь ли я один, а я конечно же справлюсь), совершенно случайно сделав крюк через этот самый лесок, так сказать: “задержавшись” — в этом прекрасном домике. (Если ты, читающий, не понятно по какой причине — Василиса, хотя этого и не может произойти, так как это просто невозможно, то знай. Я срать ходил. И не смотри на меня так. Сделай вид, как будто бы ты ничего не знаешь, и вовсе не поняла, только так, чтобы я не знал, хотя, в общем-то, а я и не буду знать, что ты знаешь, и не стану краснеть. Спасибо.) Так вот. Минут через… пару. Я вошел в конюшню слегка подуставший, лениво начав вечернюю управочку, которую завершит Дядя Вася непосредственно дойкой коров. Короче. Насыпал свиньям дробленки, чтоб те не орали. Пошаркал в желобе пару раз лопатой. Закинул навоз в тачк. И, вдруг, почувствовал на себе чей-то взгляд и, машинально, поднял голову. Наверху, под самой крышей, над сеном, между треугольником балки затаилось тело. И этим телом был тот самый мешок говна, с которым я наименьше всего хотел встретится. — Ах ты, падла, глазастая! Заметил! — оскалился черножопый, через мгновенье спрыгнув в макушку сена. Я игнорировал, развернувшись, продолжив сгребать навоз из желоба, но уже с другой стороны. Шелест сухих травинок постепенно приближался. И вдруг, что-то ткнулось мне в бок. Я дернулся. — Вилкой в глаз или в жопу раз? — усмехнулся Данька, ткнув меня вилкой в бок. Зубцы той, хаотично, были загнуты в разные стороны. — Ты похвастаться пришел или тебе доебаться не до кого? — огрызнулся я, отскочив в сторону, потирая бок. — С темы не слезай, гондон! — заупрямился он, но по глазам было видно, что тот расстроился, хотя и вспылил. — Вилкой в глаз или в жопу раз? Я поставил совковую лопату перед собой, оперевшись, а после “отшутился” как мог, хотя внутри всего меня трясло: — По тебе, я смотрю, видно… все глаза то на месте. — Уебать бы тебе, Вася! — грустно заключил он, сунув вилку в карман, уйдя к воротам. В конюшне могло бы быть тихо, если бы не орали голодные поросята, неугомонно бегая вокруг пожирающей дробленку матери. Другие парнокопытные еще тусовались на улице, только конь скребся мордой о дверь в леваду. Где-то вдали орет петух. На краю леса показалось овечно-козлячее стадо. А я закончил сбор навоза и хотел было уже пойти на компост, облокотив лопату на опору стойла, как вдруг, стоило мне только ухватиться за ручки тачки, приподняв ее с ножек на колеса, эта цыганская дрисня провела мне ладонью по лицу, от лба до подбородка. — Тебе че, блядь, от меня надо! — вскрикнул я, отдернув голову в сторону, развернув тачку на него. Он отскочил, усмехнувшись. — Теперь ты ментально выебан, — усмехнулся он. — Можешь гордиться этим. — Пошел ты знаешь куда! Сука такая! Сначала в жопе поковырялся, а потом об лицо мне вытер? — дернул я тачкой вперед, но он не отступил, желая продолжить издевательства. — Мне не восемь лет. Это пизж-зж-зже. — Иди нахер! — дернул я тачкой вперед. Данька отошел чуть в сторону, давая мне проехать, и пока я не ушел, сунул руку себе в штаны, потеребив яйца, а после опять попытался коснуться моего лица, со словами: “Ментальный секс”. — Ты долбоеб?! — По глазам вижу, что понравилось! — заржал он злобно, чуть отойдя в сторону. — Тебе, блядь, ху-ли от меня надо! — Ебало свернуть тебе хочу! — сжал он кулаки, подойдя ближе. — Больно оно у тебя смазливое. — Себе сверни, — протолкнул я вперед тачку. — А ты попробуй! — заорал он. — Или только залупу в кустах дрочить можешь? — У самого то, давно мозоли высохли? — Иди нахуй, пидарас! — Сам иди! И в этот самый момент, злость пересилила страх, гневом ударив мне в голову. “Еще одно слово и я его уебу” — прошептало что-то, не виданное мне, в мозгу. Виски пульсировали. Я сжал кулаки так, что ногти врезались в кожу. Но боли я не чувствовал. Только ненависть. Я бы убил эту тварь, но жаль, сил не хватит. Огребу сам, да не страшно. Ведь я столько лет огребал, но а в этот раз огребет он. И вот. Мне уже и не нужно было и спускового крючка. В голове зазвенело. Я сделал шаг. И тут. — Что орем? — послышался веселый, тихий голос Дяди Васи у меня из-за спины. — Живи, пока… — злобно прошептал Данька, развернулся и ушел. Собака тупая — этот Данька. Ненавижу цыган. Наглый, высокомерный. В душе не представляю, почему Миша и Стас общаются с этим тупым куском говна. Жаль конечно теперь, что Дядя Вася пришел. Там бы все и решилось. Я конечно, возможно, огреб бы по полной программе, так как Данька, скорее всего, в разы сильнее меня и драться он, скорее всего, умеет. Не то что я. Но я так сейчас подумал. Хватит с меня этого говна. Все почему-то, постоянно доебываются до меня, словно я единственный такой, до кого можно доебаться. Словно, если чел занимается танцами, то он обязательно пидор и его за это можно отпиздеть. А я потом из-за этого занимаюсь какой-то… Я не знаю чем. Не могу жить нормально. Как все. Вот, например, тот случай с Лысовым. В бассейне еще. Я, по-моему, тогда еще ничего не писал. Да. Точно. Да и сейчас не могу, меня аж трясти начало. Но это, все равно, никто и никогда не прочитает. А я тогда. В тот раз. Про Арину написал. И мне чуточку легче стало. Вернее как легче. Немного отпустило, но вспоминать или говорить об этом, я по-прежнему не могу (сейчас перечитал тот кусок, правда не весь — как будто и не я писал, и не со мной было). Так. Я проревелся. Хорошо, все спят. Можно и продолжить. Но уже слишком темно, а за стол я садиться не хочу. Палевно. Так что, чтобы не раз… Не знаю. Чего-то там эту ни разу не вчерашнюю блевотню, когда меня в очередной раз избили, только на этот раз моими же плавками, скажу кратко. Мне в тот раз сон снился. Я писал. Так вот. Все практически в точности так и было. Меня зажали в душе и избили. И никто не помог. А тренерша вообще не узнала. Не пойдет же она к пацанам в раздевалку. Нам же не пять. Но ладно, не долго это продолжалось. Петьке быстро надоело, а придумать что-то еще более ущербное, он не успел. Не насиловать же меня перед всеми? Хотя, я думаю, мое благо, что все это произошло в бассейне. А не на соревнованиях, в комнате. Так вот. Это произошло в прошлом августе. Суббота еще. В бассейне никого. Только два деда были, да тот мужик, и те уже ушли. Никто никуда не торопится. Кто-то плещется и ржот. Я вышел из душа и стоял, вытирался. Лысов и пару человек вокруг обсуждали что-то прямо возле моего шкафчика. Я встал рядом. Верне как “что-то”. То самое и обсуждали. Петьке сделали обрезание, и всем было очень интересно послушать про его зеленый хер. Не скажу, что и мне было не интересно. Я тоже никуда не торопился. В общем. Вытеревшись с ног до головы, я как обычно повесил полотенце на дверку шкафчика, импульсивно подвинув в спину пацана, мешающего мне переодеться, тыльной стороной ладони. Петька заметил это и пошутил. Понятное дело как. Не буду цитировать. Все смотрели на меня и ржали, а я, просто, хотел быстро одеться и убежать, как вдруг Петька оттолкнул меня от шкафчика плечом. Я не успел переступить с ноги, на ногу и приземлился на зад, подставив руки. Ну а дальше… я уже писал. Больше я на тренировки не ходил. Короче! Нахер все! Еще одно, хотя бы малейшее, издевательство со стороны этого гребанного цыгана в мою сторону, и он огребет сразу и за всех, даже если, в конечном итоге, огребу я. Мне похер! На закате растянув ноги на террасе, обожравшись, я заметил как кто-то пролез в леваду к коню. После ужина, Глист еще некоторое время любит побродить в ночной прохладе, отмахиваясь пушистым хвостом от слепней, пока полностью не стемнеет, и только тогда возвращается в конюшню, в заранее подготовленный для него загон. С ним мы так до сих пор и не смогли найти общий язык. Глист любит похулиганить, а я его по-прежнему побаиваюсь, не зная, что от того можно ожидать. Да и здоровый он как конь. Босыми ногами я спрыгнул в поджаренные солнцем, пыльные травы, и шаркая пятками как Дед, побрел в направлении неопознанного объекта. Им оказался Стасик. — Вылазь оттуда, — усмехнулся я. — Оно тебя сожрет. На звуки человеческой речи, не торопясь, вальяжно переставляя копыта, притопал Глист, попутно дожевывающий, недоеденный куст дикой малины. Стасик не двинулся и не обратил на меня внимание. Глист подошел ближе, ткнулся мордой в карман егоных шорт, и, унюхав что-то вкусное, попытался это достать, прикусив край футболки зубами. — Нельзя мою маечку жевать, — приструнил его Стасик, ладонью отодвигая щетинистую морду. Конь отпрянул, заметив меня сзади. И так же вальяжно, не торопясь побрел в мою сторону, словно ожидая, что у меня тоже есть что-то вкусненькое, и щелкнув зубами рядом с моим телом, я окажусь более сговорчив. Я попятился назад, неожиданно во что-то воткнулся спиной и вздрогнул. Этим “что-то” оказался Дядя Вася. — Так ты коня боишься? — удивился он. — И молчишь. Он положил руку мне на левое плечо и подвел ближе к коню, со словами: “Не бойся”. Я покорно сделал пару шагов вперед. Конь внимательно наблюдал за всем этим мероприятием, но его больше интересовало возможное угощение, которое тот учуял, и которое тот вот-вот мог получить. — Выворачивай карманы, — улыбнулся Дядя обращаясь к Стасику. — Что у тебя там? Стасик вытащил штук пять печенюх. — А как ты узнал? — обрадовался он. — Глист нашептал, — улыбнулся Дядя Вася, забирая все печенья у Стасика свободной рукой. — Ты бы лучше сухарями его подкармливал, а то у него так диатез скоро начнется, будешь печеньем его кормить. Конь фыркнул, заинтересованно разглядывая передачу печеня. — А ты вообще молчи, — приструнил того Дядя. — Ты и так жирный, что уже подпруга не сходится. Стасик перелез через электропастух. — А можно нас Глист покатает? — предложил он. — Можно, — кивнул Дядя, пряча печенье за спиной. — Только не сегодня. А то сейчас уже стемнеет и ищи потом вас по кустам. За конюшней, в лесу что-то зашуршало, словно кто-то ломился через кусты. — Козы! — пропел Дядя, вместе со мной повернувшись вполоборота. — Домой! На дойку! Спустя некоторое время, из-за воротины показалась первая, любопытная коза, пытаясь понять, не показалось ли ей. — Ладно, — быстро заключил Дядя. — Коз пора доить, а то сейчас опять уйдут. — И овцов загонять, — добавил Стасик. — Да, — улыбнулся Дядя. — Только не овцев, а овец. — Овец! — повторил Стасик шепотом. Глист все это время нервно топтался прямо перед нами, ожидая, когда уже наконец-то получит заветное печенье. Я, из-за столь близкого его присутствия, чувствовал себя не комфортно. И не сильно безопасно. И вдруг. Дядя, неожиданно, поднял мою руку ладонью кверху, сверху положил одно печенье и, словно на блюдце, подсунул коню, отвернув пальцы в сторону так, что большой оказался точно рядом с ним, напротив кониной морды, а гороховидная кость прямо возле. Конь резво, одними губами схватил печенье, выпучив глаза, и смачно захрумкал. Я стоял как вкопанный, в полнейшем афиге от происходящего. Дядя положил следующее печенье. Конь как и прежде коснулся ладони теплыми губами, аккуратно забрав его. Остальное печенье вернулось к Стасику, нетерпеливо топчущемуся рядом, словно он был тот же Глист. — Вот и познакомились, — легонько хлопнул меня по плечу пару раз Дядя Вася, отпустил и ушел догонять коз. Я вспотел как собака.

16.VII.2019.

XVII

И вот, этот день настал. Даньку я не видел, последние дней так пять. Он просто не появлялся. Видимо сидел в дедовой избе и пирожки жрал все это время. Дед Яшка пару раз приходил, в целом, ни за чем. Просто “покалякать” с Дядей Васей, но похоже, ни о чем, что могло бы быть связано с нашими, с Данькой взаимоотношениями, он не догадывался. Да и не интересно ему, я думаю. Он в тот раз рассказывал, что лесничим устроился лишь потому, что его “жонка” с соседкой трещала целыми днями. А в лесу тихо. И нет никого. День был пе́кло. Как и все дни до этого. На небе не облачко, гладкое и синее, как лед, холодящее глаза, если лежа на спине в тени, смотреть на него не моргая. Травы в леваде оставалось мало, так что мы с Дядей Васей, сразу же после утренней управки, переносили электропастух дальше в лес. Чтобы и коровы могли в тени отдохнуть, но и поесть там было что. Вернее как “сразу после.” Он мне сказал, чтобы я начинал арматурные колья вынимать, а сам, пока, все сделал. Потом уже, как коров подоил, мы вместе расставили колья в залесске, растянули ленту, а потом он, уже подключил электропастух к автомобильному аккумулятору. Конь все это время, ломился копытом в дверь загона, протестуя утренней душной своей заперти. За это Дядя решил его запрячь, так сказать, пользуясь случаем. И мы немного покатались. Вернее, как “мы?” Из нас четверых, в седле хорошо сидел только сам Дядя, но он не стал кататься и, более-менее, Стасик, который и сделал пару кругов в леваде. Миша же, только немного прошелся взад и вперед, решив, что ему этого хватит. А меня на коня подсадил Дядя, и придерживая того под уздцы, провел чуть-чуть по леваде и предложил продолжить прогулку самостоятельно, но я отказался. Зассал. Ну и в общем. Делать было больше нечего. На улице была жара, так что я вспотел, как не знаю что и пошел ополоснуться в летнем душе. Миша со Стасиком, не знаю зачем, ждали меня в доме, играя в Фифу, а я не сильно и хотел узнавать, что они там придумали, так что, на обратном пути, сказав Дяде Васе, варящему сыр в бытовке, что пойду перепроверить, все ли колья хорошо воткнуты (а то, после натяжения ленты, их могло повырывать, а Глисту за милую душу устроить побег в лес, хотя он и сам прекрасно вырывает их зубами, по настроению), обошел новую леваду по кругу, убедившись, что, в целом, все норм, нашел небольшую полянку в тени, скрываемую от посторонних глаз длинными колосками пырея, и лег в самом центре ее, подложив руки под голову. В зубах торчал зеленоватый колосок. Теплые травы прилипли к кистям, подогнутые колоски щекотали подколенные ямочки, а я лежал, вдыхая лес, и вот, казалось, что лес был внутри меня. Я был лесом, а лес был мной. Где-то вдали промчался Глист, эхом ржания внося солнце вглубь деревьев. Над головой жужжали слепни, а я все лежал и мне было хорошо. Старая сосна шелестела иголками. Вдруг, со стороны дома, вокруг левады послышался хорошо различимый, двуногий бег, затихающий по мере приближения. Одышка, а потом тишина. Никого. А я все лежал с закрытыми глазами. “Не заметили” — мелькнуло в голове, но позже, я все же почувствовал чей-то взгляд, заслышав чье-то приглушенное дыхание. Нечто кралось на четвереньках, подползло ближе, обошло вокруг, притворившись собакой, и легло слева от меня, с наветренной стороны, хотя ветра то, в общем, практически и не было, только одиночное, обугленное солнцем дыхание, такое незначительное, что его практически и не ощущалось. “Пес” подполз ближе, так, что я уже спокойно мог обхватить его руками. Не просто коснуться, а именно обхватить и крепко прижать к земле. Тот бы даже и дернуться не успел. Но я ждал, вслушиваясь в движения, хотя сердце уже давно колотилось как соседский перфоратор, сбивающий плитку за грудной клеткой стены. И вдруг он, шмыгнув носом, понюхал острее моего локтя, обдув его влажным воздухом. Я не шевелилися. Пес подполз еще ближе и на мгновение замер, издав подобие собачьего дыхания с высунутым языком. И тут я не выдержал, слегка усмехнувшись: — Стасик, отодвинься! Пес замолчал, клацнув зубами. — Отодви-и-инься-а-а, — протянул я, но сам с места не сдвинулся, хотя мне и стало неприятно от его, чересчур близкого присутствия. — Я уже давно понял, что это ты. — Как ты догадался? — прошептал он практически из под самой моей подмышки. — По запаху. Он сел, понюхав себя, и через мгновение заключил: — Но я же не пахну! Я мылся. Я улыбнулся, открыв один глаз прищуром, и прошептал ему в ответ, все так же не двигаясь: — Я отсюда чую, как у тебя волосы шампунем воняют. И подмышки тоже. И ни разу не шампунем. Но он не ответил. Не знаю, что это было, но внутри меня уже как месяц назад зародилось два нечто. С одной стороны, мне было неприятно от того, что он так близко подкрался ко мне, но с другой, в груди подогревала крохотная, неприятная свеча, пламенем дышащая мне в горло, как скрипучая калитка, заставляющая, сдавить челюсть и вытянуть уши в трубочку. Через пару минут, я уже начал забывать, о столь близком присутствие Стаса, летая в собственных мечтах, но на прогретую солнцем землю меня вернуло его дыхание, устремленное прямо мне в левую щеку. — Хватит дышать мне в лицо, — прошептал я. Но он словно и не заметил, проскрипев мне в ответ: — А у тебя уже пушок вырос. Мозг заледенел, от сказанного. — И что? — с трудом прорвавшись сквозь дебри стеснени, выдавил я. — Мамочка говорит, что у меня тоже начал расти, значит скоро усы вырастут и надо будет бриться. Вот смотри. Но я не открыл глаза, процедив в ответ: — А ты сейчас без глаза останешься, если будешь и дальше пялится на меня. Стас как верный пес сидел рядом. Я все еще лежал. Под веками бегали полупрозрачные букашки. Со стороны дома приближались шаги, стремительно настигая наше теневое укрытие. Через секунду, Шарошка промчалась мимо моей головы, топотом забегав вокруг. Следом за ней притопал и Миша. — Вы тут что? — Просто, — едва слышно ответил я. — А вы чего? — Просто, — вздохнул Миша, обойдя за Стасика. — Может сходим куда-нибудь? — Че это ты вдруг? — приподнялся я на локте. Миша порозовел. — Здорово! — лопнул Стасик. — Пойдемте купаться? — Чем тебе в пруду не купается? — усмехнулся я. — Можно, — подтвердил Миша. — Только может не пойдем на Керженец? — Почему? Давайте туда сходим, где шашлыки в прошлый раз жарили. — Здорово, здорово! — захлопал в ладони Стасик. — Можно, — с груснотой выдохнул Миша. — Только там же это… глубоко. Шарошка в этот момент начала разрывать какую-то мышиную нору, ныряя мордой в землю, закидывая мне ноги песком так, что пришлось отодвинуться. — А-а-а… ты же плавать не умеешь… — вспомнил я. — Угу. — А куда тогда пойдем? Тут же, типо, не парк. Особо и некуда, наверно, сходить. — О! — взвизгнул Стасик, — А пойдемте на Глинянку! — Куда? — переспросил Миша. — Помнишь, нам Деда предлагал Даньку взять и на Глинянку сходить? — Да. Вспомнил, — подтвердил Миша. — Ты хоть знаешь, где эта Глинянка? — Знаю! — обрадовался тот. — А я где был? Тут, на звуки земельного лая Шарошки, притопал любопытный Глист, опустив морду под электрическую ленту электропастуха. Глисту я все равно не доверял, тем более, он был “своенравный” и мог укусить, так что, все же, старался к нему не подходил, тем более, так близко, но тогда, пацаны его как будто и не заметили, и я не стал отходить, хотя и насторожился. — Как где? — сдержанно усмехнулся Миша, — Как и всегда, в сарае. — Ну, да… ну, да…. Логично… логично. А что за Глинянка? — Можно я! Можно я! — затряс Стасик руку над головой, как в школе. — Можно! — в один голос ответили мы с Мишей. Вдруг, Глист уставился на меня, внимательно рассматривая мои грязные ступни. Тапки стояли чуть ближе к нему, так что тот мог в любой момент подцепить одну зубами и ускакать восвояси, но я не двигался, хотя и не знал, что буду делать, если конь все же утащит тапку. Стаса попрошу. Тот его не боиться. Миша коню тоже не сильно доверяет. — Между деревней Дедушки и деревней “Малое Оленево” есть дорожка, по который мы с мамочкой сюда ехали. Но дорожка длинная. Лес по кругу оббегает. А Деда говорит, что так идти очень-очень далехонько, так что он, если идет, то идет через лес. Там тропинка есть, но на машине там не проедешь. — Он же говорил, что на телеге может нас туда довезти? — переспросил Миша. — Да. Только на телеге можно доехать до Глинянки, а до другой деревни: Малое Оленево — недоехать. Только до Глинянки. Там дорожка узенькая. — А как же тогда, по-твоему, в той деревне глину возят? — усмехнулся Миша. — В ведрах? — Я нихера не понял, — вмешался я. — Что за Глинянка? Карьер что-ли какой-то — Ага. — Дай я! Дай я! — завопил Стасик как ребенок, трепя того за штанину шорт. — Ты с меня шорты стягиваешь, — хлопнул ему по руке Миша. —Рассказывай. — Если по тропинке идти. И возле древнего ясеня направо свернуть, то там будет ямка большая-большая. С глиной. И когда весной снежок тает, в эту ямку водичка собирается. А в сентябре. Когда меня мамочка в школу забирает. Деда говорит, что водичка вся высыхает. И тогда можно глину копать. Печку ремонтировать. Она уже водичкой промокла. И ее можно сразу на печку. Мочить не нужно. В это время Миша, героически рискуя остаться без пальцев, подошел ближе к коню и ногой отодвинул мои тапки. Конь за это прикусил ему край футболки, из-за чего тот дернулся плечом, когда лошадиные зубы клацнули совсем рядом с кожей. Конь радостно завернул губу вверх, заметив Мишин вздрог, и заржал. — И че, — усмехнулся я. — Вы предлагаете в луже сходить искупаться? — Там не совсем лужа, — неуверенно, начал оправдываться Миша, отряхивая плечо. — Да, — подтвердил Стасик. — В прошлом году воды было вот столько (он приложил руку чуть выше пупка) и мы с Васей там плавали. Он тоже плавал. Может и его тоже возьмем? Вдруг он тоже хочет погулять? — Он не пойдет, — выдохнул Миша. — Я спросил. Сказал: “Отличная идея. Идите без меня. Я в приставку поиграю, а то оккупировали…” — Пошлите тогда, — прокрехтел я вставая с земли. — Щас я только переоденусь. — За Данюньчиком зайдем! — взвизгнул Стасик. — Не-е… — выдохнул я. — Если с Данюньчиком, то я тогда, наверно, не пойду. — Из-за чего вы с ним не дружите? — осторожно спросил Миша, на полпути от дома. — Из-за всего. Я не долго выбирал, что же надеть, так как по предложению Тамары, взял как шорты для плавания, в которых можно было идти на пляж, так и плавки, оставшиеся от бассейна, в которых, в целом, тоже можно было идти на пляж, но проблема в том, что плавки были… так сказать… для плавания. Так что я постеснялся надевать их, впихнувшись в широкие шорты, за закрытой дверью ванной комнаты, в то самое время, пока Стасик караулил вход снаружи. Правда, не знаю зачем. “Чтобы никто не зашел.” По собственной инициативе. К слову. У меня было очень много не особо нужных вещей. Тамара сказала, что бы я брал все, что посчитаю нужным, но в итоге передумала, надоумив меня взять практически все. Зачем? Да, просто. Кофты и штаны, это понятно. Вдруг холодно. Но у меня была еще рубашка и брюки. Вот этого было не понять. Есть, конечно предположение, которое я пока придержу при себе, а то не сбудется, но я же все равно никуда, пока, не переезжаю, так что… Не знаю. Короче. Я надел шорты. Миша сидел, где сидел, словно и не переодевался. А Стас решил, что переодеваться не будет, аргументировав это, чем-то вроде: “Мы же в деревне,” и вот мы вышли в направлении калитки, за которую я выходил и ранее, но только один раз, чтобы отнести банку молока. Но об этом я писал ранее. Шарошка убежала вперед. Ржавый скрип трубчатой воротины пронзил округу. Воротина была только одна, с двух концов распятая проволокой электропастуха, оббегающего вокруг всех владений Дяди Васи, и чтобы выйти, нужно было выдернуть г-образную арматурину слева, откатив воротину, как створку окна. Скрип был нужен специально, так можно было заранее понять, что кто-то идет. Хотя, если этот кто-то может просто перешагнуть проволоку или перелезть через воротину, так что та была предназначена, по-большому счету, для нежданных гостей на автомобиле. Так вот. Мы бы тоже могли просто перемахнуть через ограду, но Стас решил, что обязательно нужно скрипеть ржавчиной на всю округу. Миша попытался его остановить, но как-то неуверенно, так что ржавый скрип трубчатой воротины пронзил округу. А мы ушли. И шли мы в направлении дома Деда Яшки, что я уже начал сомневаться, в правильности своего решения, пойти с ними, так как нас вот-вот мог заметить черножопый, идущими к нему на встречу, боронуя ступнями вспушенную пыль. Солнце не просто припекало, а жгло кожу, корочкой румяня едва выступившую влагу. Песок сочился меж пальцами ног. В горле слегка пересохло. А дом становился все ближе и ближе. Я чувствовал, что, вот прямо сейчас, на деревянном крыльце покажется Данька, весело махая нам рукой. Внутри все упало. И вот. Я был готов уже развернуться и скрыться обратно в тени, как вдруг Стасик неожиданно подхватил меня за руку, крепко сжав мои потные пальцы, своей сухой и шершавой ладонью. — Ты чего? — приподнял я руку, слегка попытавшись вырваться. “Туда”, — указал он бровями в сторону леса, не сказав ни слова. Миша почти незаметно усмехнулся, но тут же сгорел ушами, поймав на себе мой взгляд. И вот, мы шли по лесной тропинке, продираясь сквозь заросли каких-то кустов. Вернее, как по тропинке… Мы просто пробирались сквозь дебри, в чащу леса, по тропинке известной только одному Стасу. Я шел точно за ним, как маленькой ребенок подтягиваемый за руку, периодически ловя лицом ветки, катапулитированные им же. Миша следовал прямо за мной, пару раз упершись мне ладонями в спину, чуть не врезавшись. Где-то вдали пела кукушка. Под ногами ломались просушенные солнцем ветки, эхом предупреждая всю округу о нашем приближении. — И это ты называешь тропинкой? — усмехнулся я, перешагнув через сосновый валежник, шириной по колено с облупленной кусками корой. Стас ничего не ответил, только раз взглянув на меня блестящими глазами, задрав вверх брови и прикусив нижнюю губу чуть ли не по самый подбородок. — Просто мы рано повернули, — попытался оправдаться Миша, хотя и сам был не сильно уверен в этом. — Да, Стасик? Тот ничего не ответил, продолжая тащить меня за руку, причем, достаточно крепко сжимая мою ладонь. Мне было неприятно, от всего этого. Но не столько неприятно, от того, что он сдавливал мне руку, сколько от того, что это мог кто-то увидеть. Так что я, лишний раз, старался не смотреть на Мишу. Хорошо что тот шел сзади. — Или тропинки в целом нет, — пробурчал себе под нос я. Не могу сказать, как долго мы шли по кустам, но я вспотел как собака, а через время впереди показался просвет, выросли одинокие дубы, притесняющие другие деревья, и вот мы действительно вышли на тропинку, туннелем деревьев скрытую с глаз, по которой, при желании, могла проехать телега. — Может быть ты меня уже отпустишь, — попытался вырваться я, стоя по центру тропинки. И тот отпустил, искренне улыбнувшись. Травянистую дорожку, посыпанную прошлогодней листвой вперемешку с сосновыми иголками, местами вспарывали одинокие кусты осоки высокой, а среди дубов, из которых, в основном состояла правая часть леса, то там, то тут проглядывали пушистые кисточки камыша и коричневые шпикачки рогоза. Комариная туча, густо пищащая над нами, быстро рассеивалась, обжигаемая солнцем. Ноги пылали царапинами, кололо крапивой, но мы вышли, пробравшись сквозь лес напролом. — Далеко еще идти? — как-то взволнованно, спросил Миша, сдирая клейкую паутину с лица. — Мы не заблудимся, потом? — Дубы, — коротко ответил “Сусанин,” не здоро́во улыбаясь большими зубами, как будто этим все было сказано. Потные веснушки его блестели на проблесках солнца. Паутина контрастом белела на черной голове, присыпанной древесными крошками. Он запыхался, но искренне был счастлив, паузами всасывая влажный воздух, звездой развалившись по центру тропы. Не знаю, почему он бы так рад, но и у меня в груди пела некая музыка, воспламеняющаяся каждым вздохом болотно-влажного воздуха. Он пах как чай. Черный, крепкий, сладкий чай. Но меня веселил не этот запах, а то чувство, которое все сильнее росло во мне. Чувство безграничной свободы. Ведь в лесу не было ни души, и я могу быть кем захочу, не взирая на взгляды окружающих, ведь взглядов этих вовсе и нет! Округа не была дружелюбной, не походила на парк с аккуратно выстриженным кустами, газоном и дорожками. Это был живой, полноценный организм со своей, особенной экосистемой, как пирамида Тутнхамона, вздохнувшая в себя силу миллионов живых организмов, во благо собственного процветания. Разномастные стволы местами сплетались в сплошную стену. Ветви резали небо. А мы утопали в этом безумно сильном море зелени и, местами, мне казалось, что стоит нам только повернуть не туда, и нас уже больше никогда и никто не найдет, но, не знаю почему, в этом походе я доверился Стасу, хотя до этого момента не доверял даже себе. И вот мы шли вперед, все глубже и глубже уходя в лес, но казалось, что в нем невозможно было заблудится, так как лес, был внутри меня. Он жил внутри меня. И я решил, что обязательно должен в нем разобраться, просто, чтобы жить. Стасик шел впереди, перепрыгивая через кочки осоки. Миша шел рядом, и в целом, был спокоен, но по глазам было видно, что путь по этой дороге был для него неизвестен, и тот волновался, хотя и не показывал этого. И вот. Всего через несколько минут, дорожка вывернула на небольшой пригорок, больше напоминающий старческую лысину, поджаренную на солнце. По прямой туннель сбежал вниз через овраг, и дальше утопая в зелени. Справа, внизу, зеленели заросли дикой ежевики, сверкая недозревшими ягодами. А слева, на этом самом бугре, корнями держался покосившийся ясень, толщиной как я не знаю что. — И до Малого Оленево можно доехать, — заметил Миша, отодрав от края майки репей. — Угу, — отстраненно промычал я, закинув голову назад. Это был самый обычный ясень, толщиной раза в два больше моего обхвата. Не самый высокий, с небольшим отрывом проигрывающий елкам да дубам. Но главное его отличие было в том, что не сильно приметное дерево десятками лет росло, словно прыщ на лбу, среди этого старинного леса. Он словно владел этим местом как император, переживший неудавшуюся попытку свержения власти. Стоял на возвышении как страж. И сквозь его ажурную крону сочилось солнце так, что лучика его мог коснуться каждый цветочек клевера, опутывающий основание дерева. Листья его как сложные, перистые облака, зацепившиеся за тонкие веточки. Кора его испещрилась не глубокими трещинами, словно морщинами, но не такими, как у древнего старца, а как у жизнерадостного дедушки, только вчера вышедшего на пенсию, который счастливо проведет еще не один десяток лет, днями напролет копаясь в огороде, нянчая внуков. Мы стояли на возвышении, слегка запыхавшись. Стас, растянувшись вперед, обнял могучее дерево и словно заснул, не дыша. — Далеко еще идти? — слегка вскрикнул Мишка. Но Стас не ответил, одним ухом слушая шепот дерева. — Может он дупло нашел? — предположил я, слегка улыбнувшись? — Какое дупло? — Ну, дупло… — А!... — усмехнулся Миша, немного порозовев. — Навряд ли. — Хотя, — зевнул я. — Жопой он не двигает, но и придавить… тоже, думаю… — Дурак, — толкнул меня Миша. Я прислушался. Ветра как не было, так и нет, но макушки деревьев все же шелестели, и сквозь шелест все так же пела кукушка. — Кукушка, кукушка, — вдруг промелькнуло у меня в голове. — Сколько лет я еще буду страдать? Я стоял и не двигался, почти не моргая смотря на Стаса, обнимающего могучее дерево. В этом дереве было что-то необычное. Что-то волшебное. Была какая-то странная, притягательная, белая чистота, манящая к себе. Ровность его ствола, устремленного в небо. Правильность расположения листьев. Даже рисунок коры. Все было гармонично, словно специально вычерченное каким-то архитектором, без тени сомнения. И этот архитектор не прятал свои корни. Свою истину. Он лежал на поверхности и загарал на пляже собственной гармонии, не боясь свое исключительной наготы, не стесняясь своих рук, ног, глаз, лица, а просто начертил это дерево таким, как посчитал нужным. Но кукушка не издала ни звука. И тут, мой внутренний страх. Мой вечный, терзающий меня, сожитель поднял свою голову, расправил плечи, и силой ударил мне в нутро, оборвав его в ноги, что голова слегка закружилась и мне, слегка, перерезало воздух. Озеро уже совсем близко. — Ты чего? — немного неуверенно прошептал Миша. — Что? — Ты побледнел, — добавил он все так же шепотом. — Чуть-чуть. Вдруг, Стас отжался руками от коры и повернулся к нам, махнув рукой. — Идемте! И мы покорно прошуршали о траву ногами, последовав за ним как две воспитанные собачки, подбадриваемые поводком. — Ты, нормально? — спросил Миша вполголоса, обойдя дерево полукругом. — Нормально. Как же я ненавижу все это! Ненавижу себя за все это. В душевой, в бассейне! В школьной раздевалке после физры. Дома в ванной! Здесь в туалете. Каждый раз это была пытка. Гребанная пытка, заставляющая меня страдать. Из раза в раз. Снова и снова. Школа. Дом. Дом. Школа. А я. Не меняюсь…. В школе, я забивался в самый угол. Поворачивался лицом к стене. Одевался и раздевался как робот, ни с кем не пересекаясь взглядом, и боже упаси, не общаясь. А не все ли равно? Я видел. Нет, сука! Я только чувствовал! Как все смотрят на меня. Как все видят. Сравнивают. Ведь я не правильный. Я худой. Я прямой. Как доска. Уже давно нет того пресса. Все так же видно ребра. Но я все такой же. Такой же. Как и был. И ничего не меняется. И вот, обогнув ясень, метров через сорок дорожка уперлась в кусты. Этими кустами, по рассказу Стасика, были какие-то пушинки, с которыми весной его мать в церковь ходит. Я так понял, что это была верба, хотя и выглядело все это как заросли молодого ивняка. За кустами скрывалось озеро. Большое как половина хоккейной калды и такое же длинное, как будто кто-то специально копал его в форме огромной сосиски, а вода была такой же темной как и лес. Торфяной. Солнце слегка скрылось за макушками деревьев, хотя и был полдень, образуя два берега: теневой и солнечный. Не было ни намека на ветерок, который бы шебуршил воду, так что та блестела как зеркало, солнечным зайчиком ослепляя глаза, отражая бескрайнее небо, становясь им же, окромляя себя лишь только концами деревьев, доступные одним птицам. — Ого, как много воды! — лопнул песнкой Стасик, подбежав к самой кромке, оставив нас с Мишей позади. Берега не были песчаные и больше походили на изрезанный потоками воды асфальт, лучами устремленными в озеро. Все это была нагретая на солнце, бетонного цвета глина, так как по сути, это озеро — и не озеро вовсе, а глиняный карьер, так сказать, местного значения, начатый, еще наверное до революции. По кругу, местами, раскинулся хвощ, валялись шишки, чернели давно прилипшие, прошлогодние листья. На противоположном берегу, из самой воды выныривали стебли рогоза, который обитал там уже многие годы, так что за ним ничего не было видно. Я почувствовал себя героем сказки или, как минимум, героем той обязательно не выдуманной истории, из раза в раз пересказываемой заядлыми рыбаками, о том необычайном, известном только им лесном озере, в котором водится такое количество рыбы, да еще и к тому же таких размеров, что никто, и никогда такого и не видел. Да и представить сложно. Но в этом озерце и правда водилась мелкая рыбешка. Совсем незначительная и никому не нужная. Мелкие карасики, которые неизвестно куда девались, когда вода пересыхала, а весной появлялись вновь, как ни в чем не бывало. Но только на этих карасей никто не рыбачил. Да и кому они нужны, когда тут в округе рыболовных мест хоть жопой жуй. Пока мы шли, Стасик говорил, что должны быть еще и дикие утки с утятами, но в этот раз их почему-то не было. Миша, не долго думая, с трудом стянул майку через голову, прилипшую к потной спине. Плечи, шея и лицо его, светились флагом советского союза, на фоне абсолютно белого живота. В колени и голени врезались царапины. Стас сидел у самого края, на корточках, почти касаясь задом шорт бетонной земли, уложив ладони в подводное дно. — А ты всегда так обгораешь, — робко спросил я у Миши. — Да, — ответил тот незначительно улыбнувшись, в очередной раз порозовев бровями, — Когда ты рыжий, то всегда. — Рыжий-рыжий! Конопатый! Убил дедушку лопатой! — эхом разнеслась Стасикова песня. — А ты не подслушивай! — выкрикнул ему Миша. — Я не подслушивал! — выдавил он, скрюченной диафрагмой. — Я песенку пою… Я подошел к нему ближе, спустившись к воде. Миша остался вне поле моего видения, отставая на пару шагов, аналогично и мне остановившись прямо за спиной Стасика, но у противоположного плеча. Вода в лесном пруду, как я уже писал ранее, была торфяная, но прозрачная до самого дна, оголяя вспушенную как сливки глину. Как не крепко заваренный чай. А Стас, еще к тому же, шебуршил пальцами дно, поднимая мелкодесперсную взвесь в толщу, из-за чего вода все больше походила на чай. Только теперь с молоком. — И, вот, ради этой лужицы ты тащил меня через кусты? — усмехнулся я, сев рядом со Стасом на корты так, чтобы он хотя бы краем глаза мог меня видеть. — Сам ты лужицы, — прошептал он, покосившись на Мишу, словно тот мог дать ему подзатыльник (а тот мог, правда в шутку, но при мне почему-то стеснялся). Миша усмехнулся уголком рта, скрестив руки на груди. — Теплая хоть? — прошептал я Стасу. Тот не ответил, аккуратно взяв меня за пальцы правой руки, как в тот раз, и так же нежно, развернув ладонью вниз, опустил в воду, с усилием прижав сверху в пластилино подобное дно. Поверхность воды была теплая. Даже слишком. Вернее, только там, где воду еще никто не взбаламутил. А вот глина… холодная как из холодильника. И липкая. Просачивающаяся сквозь пальцы, при каждом нажатии. — Кипяток, — усмехнулся он, ослабив нажатие. Я, аккуратно, потянул руку назад. Отпечаток остался. — Красиво, — тупо заулыбался Стас. — Теперь тута прямо как на Бродвее. Правда, Мишутка? В это время, Миша стоял уперевшись руками в колени, и в тот момент, когда я повернулся в его сторону, он быстро покосился на меня, и тут же, моментально перевел взгляд обратно на отпечаток. — Может, — прошептал он и выпрямился. Я последовал за ним, внимательно всматриваясь в его глаза, заметив в их отражении “что-то.” — Что? — уточнил я. Стас посидел на прежнем месте еще пару секунд, а потом приподнялся, прополз между моих ног и куда-то пошел, но я не стал смотреть, куда, продолжая вчитываться в Мишины мысли. — Ничего, — слегка вспотел он. — Почему ты решил, что я, что-то хочу? — Предположил. Ясень, за спиной его, приветливо махал листочками, как будто подталкивая меня на что-то, совместно с этим добродушно подстрекая округу, на подстрекания меня же самого. — На самом деле, хотел… — Так спроси, — усмехнулся я, не смотря на него. — А ты когда-нибудь… любил? — сомневаясь прошуршал он. — Далеко начал. — Почему? — Ведь ты не это хотел спросить? — усмехнулся я, вполголоса. — Или ты поиграть хочешь? Он выдохнул, отвел глаза в ту сторону, где шебуршился Стасик, и нерешительно выдавил. — Что произошло… тогда? — Когда? — простодушно выстрелил я, похолодев внутри. — Ты понял. — Так ты и сам все прекрасно знаешь. — Не поворачивайся, — покраснел Миша. — Что? И вдруг, Стасик, не долго думая, раздевшись под кустами, обрамляющие озерцо, развесил вещи, словно на вешалки, и, абсолютно не смущаясь своего уже не по-детски бесполого тела, промчался между нами, сверкая на солнце белыми ягодицами, по-пластунски, щучкой вытянув руки вперед, пузом плюхнулся в воду. Я округлил глаза, приподняв брови, заторможено переведя взгляд на Мишу. Тот, пальцами правой руки, теребил кожу локтя с выражением лица, ясно говорящего: “упс”. — Нормально! — судорожно усмехнулся я. — Нет, — смутился Миша, отведя глаза в сторону Стасика. — Я так понимаю, ты тоже так хотел? — Не-сме-шно… — смутился он. — Господи-боже-мой! — смеялся я, ходя кругами, закрыв руками лицо. — Какой ужас! Не зря он по двору в трусах летает. Извращуга недоразвитая. — Вода как молочко парное! — эхом завизжал Стасик. — Идемте ко мне. Тут так те-о-о-опленько! — Стасик! Собака такая! — усмехнулся я, крикнув. — Я твоей матери нажалуюсь! — Она, скорее всего, знает, — прошептал Миша. Стас моего возгласа так и не услышал, то ныряя, то выныривая различными частями тела. — Только не говори, что и ты так хотел! — прыснул я. — Не хотел. А ты? — Нет конечно! Я че? Больной! — быстро отшутился я, но сам, в глубине души задумался. — Ну и дурак! — усмехнулся он, бросив футболку на кусты, дернул шорты вниз. Я непроизвольно отвернулся, но благо, тот остался в плавках и щучкой нырнул в воду, с разбегу. А я все стоял. Стах придавил дыхание. Как так можно? Мне по-настоящему было страшно, так что ноги подкосились. Они ведь меня увидят. Ну и что? А если еще кто-то увидит? И кто же? Дед? У него Данька есть. Я то ему зачем всрался? И ладно, если бы я боялся воды, холода. Чачи на дне. Но я боялся себя. Боялся быть увиденным. И самое страшное во всем этом было то, что эти люди. Мои друзья. Видят меня таким. Видят мой страх. Знают мой страх. А чем я отличаюсь от них? Чем я, не такой, как они? Чем мое стеснение отличается от того же смущения Миши? Он тоже стесняется. Тоже боится, но он Миша. А я не Миша… Я не могу. Ведь Миша не я, а я и не Миша вовсе. И ему не известно, что обитает глубоко у меня внутри. Ведь я отличаюсь. Мы все отличаемся друг от друга. И не похожи ни на кого. — Васютка! — взвизгнул Стасик, слегка разморозив мой ступор. — Идем к нам! — Не хочу. — Почему? — удивился он, прекратив барахтанья. — По кочану. Миша прошептал ему что-то. — А мамочка же говорила, что если Васютка переборет себя как на тренировке по борьбе, то перестанет стесняться, — запыхавшись, прошептал он в ответ, но так, что этот шепот слышала вся округа. — Я, просто, в луже не хочу купаться, — с трудом, попытался усмехнулся я, словно и не замечая его “шепот”. — Это не лужа! — взвизгнул он. Миша, приподнимая голову над водой, медленно отплыл ближе к камышу, глядя на нас, ногами баламутя под собой дно, вздымливающееся в толщу воды. — Как не лужа, если тебе воды по колено? — Не по колено! — возмутился он, вскочив на ноги, прыжком. Я не стал отворачиваться, подавив внутренний рывок, но вода всего-лишь слегка коснулась его пупка, моментально вернувшись к “солнышку”. Все это постепенно начинало меня выбешивать. — Ты дурак? — усмехнулся я. — Сам такой! — У тебя уже писька волосатая, а ты с голой жопой бегаешь. — А ты на берегу стоишь, — булькнул он, как будто застеснявшись, хотя, скорее всего, Стасик и не знал, что такое стеснение, но любить он умел. В отличие от меня. — И у тебя волосатая, — неожиданно вставил Миша, едва слышно, и поймав на себе мой недоброжелательный взгляд, уже не так смело добавил: — Я думаю… — А ты не думай, — огрызнулся я. — Думать, вредно. Миша перевернулся на живот и занырнул в сторону камыша, все удаляясь от Стасика. — Ты же говоришь, что плавать не умеешь, а плаваешь. — Я только под водой умею, — фыркнул он в мою сторону, убирая воду с лица. — Идем к нам! — взвизгнул Стасик, брызгами взлетая над водой. Плечи чувствительно припекало под тканью футболки. Все больше и больше хотелось искупаться, но тело не двигалось. Ватными ногами я добрел к кустам, где загорала одежда пацанов, и непомерными усилиями, в основном вызванными собственным… ничтожностью, стянул футболку, повесив на тонкую веточку, моментально прогнувшуюся под тяжестью влажной ткани, рядом поставил тапки, и практически на прямых ногах вернулся в исходную точку, оставаясь в одних плавательных шортах. Ароматная прохлада дунула из лесу, нежно коснувшись моей голой спины. По телу бежали мурашки. Я смотрел в землю, но чувствовал, как пацаны смотрят на меня. Они ждут. Они видят меня. Чего же они ждут? Не об одном и том же были наши мысли? Может здесь и сейчас. В этом лесу. А дальше живешь как ни в чем не бывало. За тысячу километров от ада-стыда. Рука дрогнула, в испуге коснувшись шнурка шорт. Заледенела. Время текло как гудрон, а я все стоял, и не двигался, как ясень. Но главное в этом было лишь то, что ясень — прямой фундаментальностью могучий, а я — прямой скелет е…. И все тут. “Если я прыгну щучкой, то шорты могут сползти” — выдумал я, вспоминая что в прошлом, эти же шорты однажды сползли. Но не сильно. Так. Чуть ниже, чем были до этого. Сделав два шага вперед. Как в слоумо. Я потянул за шнурок, распустив бантик на две половинки. Натянул шорты повыше. И только собирался завязать веревки потуже. Как. Сзади три топота. И вот. Стою я, значит, голый на жестком бетоне, а шорты-предатели слетели вниз, как группа спасателей на вызов сирены. Полность. Абсолютно. — Данька, стой! — запоздало раздался Мишин испуг, следуя за ним по пятам, струящийся водой. И вот, Миша стоит между нами. Вода бежит обратно в пруд, почти бесследно растекаясь по глине. А я сижу. В глазах потемнело. А я упал. И не помню, прикрылся ли тогда. Все было словно во сне. И я практически не соображал, что делаю. Я сидел и дышал. Бежать. Прятаться. Уехать. Исчезнуть. Растворится. Но нет! Уговор. Уговор. Уговор! Я убью. Я убью. — Я убью тебя! — ором вырычал я, с невероятной ненавистью вернув шорты на прежнее место, взорвав бетонную глину голыми ступнями, кинулся на Даньку. Тот попопытался бежать, но что-то подыграло мне. Данька только и успел попятится, споткнувшись, как тут же ненависть моя настигла его. Он должен был ударить первым. Я чувствовал, что он ударит первым. Он точно ударит первым. Но он не ударил. Дикие всплески воды раздались вдали. Жирдяй отскочил, собравшись, и всего раз оттолкнул меня, попятился, готов был бить, но не ударил, попытавшись вытолкнуть снова, случайно напоролся прямо мне в руку. В другую. И вот. По лесу скакали дикие вопли. Одним шагом ступил я чуть ближе. Другим. Повернулся. Подсел. Все как учили. Все это, словно, уже когда-то было, хотя и вдохнулось в меня впервой. И вот. К огромному удивлению даже для себя самого. Обрюзгшее тело летит прямо через бедро мое. Повернулось. Летит и упало. И не может пошевелится. Как вспоротая свинья трепещет копытами. Бежит. А бежать больше некуда. Уже добежал… Злорадство бензином горело внутри. Я вот уже готов был размозжить тому нос. Скрутил. Замахнулся. И тут. Оцепенение. Я словно замерз изнутри. Обледенел. И пульс не звенел мне в виски. Глаза! Его глаза! Такие большие. И ужас взорвался меж створками век, раскрасив сознание в атомы. Я видел себя в отражение глаз. Я почуял себя. И не смог пошевелится. Я так и не смог ударить его, хотя от удара застыло мгновение. Все это случилось лишь за секунду, но и неустойчивого мига достаточно, для ликвидации неисправимого. Все побелело. Синее небо. Холодная водой рука как шарф окутала шею. Тисками вцепилось в кулаковую кисть. Ногами овило тело. Поверхностным холодом обняв поясницу. Стас опрокинул меня назад, спиной уложившись меж мною и глиной, не давя мне пошевелится, так что я практически не мог и вздохнуть. А я и не пытался. Я и не думал. Я словно умер, спиною лежа в овраге, примятый непривычной тяжестью Стасиковых ног. Опустошенный. Тело как вата. Я словно не жив, и не мертв. Твердая глина впоролась в бедро. И синее небо сдавило меня сверху. Такое же твердое как и земля. Ни облака. Ни пушинки. Даже комаров и слепней нет. Ни единой точки, дающей фокус глазам. Бескрайняя, холодная пустыня. Глухая, бесконечная синь, растворяющаяся в мертвой, космической пустоте. Не плоское как зеркало, а бесконечно тяжелое как океан. А мы — просто рыбы на самом дне. Я на дне. На самом дне этого океана. Время растворилось. Оно умерло. Стыд раздавился ненавистью, а ненависть выжгла меня изнутри. И только небо никак не изменилось. Ему ведь абсолютно безразличны проблемы, абсолютно неизвестного ему микроба, существующего под своей поверхностью, в этом огромном, прекрасном мире, который ничего и не знал обо мне. — Отпусти, отпусти. Задушишь! — эхом прорезал звон Мишин силуэт. Я сел. Звук постепенно вернулся. Силуэты топтались вокруг. Данька ходил из стороны в сторону, вдавив руки в бока, грязными пальцами. Ремень камуфляжных, рабочих штанов врезался в рыхлый живот, выдавливая его поверх себя самого же. Голая грудь подрагивал при каждом ударе ноги о землю. А он ходил. Дышал носом. Рыданье давило в горло, но тот старательно пытался его сдержать. “Ты же не телка, чтобы реветь. Только телки и ревут. Ты — мужик, хотя еще и маленький”. Стас подошел к нему ближе, коснулся плеча. Но тот отдернул, отойдя в сторону. — Иди нахуй! — рыкнул Данька, только лишь Стасик попытался что-то сказать. — Оденься сначала, а потом уже руку протягивай. Долбоеб! — Но ты сам виноват, — спокойно ответил ему Миша. — И ты нахуй иди! И ты! И ты! Всех вас нахуй! — проорал он, указывая поочередно на каждого, и скрылся за кустами, более не в силах удерживать, раздирающие изнутри его, слезы.

18.VII.2019.

XVIII

Все эти пару дней ни Деда, ни Даньки не было видно, хотя я внутренне чувствовал, что кто-то из них вот-вот должен появится. “Для уточнения обстоятельств”. Из-за чего (хотя, возможно, ни разу не из-за этого) я не мог уснуть, до полуночи мусоля лесные воспоминания четверга. В тот день, вечером, Стасик ни на шаг не отходил от меня, ничем это не объясня. Просто как кот ходил по пятам, и до полдвенадцатого провалялся со мной на диване так близко, что его блохи запросто могли перепрыгнуть ко мне. Было неприятно от столь близкого присутствия его головы как потная рубашка, прилипшая на обожженную солнцем кожу, но я не стал его прогонять, а потом, вроде как привык к ощущению его теплоты, и стало что-то вроде безразлично. Хотя и все равно не приятно. Кот, кстати, тоже в этот день впервые запрыгнул ко мне на диван, сев рядом. До этого он так ни разу не делал, игнорируя меня. Даже на “кис-кис” не реагировал, смотря в сторону таким взглядом, словно думая: “в жопу себе по кис-кискай.” А вообще, кот умный. И морда у него квадратная. Только не ласковый он. Верне. Не то чтобы ласковый, а просто. Ты его зовешь, чтобы погладить или приглашаешь к себе на диван полежать. Просто. Рядышком. А он молчит и не реагирует. Слышит, но сам делает вид, будто бы не замечает. Может и я такой? За четвергом, как известно, следует пятница или как шутканул однажды дед: “Тыдзень чаркаша” — я, правда, нихрена не понял, что это значит, но Дед старчески по хихикал. А после пятницы, как известно, суббота — банный день. Но в баню никто не пошел, словно для этого требовалось приглашение. Но приглашение не требовалось, так что и не последовало. Дед даже Дяде Васе не стал звонить, когда тот приехал с очередной доставки, вечером. По-любому Данька ему все рассказал, и теперь, благодаря мне, многолетняя дружба была разрушена. Наверное. Нахер я сюда вообще приехал? Воскресенье. Утро. Я полночи не мог уснуть, так что утренную управку я благополучно проспал, а Дядя Вася, разумеется, даже и не подумал меня будить, аргументировав это тем, что меня же никто не заставляет, да и помощь ему не нужна. Я, конечно, помогаю ему ежедневно, но он, похоже, чувствует себя не сильно удобно из-за этого, постоянно придумывая различные оправдания, чтобы мне досталось как можно меньше работы. Но вот суббота, когда тот уезжает на доставку, остается полностью мне, и ничего он с этим сделать не может, хотя и постоянно просит не делать “все”. Но, вот, воскресенье я проспал. Стасик разбудил меня поглаживанием о плечо где-то в девятом часу утра, когда они с Дядей Васей уже садились завтракать, и тот решил поинтересоваться, не желаю ли я поесть. Я согласился, но чувствовал себя неудобно, подведя человека, доверившегося мне. И больше в этот день дел никаких не было. — Не расстраивайся, — добродушно усмехнулся Дядя после завтрака. — Считай, что у тебя сегодня выходной, а то работаешь все каникулы как проклятый, даже и не почувствуешь потом, что они были. Но я расстроился. Правда не сильно. Ушел пройтись по территории, дабы заняться хоть каким-нибудь делом, но в итоге дел так и не нашлось, а я набрел на тот самый мостик, где в прошлый раз встретил Даньку с удочкой. Мостик, который еще через его ссаный ручей. Но навряд ли тот в него на самом деле ссал. Может только иногда. Ручей то, вообще не через дедов огород шел, а только слегка цеплял противоположный бочек деревне, тут же впадая в один из многочисленных заливов речки. Да и течение у него в направлении деревни, а не от. Сначала я просто сидел на краю, свесив ноги в воду, промывающую их незначительным течением, а потом, сначала кисти, упором поддерживающие тело, устали, затем локти, и я лег спиной на теплые доски, сложив руки на груди как мертвец. Елка росла рядом, раскинув полысевшие нижние лапы в разные стороны, словно придерживаясь ими о другие деревья. Ивовые коряги наклонились над водой, растопырив корявые пальцы в разные стороны. Подростки-дубы прямыми палками торчали в округе. А надо мной жужжали слепни, изредка заходя на посадку, впиваясь долго зудящим укусом. И комары, но не так много, как это было в лесу. А меньше. Гораздо. Ведь, комары как вампиры: боятся солнца, а солнце не боится их, просто каждый живет так, как это было изначально задумано природой. Или так, как ему хочется. Как удобно. Из леса, по тропинке со стороны дома, приближалась рыжая макушка, переступая коренья деревьев. — Привет, — грустно выдохнул он, остановившись у края моста. — Привет. Он осторожно разулся, поставил галоши чуть вбок, словно они могли кому-то помешать, и не торопясь сел рядом, побаиваясь, что мостик мог не выдержать двоих. А тот даже и не думал скрипнуть. — Тоже от Стасика устал? — тихо усмехнулся он. — Да нет, переспал наверное, просто. Голова ватная и зеваю хожу. — Переспал? — уточнил он. — Ну да. Когда слишком долго спишь, а потом просыпаешься и целый день, потом, ходишь как с ватной головой, будто бы и не выспался. А лес словно дышал. Где-то вдали поборабанивал дятел. Листья шептали, вертясь на солнышке, подставляя бока, травы шептали тенистой прохладой. В гуще ветвей пощебечивает деркач, скрипя своими трещетчитыми связками. Синица просит воды, измученная жаждой. Далеко на реке, выясняют отношения утки. А вокруг нас ни души. — Серьезно? — удивился он. — Как можно переспать? Это же не… не знаю… — А ты, чего, от Стасика прячешься? — усмехнулся я. — Да ну его. Прет его сегодня. То одно бубнит, то другое, а сейчас меня чуть в озеро не затащил. Плавать учить. — Ха-х, — усмехнулся я, отводя взгляд в небо. События четверга, словно кинопленка промчались в сознании. — А тебе сколько лет? — неожиданно пришло мне в голову. — Тоже четырнадцать? — Только будет, — спокойно ответил он. — У тебя же тоже в октябре др? — Да, — удивился он. — Девятого. Я потянулся, зевнув. Приятная крепатура пробежалась по телу, костями уперевшись в твердую древесину, взбудоражив мурашки на поверхности кожи. — А у Стасика, по-моему, тридцатого? — Да, — кивнул Миша. — У тебя же двадцать третьего? — Двадцать второго. Где-то за лесом завелся трактор. Дядя Вася что-то явно собирался делать, а уже хотел вскочить и побежать ему на помощь, но передумал, внутренне подавив зародившийся вздерг. — Совпадение… не думаю, — выдохнул Миша. поднявшись на ноги, отойдя от мостика в бок. Сухие доски пропитались ступнями, сохранив отпечатки его ног. Миша обошел помост, спустился к ручью по скользкой земле, руками цепляясь о ближайшие ветки, и остановился в воде, чуть выше щиколотки утопив ноги в илу. — А почему ты спрашиваешь? — слегка, прикрикнул он. — Просто? — Просто, — выдавил я садясь, напрягая пресс. Он, цепляясь за ветки, ходил то взад, то вперед, ступнями раздавливая береговой ил, густо размазывающий пологий бережок ручья. И с каждым сдавливанием его ноги, берег словно вздыхал, как пациент в кабинете массажа, распластанный рукой специалиста. Ил тягучим, сочным чавканьем проглатывает его пальцы. Облизывает. И смазав слюной отпускает наверх, практически не сопротивляясь мышцам-сгибателям. — Можно. Я у тебя спрошу. Кое-что? — неуверенно промямлил он, отведя глаза в сторону, одновременно с этим порозовев ушами и бровями. — Попробуй, — улыбнулся я. Тот, в свою очередь, сделал еще парочку шагов, повернулся, поднял глаза и словно для этого вопроса требовалось неимоверное количество усилий, начал издалека: — Ты, конечно, можешь не отвечать. — Естественно, — улыбнулся я. — Имеешь на это полное право, так как, возможно, мне вообще не стоит об этом спрашивать, так как, возможно, вопрос этот не очень удобный и не правильный, и ты, конечно же, не станешь на него отвечать…. — Миша, — остановил его я. — Зачем каждый раз выдавать такое количество слов, если можно просто взять и спросить? — А зачем такое количество отговорок, если можно просто взять и сходить с нами в баню? — посмурел он. — Урыл. Молчу, — скорчил я серьезную гримасу, но тот сбился с мысли и некоторое время молчал. — Я спрошу, но ты пообещай, что никому не рассказешь. Хорошо? — А ты спроси, а я подумаю над твоим предложением, — подразнил его я. — Вася! — Да ладно, ладно. — Обещаешь никому, ничего не рассказывать? — взволнованно прошептал он. — А ты обещаешь, что задашь свой вопрос полностью, не передумав на полпути, как в прошлый раз? — Да, — без капли сомнений воткнул он. — Обещаю. Прямо за деревьями, со стороны конюшни, протарахтел трактор, раскрутив обороты на максимум. По звуку было трудно понять, что там происходило, но я думаю, что Дядя Вася в этот момент завез новый тюк сена, так как потом, когда я вечером пришел в конюшню, он уже был в том самом углу, где обычно и лежало сено. — А ты когда-нибудь… — начал Миша не уверенно, но запнулся. — Хочешь я спрошу что-нибудь, а потом ты спросишь? Но он промолчал. — Так проще будет. Давай я спрошу, чтобы тебе…. — А ты когда-нибудь смотрел порно? — выстрелил он, напряженно всмотревшись в мои глаза. — Что? — удивился я, выпрямляясь. — Ты… когда-нибудь… смотрел порно? — повторил он злее, сжав кулаки, словно решив: “Будь, что будет”. — Смотрел… — не сильно понимая, что происходит, протянул я. — Серьезно? — искренне удивился Миша. — Да…. — Нет, — усмехнулся он, выдыхая. — Ты просто так легко ответил, как будто соврал. — Я серьезно, — недоумевал я. Миша внимательно всмотрелся мне в глаза, словно не соображая, вру я или говорю правду. Хотя не понимаю, в чем было его сомнение, если в вопросе не было ничего такого. — Ты. Правда. Смотрел? — переспросил он, приподняв покрасневшие брови, хотя и лицо его было не сильно белым, но брови были прям вишневые. — Д, правда, — усмехнулся я. — Сколько раз я еще должен ответить: “Да”? — Нет, я верю, — удивился он. — Просто ты так легко ответил, как будто…. А я думал…. — Как будто что? — Не знаю… Нет. Ну на самом деле. С чего бы это вдруг я и не смотрел? Я хоть и недолюбливаю моих одноклассников, потому что они тупые и в целом…. Не общаюсь я с ними. Но я же все равно слышу, о чем они говорят. Что они обсуждают. И в классе у меня нет ни одного человека, который бы не смотрел. Хотя, возможно, есть один, да и он видел. Я думаю. — А ты? — усмехнулся я, разглядывая реакцию Миши на мою прямолинейность. Он несколько раз копнул ногой ил, а потом неуверенно ответил: “Наверно”. — Что значит “наверно”? — засмеялся я. — Тут как с беременностью. Девушка либо беременная, либо нет. Слегка беременных не бывает. — А, если смотрел? — несмело переспросил он, практически шепотом, словно нас могла подслушать Тамара. — И?... — Не знаю, — улыбнулся он. — Почему для тебя это, что-то вроде, обычного вопроса? — А чем он не обычный? — Не знаю…. Миша немного задумался, по всей видимости переваривая новые обстоятельства. Хотя не знаю, что там можно переваривать, если даже я, общаясь в классе с пацанами чисто по учебе, знаю, кто, где, как и зачем смотрит. У него разве нет таких же обсуждений в классе? — А ты, когда смотрел… что делал? — порозовел он, смело смотря прямо на меня, не шевелясь. — Смотрел как фильм! — засмеялся я. — Нет, ты интересный такой! Что при этом можно еще делать? — Дрочить? — неуверенно уточнил он. — Естественно! — Ты так спокойно об этом говоришь, — заметил он, улыбнувшись. — Вроде шутки. — А почему нет? — Не знаю. Мне не удобно. — Каждому свое, — зевнул я и лег обратно на доски. А он молчал. Думал неизвестно о чем, да и вылез из ручья, на цыпочках ступил на помост, подошел ближе, сел и сполоснул ноги в ручье. Нервно, пальцами рук, потеребил разбухший от влаги уголок досок, вздыбленные ворсом наружу, а потом чуть слышно прошептал: — Обещаешь, никому не рассказывать? — Да, — шепотом выдохнул я. Глаза его увлажнились, обрамленные тонкой веточкой ресниц, краснея спайками век. Спертое дыхание вырвалось наружу. Слеза вот-вот могла скатиться по его щеке. — Ты можешь рассказать мне то, что произошло тогда? — прошептал он надрывающимся слезами голосом. — А я тебе, взамен, расскажу тоже. Что-то…. Я хотел забыть все это, словно никогда и не было, но память моя не позволяла. Так что в голове моей живет не просто пересказанный рассказик, длиною в несколько месяцев, а полноценный роман со всеми подробностями, которым можно было бы запросто заполнить несколько страниц, но я и не планирую этого делать. — О ней, — чуть позже добавил он, едва различимым шепотом. Скажу честно. Я не за что бы на свете не стал рассказывать ни одной живой душе, что произошло тогда, ведь я от чистого сердца обещал Аре ничего. Никому. Не рассказывать, но все эти воспоминания, короедом жрали меня изнутри, превращая душу в труху, и я больше уже не мог их мусолить. Один. Тем более, я ничего не хотел рассказывать Мише. Во-первых, потому что он знал ее лично, и был для нее, как он сам и сказал: “просто подружкой, с которой можно посплетничать ни о чем.” А во-вторых, я просто не хотел, чтобы эта история, в глазах других людей, выглядела как-то иначе, ежели ее рассказала Арина. Но дело было так. Казань нас встретила недоброжелательным дождем, обоссав всех с ног до головы. Уставших, измученных и промокших. Нас всех заселили в, что-то типо, отель, как гласила табличка на входе, но это был хостел. В лучшем случае. Хотя в комнатах и жили по три — четыре человека. Мальчики отдельно. Девочки отдельно. Но сами комнаты были маленькие и неуютные. И кормили нас… не сильно. Приехали мы все на конкурс. Всего на три дня. Вернее, вечером третьего дня мы уже обратно загружались в автобус. Так вот. Вся наша группа рассчитывала толпой, после конкурса, внедриться в город и пошароебиться, но не прекращающийся дождь разрушил все планы, так что мы все дружненько сидели в отеле. И не только мы. Практически всех понаехавших поселили в одном месте. Не помню как называется. Там еще через дорогу зал, где и проводили конкурс. Короче. Всех нас впихнули на один этаж. Всех участников. Не только из нашего города, но и из других городов тоже. Так что мы в первый же вечер все дружненько и перезнакомились. Так Арина и встретила Сереженьку (чтоб ему черти жопу разорвали). Высокий. Стройный. Широкоплечий. Семнадцатилетний. Длинный хер (именно “тот самый,” так как про рост я уже сказал, а самого Сереженьку я бы так мягко не стал обозвал). Я бы сам ему дал, если бы был девушкой. Но этого черта привлекла именно моя Арина. А моя Арина, затянув мне хер ремнем потуже, без памяти влюбилась в него. Еще бы она не влюбилась. Сереженька, ведь, ни то что я. Он как минимум выше меня на полторы головы. И широкий как кмс или мс по плаванью. И лицо не прыщавое. Волосы темные. И глаза такие же. Я не уверен, правда, что это были не линзы, но именно таким он и был. В общем. Взбесила она меня, как не знаю что. Я даже выступать не хотел. Может, конечно, это тактика такая, соблазнить партнершу соперника и вывести их из списка участников. Но два вечера Арина тусовалась с ним, я не знаю где, но в отеле я их не видел. А потом мы уехали, а она все еще продолжала воздыхать о нем. А я все еще продолжал его ненавидеть. И тот случай, неподвластной мне, ненависти на остановки, был как раз таки через пару недель по приезде домой. А потом. Херак! И задержка. Теть Ириному гневу не было предела! Она тут же решила, что доченьку ее попортил точно не я (действительно, валуша же на такое не способен), но под горячую руку я все же попал, так как та словно почувствовала, что я точно должен знать: “кто, когда и зачем” — но идти на контакт со следствием отказываюсь. На уши был поднят весь город. Анастасия Викторовна чуть не лишилась работы. Но за нее вступился директор ДК и моментально был дисквалифицирован с поля, преждевременным отправлением на пенсию. Там потом еще выборы мэра были, но я не уверен, было ли это как-то связано с Тетей Ирой или там все само как-то совпало. Но в итоге. Меня Тетя Ира не подпускала к дому даже на пушечный выстрел как соучастника. Арину прочистили, и она перестала со мной общаться от слова совсем. А Сережа исчез, перестав отвечать на ее сообщения. Не знаю как быстро. Может он и не стал отвечать с первого дня их расставания, но та полоумно рассказывала мне о их любви на расстоянии, еще недели три. Вернее, пока Тетя Ира не влетела ко мне в квартиру с ремнем, собираясь выпороть, если я ей не расскажу, какая сволочь залезла Арише в трусы. — Вот! — выдохнул я, протолкнув вырывающуюся ненависть глубже в грудную клетку, следуя по тропинке вдоль ручья, на полпути от деревни. — А сейчас? — раздался позади Мишин голос. — Не общаемся, — спокойно выпорхнуло изнутри меня. — Они после нового года куда-то уехали. Вернее исчезли. Я несколько раз приходил к ним, но в окнах темно. В квартире даже мебели нет. Мишка молчал, следуя за мной по пятам. Возможно обдумывал, а возможно решался на что-то, но был он вне поле зрения моего, так что не могу сказать точно, что это было. До деревни было еще идти и идти. — Помнишь, — нерешительно начал он. — Ты мне тогда дверь открыл? — Помню. Мы сразу после этого с Ариной посрались. На остановке. — Обещаешь, что кроме тебя, об этом никто не узнает? — дрогнув голосом, переспросил он. — Обещаю (да, вот такой я гондон). — С Ариной, как ты знаешь, я жил в одном доме, но в разных подъездах. Только, если они с Тетей Ириной жили в третьем подъезде, на первом этаже, то я с мамой и папой во втором. И этаж у меня четвертый. Квартира такая же, как и у Тети Ирины, только зеркальная, и окна у нас деревянные, балкон, и обои отклеиваются кое-где, так как раньше порядок наводила… Мама. А папе все это стало не нужно. — А мама куда делась? — Слушай… День все “тот же.” Миша, как добропорядочный школьник после шести уроков, в три уже дома был (а Арина говорила, да и он сам, кажется, что на домашнем обучении). За окном морозило, снежок лежал на асфальте. Но в квартире было не так комфортно, как хотелось бы, из окон дуло, а тепло стремительно улетучивалось через крышу. Так что я, по обычаю, переоделся в пижаму, поел и сел делать уроки на кухне. А что еще делать? По телевизору ничего интересного нет, не вечер же еще все таки. Интернета у меня не было.. Комп есть у Стасика, а у меня нет. И на телефоне особо не поиграешь. Мне как купили сенсорный Самсунг. Еще во втором классе. Тот, который еще с кнопками для вызова и отмены звонка и выдвижной антенной. Так я с ним до того момента и ходил. Там только гонку какие-то стояли. Доисторические. И Вк. Все. Больше памяти и мозгов этому телефону не хватало. Так. Чисто позвонить, да ленту новостей полистать, если деньги есть. А к Арине тоже не пойдешь. Сегодня она чем-то занята, а вечером к ней должен прийти тот мальчик. Партнер ее по танцам. Грамоту ему хочет отдать, да поговорить о чем-то. Вернее. Обо всем. Про случившееся с Сергеем, я ее уговорил рассказать, да и про то, что она мне в прошлый раз рассказывала, тоже. Завидую я ему. В семье у меня тоже не все так просто. С Ариной попроще все будет. Мне она нравится сильно, я практически ее люблю, но для нее я просто подружка, как она мне и сказала. А ей нравится другой. С кем она на бальные танцы ходит. И он же сегодня к ней и придет. Только она ему боиться признаться. Не хочет его потерять. Я вчера вечером, когда узнал, мне так хотелось посмотреть на них, понять, чем он ей так нравится. Может он на самом деле добрый, чуткий и красивый, как она рассказывает? “А еще ранимый иногда бывает и капризный, как будто он мой мелкий пиздюк, а я его старшая сестра. Но я его все равно люблю. Мне с ним так хорошо”, — прошептала она мне летом, когда я домой не смог зайти, и в очередной раз, спал у них на полу. Мне было почти восемь, когда моего братика — Максима не стало. У него был врожденный порок сердца, а у мамы с папой совсем не было денег, чтобы его вылечить, так что весной он не проснулся, в семь месяцев отроду. Мама с папой его тогда похоронили, а вместе с ним и все их тепло тоже осталось на кладбище вместе с Максимом…. И я для них тоже умер. Пить они стали страшно. Дома начали появляться разные, странные люди. Вещи стали пропадать. А я только во второй класс пошел. Школы рядом с домом нет. Нужно было рано утром, в любую погоду, пойти на остановку, доехать до школы. Меня сначала мама водила, пока была беременная, а потом, как родила, я стал сам ездить. Было не страшно. А когда Максимка не выжил, то я не знал, как домой возвращаться. Там было ужасно. Тогда тетя Ирина и стала забирать меня к себе на выходные. Много рассказывала о каком-то сыне ее лучшей подруги. Говорила, что он такой же как и я. И что обязательно меня с ним познакомит. Только, если у меня мама с папой были еще живы, то у него нет. Только сестра старшая и больше никого. А потом и моей мамы не стало. Поезд ее сбил. Насмерть. Когда она от подруги из поселка шла. Я в четвертый класс тогда уже перешел, и не знал, как буду жить теперь дальше. Я тогда об этом от тети Ирины узнал. Папа мне тогда ничего не сказал. Я даже не знаю, где ее похоронили. И похоронили ли вообще. Денег то у нас тогда не было. Тяжело ему стало со мной. Пить он стал еще больше, а когда напивался, то раздевал меня и бил. Чаще ремнем, а иногда и просто руками. То за двойку, за не выполненное домашнее задание, а не сделал я его, потому что на кухне стол был занят. Там папа с друзьями что-то отмечал. То за не постиранную одежду. То за крошки, оставленные на столе. То еще за что-нибудь. Кричал много. А у меня своего стола тогда не было. Сейчас есть, а тогда нет. И комнаты у меня тогда своей не было. У нас же однокомнатная квартира. У окна кресло стояло. Рядом с батареей. Вплотную к креслу разложенный диван, на котором сначала мама с папой спали, а потом папа, когда мамы уже нет. Иногда не один. А дальше, вдоль стены, моя кровать. И телевизор напротив, так что если папа смотрел ночью телевизор, он светил мне прямо в глаза, если не отвернуться к стене. И вот. Папа монтажником всю жизнь работал. Не на нпз, а рядом который. На снилс название еще похоже. От нашего дома, до проходной он пешком доходил. А потом, когда мамы не стало, он пить еще больше стал. И совсем плохо стало. Да его еще уволили, к тому же. Мне одиннадцать было. Первый раз, я остался один почти на полторы недели. Он сначала в Москву поехал. Вахтой. На стройку. Но там ему что-то не понравилось. Или что-то случилось. Приехал он, в общем, злой и трезвый. С порога меня за волосы схватил и об дверь туалета ударил. Не сильно. Дверь деревянная. Даже синяка не осталось. У меня тогда уже волосы длинные были. Папа мне еще до этого сказал, что стричься мне больше нельзя, пока волосы до середины лопаток не дойдут. Тетя Ирина однажды подстригла меня чуть-чуть, так он увидел, и сначала меня чуть не убил, а потом и ее. Но та его отлупила, и сказала, что если тот еще хоть раз придет, то она его в сизо отправит. Мне папа тоже запретил ходить. Волосы сам начал стричь. К тому дню, я его не видел уже почти два месяца. Он на Ямал уехал. Сварщиком. И должен был только к новому году приехать. Звонил мне через день. Веселый. Добрый. Обещал, как приедет, телефон мне новый купить и компьютер. А после нового года, в самые морозы, потому что так дешевле выйдет, новые окна поставим. Пластиковые. И чердак утеплим. И я был счастлив. Ждал, когда тот приедет. С нетерпеньем. Уже мечтал, как все одноклассники увидят, что у меня новый телефон. Докажу тете Ирине, что он меня любит. И как буду играть в компьютер, все зимние каникулы. Но тот день, как ты помнишь, закончился разбитым носом, правда папа и должен был работает еще полтора месяца. Первая неделя ноября на дворе была. Я уже сделал уроки и лежал под одеялом на диване, на маминой половине, достав с верхней полки шкафа ее подушку. Подушка все еще пахла мамой, несмотря на то, что прошло уже много лет. По телевизору крутили Интернов. Мне они не очень нравятся, но все остальное было совсем не интересное. Сначала все было хорошо. Даже очень. Приятные серии. Я даже посмеялся пару раз, правда и не сильно люблю Интернов. Мне больше Универ нравится. Но потом. Тема одной из серий сошла на: “Это”. То Люба с Левиным обсуждают. То Варя… Мое внимание случайно привлек папин шкафчик. Рядом с телевизором. С правой стороны был мой. Там и учебники стояли, и тетради. И всякие нужные вещи внизу. А с левой — папин. Я туда никогда не заглядывал. Он мне не разрешал. И там же его вещи лежат. Если не разрешает, значит нельзя. А тут, меня его шкафчик прямо начал притягивать. Замок он отломал, когда ключик потерял, так что нужно было только потянуть дверцу, чтобы отклеился магнитик. И я потянул. В шкафчике было только три полки, когда у меня их четыре. Вернее как четыре. Полки три, но еще и дно самого шкафчика. У папы их было только две, плюс дно. Внутри лежали различные вещи. Вверху всякие документы. Мое свидетельство о рождении. Например. Посередине стояла трехлитровая банка, куда папа ссыпал различную мелочь из кармана, а потом тратил ее, когда совсем не оставалось денег на водку. Еще тут был рыболовный ящик, со всякими крючками, резиновыми и металлическими рыбками. А внизу. На нижней полке. Все пространство занимала картонная коробка. Не было видно, что внутри. Сердце стучало как у зайца. Даже руки затряслись. Я сидел на ковре, на коленях и беззвучно потянул этот ящик на себя. Дома никого нет и железная дверь закрыта на щеколду, так что ее даже ключом снаружи не откроешь, но мне казалось, в тот момент, когда коробка вылезла чуть-чуть вперед, папа прямо тут же схватит меня откуда-нибудь из под дивана, и убьет. Я его не послушался, но он говорил, что выпорет меня так, что я забуду как сидеть, если я хотя бы притронусь к его вещам. Коробка выскользнула на пол, и ничего не произошло. Папа был на Ямале, а когда он вернется, то ничего не узнает, ведь все будет лежать, как и лежало прежде. Сама она была легкая и внутри ничего не бултыхалось. Если там что-то и было, то это было что-то воздушное. Мягкая игрушка. Например. Или какие-нибудь книги. Книги… Я поставил коробку на диван и поднялся выше, чтобы можно было разглядеть содержимое, все так же стоя на коленях, на полу. Створки аккуратно открылись. Другие. Я уже был готов отскочить от того, что увижу внутри, но сверху лежала еще одна картонка, прикрыващая содержимое, а под ней толстый кусок пожелтевшего поролона и пакет. Я, трясущимися руками, под вопли Андрея Евгеньевича, разложил этот пирог вокруг коробки, аккуратно приподнял пакет, чтобы тот не помялся. И онемел. Сверху на меня смотрела бордовая, шелковая ткань. Маминого халата! И пахла она тоже мамой! Понимаешь? Я коснулся пальцами невесомого шелка, но тот словно ускользал. Внутри все гудело, ведь вся коробка пахла мамой. Я приложил халат к лицу и замер. Дыхание перекрыло и я не мог вздохнуть ее в себя. Я почти что плакал. Просидел я так несколько минут, но потом очнулся, под звон рекламы тнт. Под халатом лежал лифчик. Черный. С цветочками. Под ним стринги. Тоже черные. В упаковке. В углу дезодорант, которым всегда пользовалась мама. И рядом духи. Половина стеклянного флакончика. Пре… презервативы. При виде их кровь ударила в голову, что я точно был уверен в том, что скоро потеряю сознания. Я коснулся их. Приподнял. Посмотрел. Они было без коробки, так что сверток растянулся в длину, свесившись в коробку. Пахли они чем-то… не знаю чем. Не знакомым. А рядом белый конверт. Я смело открыл его, в надежде увидеть мамины фотографии, так как не встречал наши альбомы уже несколько лет, думая, что папа их выкинул. И там действительно были фотографии. Мамы и папы. Но не такие, как я их видел. Это были не мама и папа, а мужчина и женщина. Молодые. Красивые. Папа еще не потолстел. Выглядел совсем молодо, словно еще до армии, так как именно после армии он начал толстеть. И мама. Молодая. Красивая. И не такая… Дыхание отрезало. Фотографии листались в руках. Все новые и новые картинки врезались в глаза. Кровь все сильнее режет в ушах, обжигает лицо, а потом, словно падает вниз, волною вдавливаясь в таз. Это были не мама и папа. А красивый, стройный парень и девушка. Обнаженные парень и привлекательная, фигурная, голая девушка, извивающиеся в различных, неестественных позах. Откровенных позах. Я сидел перед диваном. Где-то вдали говорил телевизор. И что-то звенело во всем теле. Но это было не смущение, а что-то другое. Что-то… я не знал тогда, что. Фотографии манили меня, и я жадно глотал их глазами. Одну за другой. Я чувствовал стыд. Я чувствовал страх. Но и что-то иное я тоже чувствовал, и не мог оторваться от фотографий. И это было удивительно, ведь я еще никогда ранее не чувствовал этого. Что-то во мне менялось. И я не замечал, но теперь, вдруг, осознал. Я понял, увидев их. Словно этими фотографиями был недостающий пазл в моей голове, и теперь картина собрана полностью. Под фотографиями лежали еще какие-то журналы, прикрытые сверху газетой, но в этот момент в входную дверь что-то воткнулось, ужасным стуком взорвав барабан. Холод ворвался в меня, сделав тело бетонным. Мгновение я не понимал, что происходит, но тут же, судорожно сложил все в коробку. Все как и было. В обратном порядке. Вдвинув ее обратно на полку так, как она и стояла до этого. Придавил дверь. Магнитик щелкнул. Трясущимися руками, я провернул защелку деревянной двери, ступив ногами на металлический порожек. Глазок душил темнотой, а страх меня изнутри, ухватив за живот. — Кто там? — судорожно выдавил я. — Я, — ответил прокуренный голос. Шпингалет отскочил, ударив эхом в подъезде, а я отскочил в сторону, как этот же самый шпингалет. В коридор ввалился огромный силуэт, рукой держа на плече здоровую сумку, за лямки. — А свет кто будет включать? — пьяно прикрикнул он, хлопнув ладонью о выключатель. Я вздрогнул. Дверь за ним ударилась в стальной косяк, придушенная шпингалетом. Затем и деревянная дверь не стала сопротивляться. — А где же: “Ура! Папка вернулся”, — недовольно булькнул он спиртом. — Или ты не рад? — Рад, — тихо ответил я. Папа взглянул мне на ноги, усмехнулся, и кинув непреподъемную сумку, процедил через зубы: — Вижу я, как ты рад…. На вот тебе! Разбирай. Подарок тебе там привез! Охнув от тяжести сумки, я спустил ее вниз, прямо на пол. — Папа, — тихо откликнулся я. — Чего тебе! — Тебя опять уволили? — Нет! — удивился он. — С чего ты взял? — Ты говорил, что к новому году только приедешь, — попытался уточнить я осторожно. — А ты, я смотрю, не рад, что папка домой вернулся? Хочешь, чтобы я на севере сгнил? Тварь! — Я рад, правда рад! — быстро начал оправдываться я. — Вижу я, как ты рад. Тварь неблагодарная! Не порол я тебя целый месяц, вот ты нюни и распустил. Ком подступал к горлу, придавив дыхание, я опустил глаза, виновато промямлив: — Можно пойти сумку твою разбирать? — Что ты сказал? — доброжелательно процедил он. Я выпрямился по стойке смирно, громко и четко сказав: — Разрешите идти разбирать сумку, товарищ, сержант! — Шагом марш! — рявкнул он. — Разденусь, заберешь мои вещи. Постирай и погладь. Только нормально погладь! А не как в прошлый раз. Я ушел на кухню, беззвучно воткнув сумку на стол, встав на колени, на табуретку. Изнутри сумка воняла куревом, грязью и спиртом. Грязная, рабочая одежда, вперемешку с осколками стекла и крошками от каких-то печений, была свалена в одну кучу. Нового телефона внутри не оказалось, а я побоялся спрашивать, так как папа был не в настроении, и я решил не расстраивать его лишний раз. Вдруг телефон украли, а я сейчас опять буду напоминать ему о случившимся. Вещи я уже успел рассортировать на две кучи, обобрав весь мусор, и начал складывать в стиральную машину, которая вот-вот могла умереть, и тогда бы мне влетело за то, что я ее сломал. — Михаил, — тихо позвал папа. Я вздрогну, так же, как делал это и всегда, когда он меня звал. Это была уже, что-то вроде, привычка. На цыпочках я поплыл к нему. Вся одежда, разбросанная, валялась возле балконной двери, а сам он сидел на кресле, опустив голову вниз, локтями упершись в колени. — Можно забрать? — осторожно переспросил я, потянувшись за краем штанины, выглядывающим из-за дивана. — Стоять! — почти шепотом отрезал он. Я замер. — Мамкину подушку кто достал? — спросил он так спокойно, что все мои кишки чуть не вывалились через зад, от страха. Я молчал, боявшись даже дышать. — Подойди, — тихо выдавил он. Я сделал не полный шаг вперед. Он встал, ужасно всмотревшись мне прямо в душу, впустил левую руку прямо мне в волосы, из-за чего тело мое покорно подступило ближе к его отвисшему, волосатому животу, прислонился губами к моему темечку и шумно вздохнул. — Сынок… — почти нежно прошептал он после. — Посмотри мне в глаза. Я покорно поднял голову. Рука его неизменно оставалась на моей голове. —Ты боишься? — добродушно усмехнулся он. — Ты, правда, боишься родного папку? — с легкой, странной интонацией повторил он, — Я тебя, разве? Когда-нибудь. Ударил? — Нет, папа, — сдерживая внутреннюю панику, тихо выдавил я. — И я думаю, что не бил, — подтвердил он. — Тогда почему же, ты трясешься? — Не знаю, папа. — Ты боишься меня, — усмехнулся он. — Нет, папа. — Я тоже так думаю, — вырисовал он овал моего лица свободной рукой, ласково улыбнувшись. — Кто же будет бояться родного отца? — Да, папа, — слегка проглотив окончания, ответил я, с трудом сдерживая внутреннюю панику, разрывающую меня изнутри. — Тогда ты мне ответишь, честно? — прошептал он. — Да, папа. — Ты же мой малыш, — обнял он меня, уперевшись носом мне в волосы, повторно вздохнув, делая паузу, — Тогда, скажи мне честно. Я обнял его липкую, широкую спину ватными руками. — Как на моем диване оказалась мамина подушка? — ласково улыбнувшись, прошептал он. — Я достал, папа, — ответил я без промедлений. — Скажи мне тогда, пожалуйста, сынок. Зачем ты ее достал? — Просто, папа. — Я спрашиваю: “зачем”, а не “почему,” — усмехнулся он. — Полежать, папа. Что-то напором вдавилось в меня. — Полежать? — тихо засмеялся он, моментально помрачнев. — Это, значит, мамина подушка так сильно пахнет духами? Я не дышал. — Или кто-то залез туда, куда ему не следовало! — проорал он, сделав живот каменным. Я замер, боясь пошевелиться, добровольно угодив хищнику в самую пасть. “Хлобысь!” — звякнуло на всю комнату. Я отлетел к окну, цепляясь за подоконник. Папа свесился надо мной, в кулаке сжимая волосы. В глазах потемнело. От света, блестящих пылинок, светящихся в смехе холодного, телевизионного инея. Соленая кровь заливала лицо, удушая внутренности, оборванным страхом. Я почти не мог вздохнуть. — Кто лазил в мой шкаф! — прорычал он мне в самое ухо, так что слюна его брызгала в разные стороны. — Какая тварь залезла в мои вещи!? — Прости меня, пожалуйста, папочка! — простонал я, утопая в слезах, руками вцепившись в его пальцы. — Я больше так не буду! Обещаю!… Папа рывком отбросил меня на диван, прямо за волосы, выхватил ремень из штанов, и со всего размаху ударил по телу, рассекая воздух. Невероятная боль взорвала мозг, огнем обжигая кожу. Я выгнулся, и в этот момент он содрал с меня штаны, повторно ударив о голую мякоть, не дав даже вздохнуть. — Взрослый, значит, стал! — неистово ревел он. — Мужчиной! — и снова удар. — Встать! — приказал он. — Встать, сука неблагодарная! Я приподнялся как мог, но он толкнул меня ногой, так что я проскользнул всем телом на противоположную сторону дивана, повалившись на пол. Папа быстро оказался тут же, поднял меня прямо за волосы на ноги. — Нравится, тварь! — смехом загрохотал он над моей головой, выпячивая пузо вперед — Нравится! — повторил он перегарным рыком прямо мне в лицо, подтянув меня ближе. — Нет! — проорал я сквозь слезы, пытаясь его оттолкнуть. — Отпусти! Снова удар. Кровь затопила округу. — Вырос наш мальчик! А ревет как баба! — засмеялся он. — Пожалуйста, не надо, — захлебываясь супом крови, слез, слюней и соплей простонал я. — Сейчас, тварь ты подзаборная! Наш мальчик… — Мальцы! — оборвал Мишку хриплый, старческий голос. — Мальцы! Мы вышли на центральную дорогу, ведущую в деревню. Деда Яшка позвал нас откуда-то с другой стороны. Миша был белый как снег. — Хватит, — на выдохе прошептал я. — Это все. Почти, — так же шепотом засвистел он. — Потом он меня вырубил. А когда я очнулся: оделся, вышел. А дальше, ты и так знаешь. — Здрасте, — громко поздоровался я, навстречуступающей к нам горе. — Здрасте, здрасте, — словно откашлявшись, усмехнулся он. — Куды гэта вы? — Просто, гуляем, — откликнулся Миша, слегка прийдя в себя. — Галёкаюць яны… Чаго у баню учера не прыходзили? — Дел много было, — улыбнулся, розовеющий Миша. — Дзелавя якия, ты пагледзь! — усмехнулся он. — Дали бы сваему фиядалу паленам па патылицы, да прыбегли б ка мне парыцца. Як быццам бегчы далека! — В следующий раз придем, — отозвался Миша. — Навошта у наступны? — удивился он. — Лазня яшчэ гарачая. Можно вас дваих прама зараз напарыць. Кали хочаце. — Не, я не пойду, — опережая уговоры, отмахнулся я. — Чаму? — удивился дед. — Баня на други дзень ничым не горшыя за першы, а кали ты спякота баишся, то табе нават лепш. — Нет, — помотал головой Миша, явно не будучи в настроении. — Спасибо большое, но мы не пойдем. — Як хочате, — усмехнулся дед, отряхнув об рубаху грязные руки. — Хадзимте тады, дапаможаце мне. После того случая с Данькой, если не считать его самого, я больше всего на свете не хотел пересекаться с глазу на глаз, с его дедом, больше не потому, что я боялся каких-либо разбирательств с его стороны. Этого я наоборот не боялся. А в основном потому, что, хотя мне и сложно было это признать, и сейчас я делаю большое усилие над собой, описывая «это», но мне по-настоящему стыдно. Стыдно за произошедшее. И, хотя я и уверен, что Данька сам виноват, так как я хоть и терпила, но и он не хухры-мухры столько меня терроризировать. Да и вообще. Кто крайний, тот и папа. Всегда так было. Правда, и не виноват он вовсе. — Так что? — блеснул старик прищуром глаз. — Дапаможыце дзедуле? Мне, в целом, было все равно, куда идти и чем заниматься, так что ответственность за выбор я благополучно перевалил на Мишина плечи, уставившись на него, улыбнувшись. — Нужно… Дядю, тогда, предупредить. — неуверенно начал он прямо мне в глаза, слегка потея румянцем. — Он то думает, мы где-то рядом с домом. — Тю-ууу… — протятнул дед. — Найшли праблему. Данька! — гавкнул он во всю глотку в сторону дома, хотя там было еще метров сто до него идти. В ту же секунду на деревянное крыльцо выскочил, растерянно-растрепанный, перепуганный Данька, в одних зеленых, замызганных шортах, руками схватившись за деревянный столб, поддерживающий крылечную крышу, чуть не слетев с двух ступенек на землю. — Данька, Данька! — скрипом, пропищал тот. — Че? В деревне больше других людей нет? Вон их возьми, — указал он на нас, совершенно не подавая виду, словно ничего и не произошло. А сам вид у него был такой, будто бы тот крепко спал, и дедов крик моментально пробудил его на самом интересном месте. — Не пяшчи! Пяскун! — усмехнулся Дед. — Я з ими ужо дакалякауся. — А меня тогда че орать! — проорал тот, в надрыв. —Тэлефануй Ваську, каб не хвалявауся. Мальцы са мною. Данька махнул рукой, скрывшись из виду. — Данька! — неожиданно рыкнул дед, что я даже внутренне подпрыгнул. — Че пристал! — заорал тот высунув голову из под дверной тюли от мух. — Позвоню, я сейчас! Позвоню! Иди уже! — Чаго ты там бубнишь! — усмехнулся дед, чуть слышно добавив: — Як дзед стары. — Скажу! Я! говорю! — завопил тот, срывающимся голосом. — Скажу! — Як верашчыць… Ох, як верашчыть, — откашлился дед, улыбаясь. — Пойдемте, мальцы. Я вас вельми доуга не затрымаю. Пыльная тропинка в “неизвестно куда”, как оказалось чуть позже, вела на самое обычное деревенское кладбище, прямо как у Тургенева: “Как почти все наши кладбища, оно являет вид печальный. Окружающие его, канавы давно заросли. Серый, деревянные кресты поникли, и гниют под своими когда-то крашенными крышами (только сейчас крыши над крестами не принято делать, да и половину крестов на могилах сделаны из стальных труб), два три ощипанных деревца едва дают скудную тень”, ну и так далее… Только стоит это кладбище или лежит (я уже не знаю, как правильно) как и все тут, посреди леса. Впереди лес. Сзади лес. И по бокам тоже лес. Главное ночью в этой округе не ходить или, хотя бы, точно знать, где это кладбище расположено. А то пойдешь так… и обосрешься со страха. В темноте. В деревне и на проселочной дороге освещения то нет, а на кладбище так тем более. Прямо перед настежь отворенной, деревянной калиткой Дед Яшка выволок из кустов тачку с вспушенной землей, с воткнутыми в нее двумя лопатами. Хотя, лучше, наверно будет сказать, что это не совсем земля, а тот же пыльный песок, что и на дороге. Он хоть и пыльный, но если его хорошенько промочить и утрамбовать, то становится он ничем не хуже того бетона, котором является берег Глинянки. — А мы… чего делать будем, — осторожно переспросил я. — Тут. — Клад искать, — усмехнулся дед, хотя и смех его больше походил на кашель. — Чего вы спалохалися як два барсуки? Зараз каменчык паправим, ды пойдзете, куды ишли. Тольки Ваське на вочы здайтеся. А то ен и сапрауды шукать вас пойдзе. Миша неуверенно кивнул, я ничего не стал отвечать. Хотя, еще в детстве сильно боялся подобных мест, а сейчас… Ну кладбище и кладбище. Что тут такого. Чем не парк? В итоге, сильно вглубь мы не пошли. Да и вообще в глубь не пошли. Дед остановился сразу же после калитки, возле высокого, черного камня, слегка покосившегося на правый бок. Да и, по правде говоря, там особо идти никуда и не надо было. Деревня, ведь, не большая, а кладбище еще меньше как половина спортзала в моей школе. Или, даже еще меньше. Углы срезаны. На песчаном холме, все таки, чтобы не подтапливало. А камень то, не простой оказался. Вернее, человек похороненный под этим камнем. На черном мраморе, белой гравировкой, вдруг неожиданно на меня зыркнули Данькины самодовольные глаза, да так, что я вздрогнул, попятившись всего на один шаг, словно мертвеца увидел. — Не бойся, — усмехнулся дед. — Ен мирны, не кусаеца. Молодой военный, улыбаясь, так называемой, американской, кривозубой улыбкой, смело глядел прямо на меня, такими же веселыми, живыми глазами, хотя он сам уже давно умер. Обычная, солдатская, военная куртка с погонами, без каких либо наград и отличий, слева перекрывалась прифотошопленной, несоразмерной, пятиконечной звездочкой на колодке с тремя вертикальными полосками. Каменная фотография была как на паспорт, но при этом сам фотографируемый был, почему то, неестественно весел. Обычно, я так думаю, на паспорт так не фотографируются. — Так что, мальцы? — выдохнул запыхавшийся дед, втыкая лопату подле себя, откопав пред этим небольшое углубление с той стороны памятника, куда его наклонило. — Знаем ен вам ти не? — На Даньку немного похож. — чуть слышно ответил Миша, помолчав некоторое время. — Ну, — согласился дед. — Тольки не ен на Даньку, а Данька на яго. Батька гэта ягоны. — От чего он умер, — не знаю зачем, спросил я. — Потым, потым, усе потым. — отмахнулся старик, слегка блеснув глазами. — Так, дзецюки, мы з Васяй навалимся зараз удваих, каб каменьчык вырауняуся, а ты, Миша, сутыкни усю тачку зямли у яму под яго и тяпкай запхай. Миша молча кивну. Я подошел совсем близко к деду, что аж в глазах потемнело от той неповторимой смеси перегара, табака и пота. — Готовы? Давай на счет три. Раз! Два! Три-и-и… Памятник оказался неприподъемный. Я хоть и навалился на него, что есть силы, но все равно, думаю, всю работу по сдвиганию с места не сдвигаемого, выполнил дед. Да и куда мне, если эта махина весит, как минимум, вдвое больше меня. На счет памятника я вообще молчу. Да и в глазах, в этот момент, совсем потемнело. Будем считать, во всем виноват памятник. Быстро выполнив задуманное, запыхавшийся Дед уселся на край оградки соседней могилы, уставился на немой портрет Данькиного родственника и замолчал. Парочка задавленных вздохов, отбивающих глотку воспоминаниями, и стеклянная бутылка, материализованная неизвестно откуда, лучиком блеснула на солнце, узким горлышком коснувшись уродливых, старческих губ. Самогон моментально прожог его горла, убив за собой некую горечь, не дававшую Деду вздохнуть. Не знаю почему, но ни я, ни Миша в этот момент даже не подумали сдвинуться с места. Миша, необыкновенно добрыми глазами, словно впервые, разглядывал засохшие кисточки сирени на соседней могиле. Я, не отрывая глаз, ловил каждое дедово движение, словно что-то пытаясь понять. Его чувства. — В моей могиле захаваны…. Сынка, — усмехнулся он, махнув рукой в сторону могилы военного, обратившись только ко мне, словно Миши рядом и не было: — А гэта матка ягодная, рядом з им. Совсем рядом с Дедом возвышался совершенно крохотный, трубчатый крестик с кругленькой табличкой и узорами лоз, свежевыкрашенный масляной, белой краской. — А, она почему? — прошептало что-то совсем рядом. Этим что-то был оцепеневший Мишка. — От всего, — коротко выдавил Дед. Устало вздохнул лес. Макушечный ветерок, напоминавший едва уловимое дыхание спящего, шелестел вершинами, поскрипывая сухими ветками старых сосен, будто кости раздряхлевшего мертвеца, едва уловимо стонут в могилах. Березы, нежными крылышками, словно бабочки порхали вокруг, лучиками солнца врезаясь в распаренную кожу. И только прошлогодняя листва окружала деревья, обнимая их, но уже не могла пошевелиться, как и мои родители. — Тоже без батькоу рос? — сдавленно захрипел Дед, совершенно ясным взглядом уставившись прямо мне в глаза, словно разглядывая душу изнутри. Я кивнул. — Матка? — кивнул он, обращаясь к Мише. Миша кивнул в ответ. — Батька твой, вельми валики грэх учиниу, — обратился он к Мише. — Але не суди яго. Ен сам сабе ужо наказау, ды бог пакарае, або твая душа застанецца чыстая як сляза немауля. Совершенно белый Миша на мгновение врезался взглядом в меня, но тут же отскочил в обратном направлении. Голова его кивнула, как на резинке. — Ты у гэтым свете, адзинае, для чаго живе твая сястрычка, — проговорил Дед себе под ноги: — Люби яе, больш чым сябе, и набат не заманися, — злобно уставился он прямо мне в глаза. Я с трудом пропихнул комок, по ощущениям, разодрав себе все горло в клочья. — Разумеешь, пра што я? Я опасливо кивнул. — Тады не уздумай! — гавкнул он. — Яна без тябе не тое што нарадзить и паднять дзицяти николи не заможа, а зусим увысохне як гэтая вось галинка, — указал он на ближайшую ветку сирени, убитую весенними морозами. Я, в этот момент, искренне не понимал, что происходит, и перепугался до чертиков. Внутренне, ноги меня уносили куда глаза глядит, а душа визжала как маленькая девочка на всю округу, но по факту, я просто стоял, и в абсолютном ахере, молча слушал. И тут Миша, подошел чуть ближе и неожиданно спросил, с неизвестно откуда взявшейся, небывалой уверенностью в голосе, указывая на могилу военного: — Так как он умер? — Быстро, — грустно усмехнулся Деда Яшка. — И как же? — все не унимался Миша, строго нахмурившись. — Так я тебе и кажу! Быстро, што аж хутка як быстро, — усмехнулся дед, вставая с оградки и потирая губы шершавой ладонью. Но вдруг, он замолчал, встретившись со мною взглядом, словно увидев что-то внутри меня или неожиданно вспомнив нечто, что с таким успехом удалось позабыть. — Пакамись пачакайте. На зваротным шляху расскажу. Няма чаму яму вушы греть, — и махнув рукой куда-то в направлении выхода, по-старчески мягко добавил: — Вунь там мяне пачакайте, кали ласка. Тачка огородным инвентарем прогремела мимо последней могилы, а Дед и не торопился рассказывать, словно и вовсе забыл, на выдохе хрипнул неизвестно о чем: — Выбухнуу. — Это разве не лопата? — не понимая, о чем идет речь, уточнил я. — Гы-гы-гы, — усмехнулся Дед. — Не аб лапате гаворка. Я аб тым, што сынка мой падарвауся. На мине падарвауся. Выбухнуу, як жонка моя гаворила. — Как подорвался, — искренне не понимал Миша, — Данька говорил, что его папу бык на ферме затоптал. — Затоптал, — подтвердил Дед. — Только гэта матка ягоная так усем гаворить и Даньку прымушае, каб за спинами не нагаворвали глупствау. А на самой справе, ен падарвауся! Богам клянуся, падарвауся! А было это так. 23 октября 2002 года чеченские боевики захватили заложников в Театральном центре на Дубровке, Москва, удерживая в течение следующих трех дней, а информация об этом практически бесперебойно освещалась государственными телеканалами в России и зарубежом. Миллионы людей, с замиранием сердца ожидали развязки. В их числе был и отец Даньки. 26 октября того же года. В восемь часов утра. Заместитель внутренних дел Владимир Васильев сообщил о начале штурма, и попытки бегства нескольких групп заложников. В результате штурма были уничтожены тридцать шесть террористов, более семита заложников освобождены. Погибли шестьдесят семь человек. В этот же день ФСБ России сообщило, что число обезвреженных террористов только в одном здании Театрального центра составило пятьдесят человек. Трое были задержаны. По телевизионным каналам еще несколько дней транслировали тела террористов и женщин-смертниц: подавляющее большинство из них убито выстрелом в затылок. Страна наконец смогла выдохнуть с облегчением, но к сожалению, это был еще не конец. А для восемнадцатилетнего отца Даньки это было только начало, хотя тогда он еще даже и не был отцом. И к сожалению, никогда об этом уже не узнает. 27 декабря 2002 года взорвали дом правительства в Грозном, а на следующий день, худой как палка юноша, с сильно выраженной цыганской внешностью, пришел в Семеновский районный военный комиссариат добровольцем, и в середине января уже участвовал в контртеррористической операции в Чечне. И примерно в это же время, его семнадцатилетняя девушка, проживающая с родителями в Нижнем Новгороде узнает, что беременна, и решает рожать. — Такую дзеуку загубиу, — выругался Деда Яшка, прикуривая дымную самокрутку. — Шакал недабиты. В период проведения контртеррористической операции на территории Чеченской Республики федеральные силы столкнулись не только с ведением боевых действий против незаконных вооруженных формирований, но и с масштабной террористической угрозой, направленной на дестабилизацию обстановки и устрашение как мирного населения, так и военнослужащих. Одним из трагических примеров такой тактики стал террористический акт, совершенный 19 мая 2003 года в селе Знаменское Надтеречного района Чечни. Среди пострадавших этого бесчеловечного уничтожения людей, был и отец Даньки. К весне 2003 года, несмотря на активную фазу операции по восстановлению конституционного порядка, террористические группировки, лишившись возможности вести открытые боевые действия, перешли к тактике диверсий и терактов. Главной целью которых был срыв процесса политического урегулирования и нормализации жизни в республике. Утром 19 мая колонна военнослужащих семидесятого отдельного полка внутренних войск МВД России, выполняя плановую ротацию, двигалась по улице Мира в селе Знаменское. В районе административных зданий боевики дистанционно подорвали заранее заминированный грузовой автомобиль Камаз, припаркованный у обочины. Мощный взрыв, эквивалентный нескольким сотням килограмм тротила, был нацелен на проходящую мимо военную колонну. В результате этого чудовищного, по своей жестокости, акта, погибли пятьдесят восемь человек, в том числе пятьдесят пять военнослужащих и трое мирных, включая ребенка. Более восьмидесяти человек получили ранения различных степеней тяжести. — Два месяцы аб им ни слуху, ни духу! — усмехнулся Дед, громко припарковав тачку подле своего забора. — Дзеуцы ягонай ужо хутка нараджать, а ен як у зямлю правалиуся! Сабака таки. А потым мне тэлефанують з ваенкамата. Нашага. Так, мол, так… Вязуть груз двесте. Чей-то силуэт отразился, в настеж распахнутом окне, прячась за тюль, но только мне стоило поднять глаза, как оно исчезло, беззвучно метнувшись в сторону. — Он прямо там и погиб? — заинетересовано уточнил Миша. — Не адразу, — прокряхтел дед, приземляясь на скамейку. — У шпиталь яго усе ж прывезли, прааперывали. Праз тыдзень тольки памер. Не прыходзячы у прытомнасть…. Героя дали. Пасмяротна…. А яким ен был героям, тут табе любая дзеука раскажа! Прауда… памерли уже усе. Бабулки. Побач з им на могилках ляжать. Дед недолго молчал, потягивая очередную сигарету, и через время, чуть слышно добавил, снова смотря мне прямо в глаза: — Ты на Даньку не злуйся. Ен на самом деле вельми добры малец, прама як дзяучынка, — усмехнулся он. — Вы як два магнита, адштрухоуваете адин аднаго, але, пры гэтым, вельми падобныя. Проста полюса перавернуть трэба як бог ваш казау: “ Пакахай близкага свайго як самого сябе.” Так ци не так? — А если мне просто не нравится с ним общаться? — Вы и не абавязаны падабацца адин аднаму, — усмехнулся старик. — Проста, живите дружна. Як кот Леапольд завешчау. А кали будуть ужо свае дети, беражыце их як курыца-наседка своих курчанят. Никому не давайте их у крыуду. А то, кали дзяучынка народилася, то там батьке усе зразумела. Прынцесса, яна и у Афрыцы прынцесса. А кали малец? Бывае так, што абкрыудзять яго, а батька што? А батька да и кажет: «Иди, да паби. Ты ж мужик! Вось и дай здачи». Так, вось, рабить николи не трэба! Яки ж ен яшчэ мужик, кали ен только малы хлопчык, яки хочет, каб яго абаранили? Ен жа яшчэ не умее, а падрасте, навучыцца. И пакуль ен маленьки, беражыце яго як дзяучынку, а кали крыху подрасте, и у гады одиннадцать ти дванаццать сам пачне ад вас аддаляцца, вось тады патроху адпускайте яго. Ен ужо сам зможа за сябе постоять. И вас яшчэ абаранить. Добратны мужик вырасте. Тады. Миша в это время сел на лавку с дедом, я молча стоял напротив, вспоминая, как, изредка, меня пыталась защищать Василиса, что обычно вызывало у пацанов все больше поводов поглумиться. — Ладно! — прокряхтел дед, пожимая нам руки. — Спасиба, вам, мальцы за працу! Больш я вас трымать не смею. Поспех чакать не буде, — чуть строже добавил он, скрывая улыбку. — А вы яму кулаками по пысу….

21.VII.2019.

XIX

Вчера вечером Стас, непонятно зачем, решил лечь спать со мной. Вернее, как со мной. Я остаюсь все на той же половине дивана, а он лег на ту, где обычно спит Шарошка, и ничем это не аргументировал. Просто притащил все необходимое и сказал, что сегодня спит здесь. Так что одному Мише досталась целая комната, а мне нескончаемый Стасов бубнеж. Даже не знаю, кому из нас повезло больше. А ночь была светлая. Полнолуние. Стас, боясь, что ночью может кто-нибудь прийти, еще с вечера, прежде чем лечь, задраил все люки, напрочь перекрыв весь кислород. Хотя я, обычно, оставляю приоткрытой одну створку, если дождя нет. Так и воздухообмен хороший, и Шарошка может выйти, когда захочет. И Кот. Правда, он ночью обычно не приходит, только если на рассвете, но если, вдруг, решит прийти, то сможет. А так как окно закрыто, то придется сидеть ему на улице до утра или проситься, чтобы впустили, но я ни разу не слышал, чтобы он так делал. Но не о коте я хотел записать. — Стасик! — шепотом прервал его я. — Ты спать сегодня собираешься? — Прости, — пристыженно прошептал он, молча пролежав всего несколько секунд, перевернулся с боку на бок, уставившись на меня радостными глазами, сжимая одеяло у самого подбородка. — А почему ты Глиста боишься? — Спи, сказал! — рявкнул я шепотом. Стасик, улыбаясь, гиперболизировано зажмурился, и чуть слышно прошептал, спустя мгновение: — Почему? — По кочану! — прошептал я на выдохе и ушел в туалет. Когда я вернулся, поначалу мне показалось, что Стасик уже спал, чему свидетельствовало характерное сопение, но, всего минуты через три, не сдержавшись, он зашептал снова, первые пару секунд не открывая глаза: — А ты как писаешь? — Жопой об косяк, — недовольно пробубнил я, но Стасик, словно, этого и не заметил. — А я сидя, — с серьезной интонацией в голосе заявил он. — Мамочка говорит, что так гигиеничнее, потому что брызги не летят в разные стороны, а остаются в унитазике. Я молчал. — А если писать стоя, то совсем крохотные капельки, такие же маленькие как и пылинки, разлетаются в разные стороны и… — Стас! — остановил его я, приподнявшись на локтях. — Собака такая. Скорее всего, я думаю, весь этот замечательный, Стасов монолог прекрасно слышали и Дядя Вася с Мишей, так как ни у того, ни у другого не была закрыта дверь в комнату, если, конечно, они не успели заснуть к тому времени. Но похоже, этим вечером везло только мне. — У тебя тоже пресс видно? — обрадовался Стасик, откидывая одеяло в сторону, похлопав себя по животу. — У меня тоже видно. — Тише ты! Все уже спят, а ты хлопаешь. — Извини, — чуть слышно выдохнул он, заново укрываясь одеялом по самую шею. — Хватит на меня смотреть! Спи давай! Стасик зажмурился, но так и не думал засыпать. — А мамочка сказала, что ты сегодня в баню к Дедуле с нами не пошел, потому что стесняешься других мальчиков-ровесников, а так как мы с Мишуткой и Данькой почти что твои ровесники, то и нас ты тоже стесняешься. — Здорово, — недовольно выдохнул я. — Правда? — шепотом обрадовался Стасик. — Раз мамочка тебе сказала, значит стопроцентная правда, — недовольно пробубнил я, переворачиваясь на другой бок, чтобы не видеть Стасика. Я уже начал засыпать и в полудреме услышал, как тот встал, и на цыпочках куда-то ушел, а вернувшись сел рядом со мной, прямо возле моей головы, и неизвестно сколько так бы и сидел, если бы я не спросил, разодрав тончайшую шаль, укрывающего меня Дремы. — Че ты сидишь тут!? — Я думал, ты спишь, — чуть слышно заулыбался он. — Ты хоть в штанах? — Да, — удивился он, отойдя чуть в сторону, — Я же в пижамке, смотри. Я открыл глаза и повернулся, так как Стас не отстал бы, если бы я этого не сделал. Он действительно был в носках и синих, пижамных штанах, но без кофты. — Ложись, — прошептал ему я. Он сел. — Чего ты сидишь? Ложись спать. — А почему ты других мальчиков стесняешься? — прошептал он чуть слышно. — По кочану. Ложись, давай! — настоял я. Стас засунул ноги под одеяло, повернувшись спиной к подушке, но все еще не ложился. — Мишутка меня, сначала, тоже стеснялся, когда мамочка только первую неделю его к нам взяла, а потом перестал стесняться, — чуть слышно, прижав руку к щеке, словно по секрету шептал он. — Спать ложись. Стасик лег на спину, повернув голову в мою сторону, но все еще не накрывался и не закрывал рот. — А у тебя тоже… — Спи-и-и…. — остановил его я. — Васютка-а-а! — выпрашивал он. — Спи! На этом мы и закончили, я успел провалиться в Нирвану, а Стасик, по всей видимости, не стал меня будить. Или не смог. Что более вероятно. Утро выдалось прохладным. Все чаще и чаще, на рассвете, просыпался туман, с солнцем смачивая поля. К обеду трава, конечно, просыхала, но последние недели так две Дядя Вася ничего не косил, да и трава с последнего покоса практически не выросла, дождей то нет, а росой сильно не напьешься. Я, зевая, накинув спецовочную куртку, выданную мне пару дней назад моим “руководителем” (хотя он постоянно старался делать так, чтобы мне никакой работы не доставалось) руки в карманы штанов, шаркал галошами по мокрой тропинке в направлении конюшни. Дядя Вася, как и всегда, меня не будил и старался выбраться из дома как можно тише, но в этот раз, не оставив нас со Стасиком на произвол судьбы, решил открыть окно, пробравшись к нам на цыпочках, но фокус с исчезновением у него не удался, так как Шарошке было уже невтерпеж, и она на полной скорости, с ужасным шумом вломилась в новообразовавшуюся, щель, тем самым разбудив и меня. Дядя Вася, конечно, порекомендовал мне поспать еще пару часиков, но я, естественно, не послушал. Но пока я умывался и, не торопясь, топал к нему на помощь, он, благополучно, уже успел выполнить половину от утренней управки. Так что мне только и осталось, как выпустить коня, вывезти тачку навоза, да и дождаться, пока он додоит коз, чтобы налить молока в банку, для выкорма новороженной телочки. Не знаю, зачем он выпаивал теленка именно козьим молоком, так как всегда было коровье, причем в больших количествах, но, лично мне, больше нравится коровье молоко. Козье как-то не очень зашло, но телочка всасывала его так, что я еле удерживал банку, упираясь всем телом в оградку, так как та, зачем-то, еще и мотала башкой вверх, так что банка чуть ли не выскальзывала у меня из рук. Козо-овечное стадо с грохотом ломанулись в лес. Дядя Вася, уходя готовить завтрак, настоятельно порекомендовал больше ничего не делать, но при этом он улыбался, так что в целом, не запрещал. А я остался допаивать теленка, как вдруг, вдалеке, услышал знакомый голос: — Здрастье, Дядь Вась! А пацаны еще спять? — крикнул он. Что именно тот ему ответил, я не слышал, но через пару секунд на том конце конюшни материализовался Данька. — Здорово, драчун, — оскалился он. Я промолчал. — Че не здороваешься? — слегка хлопнул он меня по лопатке, растерев, свободной рукой облокотившись на оградку, лицом ко мне. — Обиделся что ли? — Привет, — без энтузиазма ответил я, не отрывая глаз от теленка. — Так только девки здороваются, — усмехнулся он и протянул руку. — Здорово, говорю! — Тебе че надо? — строго уточнил я, отобрав пустую банку у ненасытной. — Как че? — как-то подозрительно усмехнулся он, все еще протягивая правую руку. — Поздороваться пришел. — Две недели назад виделись. — Лично я, тебя уже месяц не видел, — заключил он, самостоятельно подхватив мою руку. В сарае было достаточно душно, но, в последнее время, утреннее солнце чересчур обжигало кожу, так что я не выходил, все еще держа пустую банку в руках. Данька ухватился и за это: — Ты каждое утро телку поишь? — Когда как. Он усмехнулся, отойдя чуть в сторону, в прыжке растянувшись на сено, зевая: — Ты в курсе, что если ты ей хуй сунешь, то она разницы не заметит? — В курсе, — машинально ответил я, не замечая, в чем заключается суть вопроса. — Уже пробовал? — заржал тот. — Ты ебанутый? Данька лежал на сене и ржал. Я в это время отмывал банку. Только если Дядя Вася моет доильный аппарат сначала Фери, потом уксусом, а потом содой, после каждого этапа промывая большим количеством воды, то мне сказал, что банку с соской можно мыть как обычную посуду. Только соску чуть тщательнее, чтобы внутри нее молока не оставалось. — Дед спрашивает, че ты вчера в баню не пришел, — крикнул Данька, рассчитывая, что я могу его не услышать, но получилось достаточно громко. — Не захотел, — недовольно буркнул я. — Я тоже самое деду сказал, но ты не расстраивайся. Пятнадцать сантиметров — это не приговор, — усмехнулся он. С отключением воды, в конюшне стало тихо. Банку я оставил стекать рядом с раковиной, а сам подошел ближе к Даньке, оперевшись спиной на оградку загончика, скрестив руки на животе. Телочка несколько раз ткнулась носом между досок, рассчитывая на продолжение банкета, но не дождавшись, недолго потопталась и завалилась спать. — Самоирония — это хорошо, — усмехнулся я. — Ебать ты хуйло, — улыбаясь зевнул Данька и сел. — У меня, в отличие от тебя, девятнадцать с половиной. — От очка мерил? — Показать! — взвизгнул тот, решительно вставая на ноги, схватившись за штанины шорт. На крыльце дома показался силуэт, сильно напоминающий Мишу, скорее всего собирающийся позвать меня завтракать. — Ты че пришел? — строго остановил его я. — Хуем помериться? В этот момент Данька тоже заметил Мишу и, по всей видимости, не сильно желая попадаться ему на глаза, быстро протараторил: — Через два часа, на том же месте. — Че? — не понял я. — На Глинянке поймешь, — добавил он, выскочив из противоположных ворот сарая, подобрал в тени собранную раколовку с содержимым, и скрылся в направлении деревни. Так и не придумав причину, почему я вдруг должен куда-то пойти, я все же соврал, что Дед Яшка зачем-то попросил прийти к нему. И уже по пути сказал Мише со Стасом, которые, естественно, поперлись со мной, что путь мы держим в направлении Глинянки. Миша не сильно одобрял мое решение, на встречу с Данькой, видя в этом явное приглашение на стрелку, зато Стасик очень был этому рад, а точнее возможности сходить да искупаться, так как у него все никак не удавалось нас уговорить. Почти у самого поворота в кусты, где в тот раз Стасик увидел тропинку к озеру, нас обогнал Дед на Урале с коляской, и пылью затормозил перед нами, не заглушая трескотню мотора. — Сядайте, мальцы, — весело прорычал дед. — Добра, што я сустрэу вас. Дапамыжыте мне, трошку. — Здорово! — обрадовался Стасик. — А мы как раз к Даньке шли! — Не, — откашлялась Дед. — Данька тольки Ваську кликау, а вы мне дапаможате. Миша неодобрительно посмотрел на меня. Я кивнул. — Тым больш, хто у баню не ходить, таго у Тимурауцы не бяруть, — усмехнулся он. — Сядайте. — А купаться! — вскрикнул Стасик в тот момент, когда мотоцикл затрещал в направлении Малого Оленево. Дорогу через кусты, я не знал, и побоявшись заблудиться, решил дойти до дома Деда, так как дорожка на Глинянку начиналась, примерно, именно где-то там. И уже на подходе к дому, мне вдруг пришла мысль о том, что как-то странно было встретить Деда на длинной дороге, если он прекрасно знает о существовании короткой, а мотоцикл там прекрасно бы проехал. Но начало дорожки, я так и не нашел, а в доме никого не оказалось. Только сквозняк гонял мух из форточки в дверь, и тюль их никак не останавливала. Спустившись с крыльца и осмотревшись по сторонам, до меня донесся некий хлопок, словно тяжелая, деревянная воротина ударила о косяк, с ржавым, петельным скрипом. Это была та самая баня, которую я избегал как пух открытого пламени. И вдруг, из-за угла дома показалась незнакомая мне девушка. В одной розоватой сорочке до колен, на тонких лямках и синих сланцах. Волосы собраны в пучок. — Здрасте! — вдруг крикнула она, завидев меня, но не подходя ближе. — Ты Деда не видел? — Он, — запнулся я от неожиданности. — В Малое Оленево на мотоцикле уехал. — Ясно. Давно? — вперла она вывернутые руки в бока. — А ты чей будешь? Я кратко объяснил, кто я такой, попутно осматриваясь по сторонам. — Ясно, — завершила она. — Значит это ты мне в тот раз молоко не донес? Кровь моментально ударила мне в голову. Не исключено, что я покраснел, хотя это и было свойственно Мише. Но не мне. — Может… быть, — неуверенно подтвердил я. — Ясно, — не заинтересовано заключила она, пройдя мимо меня к калитке. — Я пойду, а то у меня там Сявка один спит. И уже за калиткой опомнилась: — А! Если ты Данила ищешь, то он туда пошел. Глинянка, с того раза, никак не изменилась. Только поверхностный слой берега слегка распух от росы, налипая на подошву галош, словно песок в перемешку со снегом, зимой. На этой же глине были видны хорошо разлечимые, босоногие отпечатки, метающиеся туда и сюда, но в конечном итоге исчезающие в глади воды. А в остальном, все то же. Те же деревья и кусты, то же солнце, та же тень. Ни души. У меня уже начала закрадываться мысль, что это очередная шутка Даньки, и я только зря сюда пришел, так как тут никого и не было, как вдруг: “Хлобысь” — что-то холодное влетело мне в затылок, ошметками разлетевшись в разные стороны. Я машинально согнулся, ладонью закрыв место удара. Между пальцами прочвакая некая жижа. На мгновение показалось, что это была кровь, но тут же из-за ушей отвалились ошметки жидкой глины, воняющей илом. — Ха-ха-ха-ха… — смехом залился Данька, откуда-то сзади. — Обосрался! — Какая же ты все-таки мразь, — процедил я сквозь зубы, все так же не разгибаясь, заходя в воду по щиколотки. Галоши остались на суше. Данька все еще ржал, но в тот момент, когда грязные струи воды, обегая уши, стекали с подбородка, он притих, и тут же, резвое шлепанье босых ног разрезало воздух, и через мгновение, я уже ушел с головой под воду. Вынырнул я в том единственном месте, где ногами нельзя было достать дна. Данька всплыл совсем неподалеку. Вода была теплой только сверху, а в ногах, студеной как из колодца. Немногочисленная одежда промокла насквозь. — Ну ты Вова и урод! — крикнул я, всплыв. — Это фиаско, братан! — запыхалась Данька, поплыв в сторону берега, по собачьи. Я кролем погнался за ним. — Стой, сука! Утоплю! Он был уже почти на берегу, собираясь бежать, смеясь, как вдруг, я с трудом успел ухватиться за его штанину, свободной рукой сжав ему голень чуть выше щиколотки. Данька улетел лицом вперед, руками оперевшись о берег, развернулся и попытался выдернуть ногу из крепкой хватки, но у него ничего не вышло. Я потащил его обратно в воду. Не знаю зачем, так как я и не планировал его топить. Просто потащил и все. Словно это была игра. — Отпусти, тварь! — улыбаясь, взвизгнул Данька. — Сука, отпусти! Штаны порвешь, сам потом зашивать будешь! — Сам зашьешь! — прокряхтел я, затаскивая его глубже в воду. — Да, отпусти ты, сука! — заорал он, ритмично дергая ногой. — Я плавать не умею, блядь! — Научишься! — усмехнулся я. — Собаки с рождения плавать умеют. — Отпусти, мразь! — уже не в шутку заорал он, скользя задом словно на санках, руками пытаясь уцепиться за глиняное дно. Воды ему было почти что по шею. И я отпустил, рывком бросив ногу в его же сторону. Воздух в лесу все еще был свеж, хотя отголоски августовского зноя постепенно пробирались и сюда. Где-то далеко неслись куры, оповещая об этом округу. Тень постепенно отступала от озера, так что скоро, рядом с кустами, появился маленький островок солнца, в который я уже собирался пойти и погреться, как вдруг Данька, с воинственным рыком, скаля зубы с улыбкой глаз, кинулся на меня. Я с головой ушел под воду, плечом коснувшись дна. Холодная жижа моментально проникла под одежду, тисками сжимая едва нагретую кожу. По спине пробежали мурашки. С трудом я сдержал судорожный позыв застучать челюстью, дабы не выпускать воздух. Вода, взбаламученная борьбой, все чаще и чаще проглатывала различные части тел, на долю секунды выныривающие на поверхность. Я все пытался встать, но Данька, удерживая меня своей тушей, позволял только слегка вынырнуть, обновив воздух в легких. Одежда плавала вокруг тел словно медузы, а мы сцепившись в единый, неуклюжий клубок, все больше мутили воду, борясь, словно, не ради победы, а ради этого мгновенного веселья, ради этой странной игры. Ради этой странной, не устоявшейся дружбы, когда ты, зная, что этого человека невозможно обидеть, пошлешь его куда подальше, а он только громко захохочет, с искренне влюбленными глазами послав тебя в ответ. Это, словно, был некий, необъяснимый, ритуал, как в племенах африканских аборигенов, когда мальчик становился мужчиной, но тут, было нечто другое. Данька, словно, становился мне другом. Внезапно я, оторвал кусок вязкой глины от дна и, с трудом разобрав где что, смачно размазал ее о Данькино лицо. Тот моментально остановился, встав на ноги. — Какая же ты все-таки мразь! — усмехнулся он, соскабливая с глаз глиняный жир. Я, тяжело дыша, вскочил на ноги и, с небольшого разбега, толкнул его руками в скрюченный бок. Данька ушел под воду, всплыв в паре метров над ямой. — Тварь ты ебаная! — фыркнул он, барахтаясь на одной месте. — Куда, блядь, плыть? Я нихуя не вижу! — Плыви на свет, — устало выдохнул я и спиной завалился на прохладный, влажноватый берег, закрыв глаза. — Чтоб тебя там черти в жопу выебали. Всплески раздавались еще около минуты, затем стало тихо. Данька не издавал ни звука, а я по прежнему не открывал глаза. Дзинькнула пряжка на ремне. Послышалось стягивание штанов. Вода разбилась о твердую землю. И снова пряжка. Данька плюхнулся рядом со мной. — Но ты мне по-прежнему должен, — усмехнулся он. — С хера-ли? — возмутился я, открыв глаза, приподнявшись на локтях. Данька сидел рядом все в тех же мокрых, военных штанах. Без майки. Скрещенные руки лежали на согнутых коленях. Золотая, армейская пряжка врезалась в рыхлое пузо, собравшееся складками. — В тот раз ты меня нагнул, — усмехнулся он. — В этот раз я тебя. — Серьезно? — сел я удивляясь. — Ты меня нагнул? — А то нет? — повысив голос, но не сменяя дружелюбности, настаивал он. — Так ты последний из воды вышел! — заспорил я. — Так, конечно! Если бы ты бы мне глину по ебалу не размазал, то ты бы хуй сейчас тут сидел! — Если бы да кабы, во рту росли грибы, то был бы не рот, а целый огород, — усмехнулся я. — Ты как мой дед! — перебил меня он. — Он тоже пословицами говорить любит. Особенно, когда напьется. Теперь понятно, почему у тебя такое имя дедовское. Василий — это что за хуйня такая!? Так только кота и деда назовут. — А по зубам? — Хуем по губам! — в очередной раз перебил меня он. — Не хочешь? — Ладно, — вставая, закряхтел я. — Я пошел. Данька потянул меня за спецовочную куртку назад, так что я снова сел, взглянув в его глаза. Он словно испугался. — Куда ты сразу уходишь! — воскликнул он. — Ты че, обиделся? — Еще я буду обижаться на такое говно как ты, — усмехнулся я, попытавшись встать повторно. На этот раз удачно. — Посмотрите на него, — процедил тот. — Сука такая! Куда ты собрался? Давай еще покупаемся, пока Ржавого с Отсталым ждем! — Нет, — помотал я головой, с ног до головы покрываясь мурашками. — Я замерз как собака, пока с тобой в этой луже барахтался. И к тому же, из-за тебя у меня бошка болит. — Сука, ха-ха-ха! — заржал он. — Ты бы видел свое ебало со стороны, когда я в тебя говном зарядил. Убили, нахуй! Актер ебаный! — Хуй соси, — остановил его я. — Сам соси! Совсем ахуел! Данька встал на ноги и протянул мне руку, словно собирался поздороваться. — Слабо в баню пойти? Погреемся. Дед вчера топил, но я утром зашел, там еще жарко. — Слабо, — даже не задумываясь ответил я, отведя взгляд в сторону. Данька сам схватил мою ладонь, крепко сжав. — Да че ты ломаешься как сука? Погнали, — выпрашивал он. — Посидим, погреемся, потом пойдете, как дед приедет. — Не пойду. — Да погнали! — разошелся он. — Че в этом такого? Мы же не париться идем. Просто посидим, погреемся. А то у тебя уже сопля повисла. — Ничего, — коротко ответил я, не поворачивая глаз в его сторону, быстро всосав носом капельки воды, повисшие по краям. Он начал заламывать мне руку как в армрестлинге. Я слегка сопротивлялся. Тот начал улыбаться, слегка переходя на смех в голосе. — Хули ты как девка ломаешься! Погнали! Хочешь, в спецовке сиди, мне вообще похую. Хочешь, могу тебе дубленку бабкину дать. В ней сидеть будешь. Хочешь? — Я уже сказал. Я не пойду, — наигранно-строго попытался вырвать руку я, с трудом сдерживая улыбку. — Спорим, — совершенно серьезно сказал он, перестав заламывать мне руку. — Кто первый в предбанник выйдет, тот пидр? Он уговаривал меня еще пару минут, но в конечном итоге, я согласился. — Только я раздеваться не буду, — подытожил я, уже входя на тропинку. — Да, с хуя-ли? — возмутился Данька. — Так, блядь, не честно! — Тогда я вообще не пойду. — Да, ладно тебе! Погнали, — уговаривал он, ускоряя шаг. — Мы уже поспорили, так что хуй ты куда смотаешься теперь. Хочешь, я тебе простыню дам, замотаешься в нее как девка? Баня стояла в самом углу огорода, за капустой рядом с колодцем и не была какой-то особенной, как когда-то рассказывал Стасик. Просто старый, покосившийся сруб с серыми бревнами. Только нижние были новые, так как предыдущие уже сгнили и Дед заменил их на новые. Крыша покрыта огрубевшим, пыльным рубероидом. И новая, блестящая, дымоходная труба из нержавейки. Данька первым нырнул в предбанник, не придерживая, обшитую линолеумом дверь, так что та хлопнула на всю округу деревом. И говоря “нырнул”, я имею в виду, что он именно нырнул, так как дверь была настолько низкая, что пришлось согнуться практически пополам. В предбаннике, что не удивительно, пахло дымом, хвоей и влажностью — баней, короче говоря. Это было небольшое помещение, где-то два с половиной на два с половиной метра. С низким потолком, отделанным старой, беленной вагонкой. С лампочкой накаливания по центру. Хотя, на самом деле, потолок не был уж сильно низким. Я мог легко упереться в него ладонями, но для этого мне нужно было встать на носки. Практически на полный вытяг. Теплые полы из шершавой доски местами поскрипывали, а из многочисленных щелей тянуло колодезной прохладой, легко ощутимой влажными пальцами ног. Бревенчатые, серые стены, изрезанные многочисленными трещинами, также были покрыты побелкой, вытертой местами. Справа. В углу. Примостился старый, потрепанный диванчик, небрежно накрытый замызганным пледом, сверху заваленный какими-то старыми обносками. — Одежду можешь вот сюда положить, — указал Данька на край дивана, говоря так, словно слегка оправдывался. — На нем Дед спит, когда нажрется, а вообще, он специально здесь стоит, чтобы передохнуть после парной. А то иногда выходишь, и голова кружиться начинает. А у деда и в доме кровать есть. Это его бухого на свежий воздух тянет. И храпит он как пиздец. После этого, он, повернувшись ко мне спиной, быстро снял штаны, бросив их тут же на пол, и вбежал в дверь напротив дивана — парную. Я осмотрелся по сторонам. Среди барахла не было ни намека на полотенце, и на гвоздике нигде, ничего не висело. Только совок с веником стояли в обнимку рядом с уличной дверью. В окно-образурку пламенем врывалось солнце. Что самое интересное, сырая куртка с футболкой снимались так, словно клеем намазаны, зато штаны, с которыми мне наименьшим образом хотелось расставаться, слетели как на закиси азота. Отлипив мокрые трусы от кожи, я, сгорбившись, зашел в парную, опять таки поднырнув под верхнюю окосячку двери. Парная практически ничем не отличалась от предбанника. Те же стены, пол и потолок. Только слева, при входе, почти все пространство занимала огромная, кирпичная печь с баком для воды, оштукатуренная сверху глиняным раствором и облитая побелкой. Прямо за ней на самой верхней из трех угловых лавок сидел Данька, только и было видно его колени. Напротив окно-образурка. Над ним лампа накаливания в круглом, стеклянном плафоне как у меня над подъездом. А рядом гвозди с мочалками. Те что сверху были еще ничего, а вот те, что непосредственно касались стены… Я бы их даже пальцем трогать не рискнул. — Тепло не выпускай. Заходи, — раздался, слегка приглушенный, Данькин голос. Я сделал шаг вперед, и дверь за мной захлопнулась. В парной было очень даже тепло, практически жарко и очень-очень влажно, практически как в хамаме, что в бассейне, в который я ходил. Данька высунул голову из-за печи. — Садись ко мне, — протянул он, хлопнув ладонью о дерево лавки. — Тут теплее. Я, слегка отвернувшись от него, прошел мимо, сев в противоположном углу туда, где на средней лавке стоял оцинкованный таз с водой наполовину. Данька усмехнулся. — Че ты ржешь? — строго воткнул я. — А хули ты в трусах? — заулыбался тот. — Здесь все свои. Стрематься некого. — А хули ты руками прикрываешься, если все свои? Он убрал руки, сев “свободнее”, но тут же хлопнул ляжками, снова сжав ладонями паховую область, и тупо заржал, взвизгнув: — Хули ты смотришь! — Я не смотрел, — улыбнулся я. — Вот и нехуй смотреть! Я искренне засмеялся в голос, с трудом проговорив: — “И это девятнадцать сантиметров?” На что Данька рявкнул: “Нахуй иди” — и улыбаясь, смущенно отвернулся. В этот момент кто-то хлопнул уличной дверью предбанника. Послышалось некое шуршание или лучше даже сказать: перешептывание, отдаленно напоминающее пение. — Занято! — строго заорал Данька, но в это время дверь уже открылась. Я машинально прикрылся ладонями. Данька крепче сжал ноги. Возле печи очутилась та самая, утренняя девушка в сорочке. Только в этот раз на руке у нее сидел маленький ребенок того возраста, когда дети еще не умеют ни ходить, ни говорить. Что-то типо новорожденного, но постарше. А! Грудничок. Вспомнил. Она, словно не замечая нас, прошла вглубь парной, и прямо передо мной, практически мне же в ноги, усадила ребенка в тот самый таз с водой. — Ты дура? — взвизгнул Данька. — Занято, тебе говорят! — Тявкалку свою закрой! — звонко заорал она в ответ. — Ребенка мне не пугай, долбоеб малолетний! Мне дед твой сам сказал, что баня свободна. Так что сам нахуй пошел, пока я тебя не отпиздела! Мальчик попытался захныкать, хлопая ручками о поверхность воды, но мать-героиня быстро переключилась на “сисюканье”, так же быстро завлекши его мочалкой. Он радостно закряхтел, беззубыми деснами кусая мочалку, барабаня ножками под водой. — Никуда я не пойду! — все так же звонко возмутился Данька. — Мы сюда первые пришли, и Дед мне про тебя нихуяшиньки не говорил. — Сопля ты потому что, — засюсюкала она, поливая ребенка ладонью свободной руки. — Малолетняя. — А ты дура! — как-то по-детски пререкался Данька. — Серьезно? — усмехнулась она, не отвлекаясь от ребенка. — Серьезней некуда. Два взрослых пацана голые в бане сидят, а эта приходит как к себе домой, еще и ребенка притащила! И даже не стыдно! — Ой, да чего я там не видела! — быстро отреагировала та. — Ты то, да! — усмехнулся Данька. — У тебя опыт большой будет. Я, в это время, сидел не двигаясь, все сильнее и сильнее сжимая ноги. — Побольше твоего будет, — злобно усмехнулась она, замахнувшись рукой. — Ты щас договоришься, будешь лететь, пердеть и радоваться! Несколько минут Данька сидел не двигаясь, наклонившись вперед, словно у него болел живот. Пот сочился со лба, а сам он был красный как рак. Мне уже тоже становилось чересчур жарко. — Дашка, дай воды, — чуть слышно простонал он. — Сам подойди и возьми, — усмехнулась она, намыливая голову мальчику. — Сука… — чуть слышно прошептал Данька, но из-за крохотности помещения, его отчетливо было слышно. — Ты что-то сказал? — строго переспросила она. — Тебе послышалось. Минут через пять Данька беззвучно встал, освобождая одну руку, так же беззвучно показал мне “Тихо”, и на цыпочках шагнул на нижнюю полку, все так же прикрываясь ладонями. Он серьезно верил, что Даша его не слышит, но она как затаившаяся анаконда поджидала нужного момента для нападения, так как еще в тот момент, когда тот показал мне “Тише”, она уже все увидела в моих же глазах, хотя я и уставился на нее сразу же в тот момент, когда почувствовал на себе ее взгляд. Словно телепатией, она передала мне что-то вроде: “Двинешься — убью”, не моргая, смотря мне прямо в глаза, и в тот момент, когда Данька только ступил на пол, та, развернувшись, мерзко воскликнула: “ Цап за жопу, цап”, пальцами ущипнув того за ляжку, рядом с левой ягодицей несколько раз. Тот выгнулся и пулей вылетел в предбанник. Дверь захлопнулась. Мальчик звонко засмеялся, заплескавшись водой в разные стороны. Я сидел и не двигался, словно я был неким элементом интерьера бани, но она, все же, заметила меня, и в этот момент, во мне, словно, все оборвалось и сжалось в огромный кусок льда где-то в глубине ребер. Жар, который только мгновение назад окутывал словно липкая паутина, вдруг стал невероятно враждебным, обжигающим кожу, словно превратившись в самую настоящую паутину, где пауком была Даша. А я словно чувствовал каждую ее ниточку на своей спине, шее, руках и ногах. Стыд звоном вбился в затылок, хлынув в виски раскаленным ножом, глухо звенящим в ушах. А я все еще сидел на той же самой полке, словно в карцере под ее пристальным, насмехающимся взглядом, от которого хотелось чем-нибудь прикрыться, но в округе не было абсолютно ничего, что хотя бы частично могло защитить меня от этого сверления. Руки каменели с каждой секундой. Плечи втянулись, стягивая тело в один несуразный горб. Все это время я не смел поднять глаз, тупо рассматривая лавку под ногами, но тут, меня, словно, что-то потянуло, как рыба, севшая на крючок, не может больше уплыть на глубину, так и я не мог больше не смотреть. И первое, что я увидел — были ее глаза. Безумно красивые глаза. А взгляд такой нежный, словно на меня сейчас смотрела Арина. И этот взгляд не резал меня на куски, не тыкал носом в мое же говно. Он был… как вопрос, не требующий ответа. Теплым, нежным и спокойным. Словно разглядывал не мое тело, а самую глубь моей души. И в нем не было ни йоту насмешки или осуждения, только тихое, едва уловимое понимание, с некими нотками жалости, словно и в Дашиной душе было такое похожее, но так давно забытое чувство. И вдруг, крохотная капля пота, окончательно набравшись сил, скользнула вниз от самого подбородка, протоптав крохотную дорожку поверх красивой, жилистой шеи. Внутри меня взорвался ужас, так, что аж перехватило остатки дыхания. Полупрозрачная от воды сорочка, розоватой тканью прилипла к нежному женскому телу, оголив красивый живот. Набухшие соски натягивали ткань, словно пытаясь вырваться на свободу. А темный пупок тонул где-то в тканевой дымке, выпуская вперед небольшое пузико, оставшееся после родов. Внутри меня молниеносно надулся неведомый шар, лопнув телесной вибрацией. Я вытянулся в струну, пытаясь отстраниться от нее чуть дальше, и не мог вздохнуть. И эта мысль обжигала сильнее любого осуждения так, что я бы желал испариться, если бы мог. Даша лишь слегка улыбнулась. Не бросилась прикрываться, не отвернулась. А только дотянулась рукой до махрового полотенца, заранее приготовленного ей же, и словно ничего особенного, спокойными, естественными движениями, не подходя ближе, просто накрыла им мои горящие бедра. — Иди, — чуть слышно и совершенно не строго, скорее с теплым добродушием, произнесла она. И в этом голосе не было ни капли жалости или смущения. Просто банальная констатация факта: тебе на сегодня хватит. Я судорожно впился пальцами в длинный, полотенчатый ворс. Теплое, чуть влажное и слегка шершавое, оно пахло как нечто незнакомое. Не мылом или шампунем, а чем-то другим. Чем-то чистым и чужим. Будто тем же лесом или полем, или даже дождем, но каким-то не таким. И этот запах, словно, на мгновение вытеснил этот удушающий дух бани и собственного стыда. Я словно ожил. Из парной я вышел на ватных ногах, придерживая полотенце спереди. Голова слегка закружилась и я присел на диван, прямо на свою же ледяную одежду. Дверь на улицу, по непонятным причинам, была распахнута настежь, так что сидел я выжатым, словно лимон, тупо наблюдая за тем, как воздушные бабочки-капустницы, не сгораемые на огненном солнце, весело кружились над капустными листьями, нежно порхая то друг за другом, а то в разнобой. Слегка оклимавшись, не торопясь надел штаны, всунул ноги в галоши, и, повесив мокрую футболку с курткой на руку, вышел из предбанника. Солнце моментально обожгло голые плечи, так что я, не останавливаясь, добрел до Дедова дома, где и встретил Даньку. — С легким паром! — звонко пропел он, стоило мне ступить за порог комнаты. Данька боком лежал на кровати за печкой, по пояс накрывшись углом белого как снег пододеяльника, из-за чего его кожа казалась совсем темной. Сложенные ступни свисали за борт в направлении двери, а глаза домиком уткнулись в телефон. — И как оно? — усмехнулся он садясь, откинув телефон в сторону. — Что именно? — устало уточнил я. — Баня? — Всралась тебе эта баня, — нервно усмехнулся он, отмахиваясь. — Я про Дашку спрашиваю. — А что Даша? — А мне откуда знать, — улыбался тот. — Что вы там так долго делали, после того, как я ушел? — Я сидел, — не понимающе, ответил я. Данька странно захихикал. — Че ты это все сюда притащил? — спросил он, рукой указав на мою одежду. — А куда я это должен был деть? Данька слегка привстал, облокотившись рукой в деревянный бортик кровати. — Там, в огороде, есть веревка бельевая. Иди, повесь. Дубина. — Да? — усмехнулся я. — Обратно я в чем, по твоему, должен идти? — Тебе уходить, еще, разрешения никто не давал, — высокомерно фыркнул он, но словно в шутку. — Ты что ли разрешения тут выдаешь? — Ясен хуй! — воскликнул он звонко, — Ебать, да твой шмурдяк сейчас за пятнадцать минут на солнце высохнет! — А ходить эти пятнадцать минут я в чем, по-твоему, должен? — бойко уточнил я. — Так, а труханы твои, полупрозрачные, куда делись? — заржал он. — На мне. — Ебать, проблему нашел! — звенел Данька. — Червячка не видно, и заебись. — Ага, — иронично кивнул я, воскликнув: — С хера ли у меня трусы полупрозрачные? Совсем охуел! Данька смеялся в полный голос, повалившись на подушку. — У тебя жопа протерлась, как марля, а когда намокли, так вообще пиздец. Выкинь их, нахуй! И мамке скажи, чтоб новые купила. А то сынка с голой жопой хуярит. — Тебе че, до сих пор трусы мамка покупает? — усмехнулся я, стараясь как-нибудь уколоть Даньку. Тот поперхнулся и замолчал. — И че! Я в полупрозрачных труханах должен сидеть? — дружелюбно рассердился я. — Да кому ты тут, нахуй, нужен? В чем хочешь сиди, хоть без всего. Мне поебать. — Сам то, че одеялкой накрылся, — усмехнулся я. — Это тебя ебать не должно! — отозвался он, подтянув пододеяльник поближе к животу. — Хочешь! Я тебе дедовы семейники найду, если ты ебать какой стеснительный. Будешь как парусник. Недоебанный! В висках еще пульсировало, кожа горела на солнце. Незначительный ветерок едва касался пушинок на теле, даже не пытаясь охладить по-настоящему. Я лениво расправлял штаны, цепляя их прищепками за веревку, как вдруг, дверь скрипнула. Я испуганно обернулся и увидел ее, но не как прежде: в сорочке — тело и грудь ее были спрятаны под то самое полотенце, обворачивая ее по кругу. Мокрые волосы ее расправлены. А на руках сидит такой же, замотанный в полотенце, словно в кокон, распаренный малыш. Всего мгновение назад я был устало расслаблен, но теперь, при виде нее, внизу живота резко, предательски дернулось, и вызвано это было ни собственным желанием или командой, а каким-то странным, животным инстинктом, изначально заложенным программой. Огненные волны ударили в лицо, кровью налились уши. Я резко отвернулся, словно отыскивая нужную прищепку, хотя передо мной их было не меньше чем пара десятков, но я словно отыскивал ту самую, особенную прищепку, лишь бы не смотреть на Нее. Взгляд уперся в мокрую куртку, но в голове все еще стоял тот силуэт, который не даст мне покоя еще несколько дней. И в этот же момент я попытался разглядеть ее боковым зрением, хотя бы “напоследок”. В голове лихорадочно звенело: “Хоть бы не заметила. Хоть бы не заметила” — но стоило мне только немного сфокусироваться, как от нее и след простыл. А я так и остался пред собственной одеждой, неловко осознавая собственные чувства. Вернувшись в дом, Данька встретил меня за столом на кухне, тонкой щелью губ потягивая чайный кипяток. На кухне, помимо покрытого светлой скатертью стола, со сковородкой толстых блинов на подставке, и двух тарелок с медом и сгущенкой, была еще русская печь, занимающая большую часть кухни, холодильник и диван. Такой же старый как и в бане. Как и сам Дед. — Жрать будешь, — предложил Данька. — Садись. Я не стал отказываться, тем более, к тому времени я безумно хотел есть. Прожевав один блин, обильно смоченный сгущенкой, и проглотив его слегка остывшим чаем, я вдруг вспомнил: — Почему ты спросил, что я так долго? — Когда? — уточнил Данька с набитым ртом. Я запнулся, отпив немного из кружки. — Когда я из бани пришел. — Интересно было, — зачавкал тот, усмехнувшись. — Чем вы там занимались. — А чем мы там могли заниматься? — искренне не понимая, уточнил я, откусив очередной блин, на этот раз ничем его не смазывая, так как во рту было уже приторно. — Да она же шлюха, — спокойно, так вроде ничего такого, ответил Данька, смотря прямо на меня. — С чего ты взял? — Мне дед говорил, — так же спокойно ответил он. — У нее тут бабка жила, а сама она детдомовская. А как из детдома выпустилась, так забрала двести тыщ от государства и в Москву уехала. Тем более, тут не далеко. — Так, а с чего ты взял, — проглотил я. — Что она шлюха? — Говорю же, — поперхнулся он. — Мне дед говорил, а я потом нашел ее фотки и ей показал. — А она что? — Ничего, — запил он кусок чаем. — Говорит: “Че тебе надо”, а я ей и говорю, что того самого. Подумал, если что, то деньги у меня есть. Двадцать семь тысяч четыреста семьдесят. Я на питбайк коплю. — А дальше что? — уточнил я. — А ничего! — воскликнул он, держа надкусанный блин в руке. — Она дурой оказалась. Говорит мне: “Пятьдесят тысяч час или триста ночь”. — Ахереть… — протянул я от неожиданности. — Во-во, — подтвердил он. — Я и говорю, дура! Таких цен то. Не бывает. У нас пацан тогда рассказывал, что пять тысяч отдал за полный комплект, а это дура в десять раз больше запросила! — А ты что? — А я что, — усмехнулся он. — А я ничего. Я ушел, а она меня еще сявкой обозвала. Говорит (в этот момент он сделал писклявый голос): “Яйца еще не выпали, чтобы предлагать!” Думал, деду пожалуется, а она нет. Промолчала. Солнце перевалило полуденный жар, красноватыми оттенками облизывая верхушки леса. Тени скользили по горячей земле. Полынью пахло в воздухе. Было уже, где-то, около пяти вечера, когда мы возвращались домой. Вчетвером. Дед вернул пацанов часа через полтора, после того, как мы с Данькой поделили последний блин на пополам, с порогу раскряхтевшись на внука за то, что тот меня ничем не накормил. Данька тут же начал оправдываться, чересчур эмоционально (верещал, как я не знаю кто), совсем ни как Данька. Дед не верил, продолжая возмущаться, по-большому счету, больше из-за старческой усталости. Но все же, когда уже и я ступил на сторону защиты, согласился, что блины были съедены не самим Данькой еще утром, а он действительно поделился. Хотя, я думаю, скорее всего Дед просто устал спорить, и согласился лишь только потому, чтобы не слушать, не затыкающийся, внуков визг. Потные лица Миши со Стасиком присыпало тонким слоем пыли, словно тальком, так что Дед, с самыми дружественными намерениями, послал их в баню, споласкиваться, а в это время отварил картошки вкрутую. Почистил штуки три соленой селедки. Крупными кусками нарезал репчатый лук. Еще теплый, бородинский хлеб и залил целый заварник кипятка. И Даньку отправил, чтобы тот нащепал “пера” (зеленого лука). Меня он тоже отправлял, правда в баню, а не за луком. Угрожал еще, что сейчас пойдет за силками, но тут уже вступился, воротившийся с огорода, Данька, заставив деда отстать. Тот только и спросил, недоверчиво, как же у него это получилось, на что Данька ответил, что на спор. Дед, хотя, и отстал, но вроде как не поверил, но больше не возвращаясь к этой теме. Только пара шагов назад мы свернули с проселочной дороги, ступив во владения Великого Пана Василия, как в шутку назвал его Дед, хряпнув пару стопок самогона. Все это время, от самого дедова дома, Миша шел почти что об руку со мной. Молча. А эти двое, как два мелких… пацана, постоянно что-нибудь выкидывали, то носясь друг за другом кругами, то прыгая на одного из нас, пытаясь втащить в свой балаган. Правда, “прыгал” со мной только Стасик. Данька меня как-то сторонился, больше взаимодействуя с Мишей, но по глазам было видно, хотя я и думал, что цыганам это не свойственно, но возможно, так как он не чистокровный… короче, по глазам было видно, что тот меня стеснялся. Или побаивался. Но я больше склоняюсь к первому варианту. Прохладный, осенний ветерок заигрывал с влажными волосами, легко касаясь распаренной кожи. Сухая трава, местами продравшаясь сквозь песок, похрустывала под каждым шагом, уводя тропинку за поворот. А вслед за тропинкой возвращались и мы, приближаясь к дому. — Смотрите, кто с нами идет! — не знаю с чего бы это вдруг, начал Данька, тыкая в меня пальцем. — Кто, Данька! — по-собачьи, веесело подхватил Стасик. — Как кто? — продолжил свою шутку тот. — Старые резиновые галоши; грязная футболка, найденная им же где-то на помойке; серые, спецовочные штаны; протертые трусы и куртка! — И че? — строго вмешался я. — Как че? — уточнил он, круглыми глазами, осмотрев нас всех троих, и заржал: — Смотрите! Он идет с нами в одну сторону! В чем была соль шутки, я лично не понял. Данька добавил: — Не, ты либо на бомжа похож, либо на французского гастар-пидора, что в целом, одно и то же. Стасик погнался за ним, со словами: “Я тебе сейчас покажу!” А я никак не стал реагировать, слегка улыбнувшись. — Эммануэльчику бы понравилось, — проорал Данька, обегая вокруг меня, пытаясь увернуться от Стсиковых цепких рук. — Не обращай внимание, — прошептал Миша, грустно улыбаясь. — Я и не обращаю, — весело ответил я. — Долбоебы не меняются. — Меняются, — покачал он головой отрицательно. — Просто, не так быстро. И вдруг, обогнув старую сосну, отбойником произрастающие на дороге, глаза ослепил некий блеск, разгоревшийся прямо рядом с машиной Дяди Васи, припаркованной в тени. — Кто это? — удивленно спросил Стасик, остановившись. — За поросятами, может, приехали? — осторожно предположил Миша, словно уточняя у меня же. Я всматривался, пытаясь понять, перекупская это машина или нет, но из-за яркого блеска, слепящего глаза, так ничего и не понял. — Не знаю, — спокойно ответил я. — Машина, вроде бы, не перекупская, да и рано еще. Поросята пока на подсосе, Дядя Вася их только на следующей неделе отлучать собирался. — Да это за тобой приехали, — усмехнулся Данька, явно обращаясь ко мне. — И кто же? — угрожающе уточнил я, слегка улыбнувшись. — Ветеринары, — едва сдерживаясь, чтобы не заржать, простонал он. — Коней обычной в полтора — два года кастрируют, а это как раз, где-то пятнадцать лет на наши будет. Я, в шутку, дернулся в сторону Даньки, словно собираясь того избить. Данька отскочил подальше, пихнув в бок Стасика, и звонко заорал: — Он здесь! Мы его нашли! Хватайте его быстрее! А то он брыкается! — и, понизив голос, добавил, оскалившись: — Пидр недоебанный! Но в этот момент, Стасик развернулся и ловко захватил того школьным захватом. — Щекоти его, Васютка! — пыхтел Стасик. — Я держу его, Васютка! Крепко-крепко держу! — Не надо, твари! — завопил Данька, брыкаясь. — Я щекоток боюсь! В это время, кто-то вышел на террасу, но было так далеко, что я ни то что не мог отличить, кто этот такой и знаю ли я его, а я даже не понимал, мужик это или женщина. — Правда, не надо, — добродушно вмешался Миша, скромно улыбнувшись. — Обоссыться еще. — Сам ты обоссышься! Ржавчина несчастная! — в смехе визжал Данька, пыля ногами. — Отста-ла, сук…. Ха-ха-ха! У меня сердце сейчас… Ха-ха-ха! Отпусти!…. Ха-ха-ха!… Этим кем-то, вышедшим на террасу оказалась женщина. Темно синее платье порхало на ветру. — Мамочка! — взвизгнул Стасик, побежав вперед, бросив Даньку, едва различив в солнечном пятне машину своей матери. Запыхавшийся Данька, запутавшись ногами, пошатнулся, чуть не повалившись на песок, но был подхвачен Мишей. — Ему, че! Пять? — едва раздался где-то неподалеку Данькин голос. А я все всматривался в подрастающий силуэт. Что-то в нем было не то, но я так и не мог понять, что именно, незаметно для себя, ускорившийся. Пацаны чуть отстали. Тут и Стасик, ни с того с сего, замер средь пути, обернувшись в нашу сторону, но не двигаясь. И тут до меня дошло, словно кто-то вдарил кулаком прямо в мне лоб. Холод, мурашками, пробежал по спине, так что я на мгновение замер, и через секунду рванул, что есть силы. Слезы ветром разрезали взгляд. Мгновенье превратилось в вечность. Где-то в мозгу не верилось, что такое возможно, превращая реальность в мираж. Но вот, я крепко схватил ее руками, грудью прижавшись к ее мягкой груди, и растроганный, усталый шепот раздался у самого моего уха: — Маленький мой, как ты вырос! А как загорел…

Это была она.

Моя Василиса.

Эпилог

“Немного обо мне”

30.08.2024.

21:04. “Голосовое сообщение.” — “Ну что. Пока я иду в магазин, запишу тебе общий вывод, по поводу моей двадцати трех дневной работы без выходных. В целом. Чтобы много не говорить, но я скажу дохерище: Я заебался как черт. Но, по большому счету, мой заеб, заключается в том, что я работал без выходных, то есть, я очень сильно устал морально, эмоционально и психически. Физически, я тоже устал, за счет того, что я работал без выходных. Вообще, работа не сложная. То есть, типо, первые, ну, пускай три — четыре дня. Ну, пускай первую неделю сложно, потому что ты не привыкший. А потом, ну… Это не работа. Короче… Ну просто, чтобы ты понимал. Я. Сегодня. Шесть часов из одиннадцати. Ща, погоди. через дорогу перебегаю. В неположенном месте (улыбнулся по голосу). Ночью. Я сегодня шесть часов, из одиннадцати часов моей работы, просто, тупо стоял и клеил две наклейки на коробку. Там, на коробках… На каждую коробку нужно наклеить две наклейки. Там, на коробках, определенный квадратик. И, вот, нужно в этот квадратик приклеить наклейку. Ебать, сложная работа! Просто, сдохнуть можно… Вот. Поеду ли я сюда еще (рядом проехал камаз, слегка, заглушая голос) раз? Шанс того, что я сюда поеду: есть. Так как мне нужно будет на что-то купить машину. Хуй пойми на что. А так же… Тоже дом ремонтировать, так же нужно на какие-то шиши. Но будет это не в сентябре. И не в октябре. Я сдам на права, а потом поеду. Может быть. А-ам… Почему может быть? Потому что на права мне сдавать. На права я сдам месяца через четыре (сдал я только в феврале, но, зато, с первой попытки и теорию, и вождение) и получается так, что через четыре месяца будет уже зима, а зимой я ехать, скорее всего, хуй куда поеду. Во-о-от… А там будет, после зимы будет уже весна, а весной будут праздники… весенние, которые я люблю. И тоже, я хуй куда поеду. Поэтому… сложно, пока что, ответить на вопрос, поеду ли я сюда еще. В целом, я посчитал, что если я поеду в следующую вахту, то работать я буду с выходными. Одного… один день в неделю, я думаю, мне хватит. И того, у меня получится, в месяц, двадцать четыре рабочих дня, и по зарплате это… получается… семьдесят шесть… примерно. Семьдесят шесть тысяч в месяц. В целом. Это почти что тысяча баксов (звучат дыхание и шаги. Молчит). Ну… я не знаю. Эту уже надо будет смотреть по обстоятельствам. То есть… Если… нужно, то я поеду. Скорее всего. Маловероятно. Но все же. Ну-у-у… и что? Все (голос повеселел). Три минуты. Достаточно кратко получилось. Я, вроде бы, все сказал. Больше сказать нехуй! (Недолгое молчание). Мастерица сказала мне, что я молодец. И попросила передать матери, что она воспитала хорошего сына. Во-о-т… Ну и все. Я, конечно, могу еще много чего рассказывать. Я все еще иду в магазин, и я прошел только полпути. Хотя, магазин недалеко. Иду в Пятерочку, в которой есть все. В ту Пятерочку, в которой ничего нет, я больше туда не ходил. Вот. Иду в другую Пятерочку. Эта Пятерочка, по-моему, круглосуточная и в ней есть все. А время, тем временем, десятый час. Правда, че покупать буду, я до конца не знаю, но я очень сильно хочу йогурт. Какой-нибудь сладкий. И чем больше в нем сахара, тем лучше. И курицу хочу. Копченую. Но не знаю, буду ли я брать курицу копченую, но йогурт возьму обязательно. А-а-а-м-м… Ну, короче, да. Все. Хуй с тобой, из сердца вон!” 21:04. “Голосовое сообщение.” — “А завтра утром, у меня есть электричка в 4:14 — нахуй надо, я на ней не поеду. Дальше есть в 4:41. И следующая в 5:15. Вот, я пойду на 5:15, но я встану в четыре, и-и-и… возможно успею на 4:41, но целом, поеду на 5:15. Но в 5:15 точно поеду, потому что следующая будет только в шесть с чем-то. Но я встану в четыре. Мне умыться, одеться и выйти. Идти мне до вокзала четыресто метров.” 22:15. “Текстовое сообщение.” — “Я купил себе блины, которые мой отец покупает. Одну пачку на утро. Другую сейчас сожрал и запил девятьсот миллилитрами йогурта. Я, кажется, обожрался. Завтра (а точнее, уже через несколько часов, так как мне вставать в четыре утра) ебану кофе три в одном и блины. И поебашу. Надеюсь, что меня хотя бы завтра не будет тошнить (хуй там, но я, все же, надеюсь). Уже заказал себе новый телефон. И блок питания. А теперь я спать. Мне вставать через пять часов сорок минут.”

31.08.2024.

04.01. “Текстовое сообщение.” — “Я поспал пять часов.” — А я поменьше. Я на рыбалке. Точнее пока сижу в машине. Жду, пока будет посветлее (фотография ночной реки). 04:02. “Текстовое сообщение.” — “А с кем ты на рыбалке? С тем дедом, который вас все подкармливает?” — Да. С соседом. И он нас не подкармливает. 04:10. — Знаешь. Как будто, я понимаю твои чувства. Когда у меня было такое, что я отработал месяц. И просто, в пятницу. Собрал вещи. И ушел домой…. Это… чувство не описать словами (грустно усмехнулся). Просто… великолепное чувство. Наверно, у тебя такое же. Может быть. Я не знаю. 04:52. “Видеосообщение (кружочек).” — “Я сибася. Га-га-га-га, — прогагакал я как гусь, улыбаясь. — Ну в целом, я уже на станции. Я купил билет. Мне тут тусоваться еще… пятнадцать минут.” 04:59. “Текстовое сообщение.” — “Хули ты на рыбалке забыл? Пидоры, же, на рыбалку не ходят. Лично я, на рыбалке уже лет пять не был. А еще я, с утреца, вьебал четыреста миллилитров кофе. Три в одном. Поэтому, меня прет. Я не пил кофе. Сколько? Вот тогда, когда я тебе говорил. Сколько? Это был седьмой день. А это — двадцать третий. Это сколько будет? Четырнадцать. Шестнадцать дней. Короче, две недели. Чуть больше.” 05.12. “Текстовое сообщение.” — “У меня в голове сейчас хуярит песня: “Я свободен.” Народу допизды. А в 4:41 никого не было. А я, блядь, говорил (улыбающийся смайлик). А на электричке мне ехать, я не ебу сколько, но отправление в 5:15, а на Ярославском вокзале, в Москве. Я приеду в 7:30.” 07:26. “Видеосообщение (кружочек).” — “Я в Москве!… Я в Москве!… А ты тут не можешь быть, потому что ты лох. На самом деле. Что, на самом деле? Это Ярославский вокзал. Вон там вон видно: “Мо”. Камера конечно… Пиздец. Ни разу не был на Ярославском вокзале. Хочу срать. А это Казанский. По-моему. Или Ленинградский. Я не ебу. А там, вон, вывеска ржд. ЭР-ЖЭ-ДЭ… Срать хочу.” 09:30. “Голосовое сообщение.” — “В итоге, я купил билет на автобус, в Беларусь. На тот же самый, на котором и уезжал, когда ехал поступать в Самару. Ну. То есть. На большой автобус. Не маршрутка-попутка, а именно автобус. Скорее всего, он будет пустой, потому что у меня третье место. Это очень даже хорошо, если он пустой, потому что я просто выберу любой свободный ряд, который мне больше нравится, и лягу там спать. Отправление в девятнадцать ноль-ноль. А-а-а… Время. Ну типо. Полдесятого утра. Сегодня в Москве тридцать один градус. Уже жарко. Еще не тридцать один, но уже жарко. И-и-и… это… Ну и все, короче. Мне до вечера, где-то, нужно гулять. По итогу. Я доехал за четыре часа уже до автостанции. А если бы я выехал, ну там, как нормальные люди… в девять утра или в десять, но, типо, поспал и поехал. В целом, это было бы более логично, потому что у меня отправление только в 19:00. Но… Мы, вообще-то, обо мне говорим (чуть слышно усмехнулся). Я хочу есть. Я хочу спать. Я уже устал. А тут, в целом, типо… нихера нет. Вот. Могу скинуть геолокацию, где я нахожусь. Ты по карте посмотришь, если интересно.” После покупки билета, я вышел с автостанции, немного отошел от метро, и сел на скамейку, выполненную в виде большой качелины. Единственное место, где пока еще была тень. Неподалеку, на таких же качелях, выставленных друг относительно друга полумесяцем, отдыхали и другие люди. Там же, через одну, сидел дяденька в форме. Через дорогу, качели смотрели в кирпичный забор. Метра три высотой. Я сначала решил, что это какой-нибудь парк. Или просто там лес, и его так не дешево отгородили, чтобы туристы не ходили туда срать. А оказалось, что это кладбище, так что, можно сказать, что я практически угадал. Автомобилей проезжало совсем мало, было слышно шелест листвы. В целом. Пустынно и жарко. 09:34. “Вас Ис Дас” входящий звонок. — Ты на Новоясеневской!? — с ходу раздался знакомый, взволнованный, Васькин голос, слегка заглушаемый гулом автомобиля. — Я? Да, — усмехнулся я. — Уже нарыбачился? — Жарко, ничего не клюет, — обрадовался тот. — Какие у тебя вообще планы на день? — Я, думаю, — заплетающимся языком, начал я. — Я щас просто прыгну на метро и поеду куда-нибудь. Не знаю, куда. Куда-нибудь. Щас посмотрю. ВДНХ например. Я там не бы́л никогда. Не́ был или не бы́л? Как правильно? Ну в общем… да. А ты что-то хотел? Васек радостно запыхтел: — Я живу в одной станции от Новоясеневской! Жди там, мы скоро будем. — Так ты ж говорил, что в Москве живешь, — посмеиваясь, начал я. — Ты ж мою геолокацию по карте видел. Где Москва, а где Новоясеневская! — Так, блеэт! — с веселой строгостью заступился он. — Ты в мой лес срать не ходи, после таких слов, и по сторонам оглядывайся. На фоне послышался взрослый, мужской смех. — Что-бы ты понимал, я сейчас приехал на электричке из Владимирской области, так вот ваша Москва, почти такая же как и тот город, — усмехнулся я. — Так, блеэт! — усмехнулся он. — Ты бы варежку прикрыл, а то, я то, не в Москве еще, а ща как одноклассникам наберу, и прикопают тебя там же через дорогу. — Ха-ха! — вырвалось у меня. — Все твои одноклассники на родину уже давно уехали. Завтра только приедут. — Я Стешу попрошу, — перебил меня он. — Девушка твоя? — все продолжал смеяться я. — Променял ты, Вася, нашу философскую дружбу на какую-то бабу. Не ожидал я от тебя такого… — Она не баба, — скромно ответил он. — И не моя девушка. Мы просто дружим. — Ну, ну. Солнце постепенно подкралось к ногам, так что срочно нужно было менять дислокацию, иначе можно было поджариться — Ладно, — зевнул я. — Че? Пока, тогда? Предатель. Сейчас ебону арахис. Восемьдесят грамм. Соленый. Он мне обещает четыреста восемьдесят калорий. А потом, буду что-то думать. — Ты ахерел! — возмутился он, улыбаясь. — Куда ты, блядь, собрался? — Всмысле ахерел! — усмехнулся я. — Я уже как четырнадцать часов безработный. Сам по себе кот. Хожу где хочу. А у меня такая сильнейшая крепатура. У меня болит просто каждая мышца в теле. Я еще спать хочу. И мне уже пора пообедать. Так что арахис… Совсем охуел. На мой арахис бочку катить. — У-у-у, тварь, — прогудел он. — Погнали ко мне? Поешь, отдохнешь, помоешься. В бассейн сходим. Че тебе целый день на улице сидеть. Погнали. Я вздохнул. Предложение это было чересчур заманчивое, но я так давно с ним не виделся, что не хотел вот так просто врываться в его жизнь. Да и отвык я как будто, общаться с ним в живую. Мы уже с середины две тысячи восемнадцатого года дружим. На расстоянии. — Не, — коротко ответил я. — Я уже все придумал. Тут есть, в пяти километрах, торговый центр. В этом торговом центре есть Ашан. Я сейчас, просто, пойду в этот Ашан, возьму себе, какую-нибудь, курицу гриль. И пообедаю. Так. Слегка. Самую малость. Ну, может, еще какой-нибудь салатик возьму. Корейская морковка, например. — Какой Ашан!? — вскрикнул он. — Ты дурачек? Тут ближайший Ашан в Меге только есть. — У-у-у, — подтвердил голос рядом с ним. — Там на автобусе с двумя пересадками…. — Туда далеко идти, — серьезно подытожил Вася. — Я тебя встречу. — Я, в прошлый раз, из Мытищ десять километров шел, — фыркнул я. — Зимой. А это всего лишь пять. И рюкзак у меня, по-моему, был такой же тяжелый. Поэтому, вот поэтому. Я все придумал. Я гений. — Дурачок ты, Сема… — грустно выдохнул он. — Не, ну а че? — возмутился я. — Тут на автостанции есть буфет. В этом буфете есть много всего, но ценников я не нашел. Ценник на шаурму. Я видел. Двести тридцать, что ли, рублей. А курица гриль мне выйдет на пятьсот. А она весит, там, килограмм. И все. Дело в шляпе. — Ну-ну…. — А че “ну-ну”? — удивился я. — Главное, потом, не начать дристать до самой Беларуси. А камеру я покупать не буду, денег у меня не так много, как я думал. Ну и как бы, нахер мне нужна эта камера. Правильно? — Наверно, — еще унылее подтвердил он. — А че, наверное? — все продолжал я. — Ты че такой грустный? — Плов был не вкусный, — коротко ответил он и замолчал. А солнце все ближе и ближи подкрадывалось к ногам, уже присев мне на колени, обжигая их своей тяжестью. — Ладно, — сводил я разговор на нет. — Я пошел, хотя у меня такое состояние, как будто меня выебали и выкинули. Хотя, по-факту, так и было. Думаю вот самокат, может, взять? Хотя нет. Мне сейчас этот самокат, за пять километров, выйдет дороже чем такси. И все же. Идти в Ашан было ошибкой. Не успел я пересечь парк “30-летия Ясенево” как спина уже устала от рюкзака, слабо поскуливая, а ноги отказывались переставляться. Но возвращаться назад я не хотел, а сидеть шарфом на шее Васька — тем более. И я брел. Потихоньку, с небольшим головокружением, прошел между автосервисом и церковью. Зашел в церковь, в надежде, что не придется идти так далеко, но, по всей видимости, этот поход был ни что иное как испытание Господне, так как в трапезной можно было расплатиться только наличными, когда у меня все деньги были на карте. Там еще, кого-то, убили в тот день. Полицейские что-то искали и на тротуаре контур белел. А я все шел. Мимо детской площадки свернул в проход между школ. Интересно еще так придумали. Обычная школа, а напротив школа искусств. Далеко ходить не надо. Свернул к первому пруду, а сил уже не было от слова совсем, так что пришлось доковылять до ближайшей скамейки, с болезненной одышкой приземлив на нее кости, придавленные рюкзаком. На лбу выступил нездоровый пот. Через пару минут, включив мобильный интернет, я заметил новое сообщение от Вас Ис Дас. 13:05. — И что? Получается все? Ты сейчас едешь домой. А дальше чем будешь заниматься? И, да. Скажи честно. Сильно расстроился, что не поступил? Только не пизди, что у тебя все идет по-плану. Не понимаю я этого, твоего плана. 13:09 “Голосовое сообщение.” — “Получается все (грустно-усталый вздох). Лично я, сейчас, хочу приехать домой. Сделать все дела, которые накопились, пока меня два месяца не было дома. Потом, думаю, так же устроюсь на удаленку, потому что на завод, за пятнадцать — двадцать тысяч, я уже идти не хочу. Заберу телефон, потому что он уже завтра должен будет прийти. Сдам на права. Куплю машину. Еще, я думаю, те рассказы, которые я тогда писал (я усмехнулся), структурировать в полноценную книгу и попробовать издать. И естессно. Как всегда, у меня нихуя не получится…. Если не получится издать, то и хуй с ним. Я распечатаю пару экземпляров. Тебе, да мне.” — Ты, типо, совсем не расстроился? Вообще похую? Только честно? И какие, нахуй, рассказы!? Совсем ахуел, мне что-то не говорить!? 13:11 “Текстовое сообщение.” — “Я не думаю, что я расстроился. Я тебе заранее говорил, что не поступил, хотя ты и говорил, чтобы я дождался списков. Тетеньки из приемной комиссии проебались, и не посчитали человека, который подавал документы через госуслуги, и таким образом я в списках, из десятого стал девятым. А, по факту, я как набрал триста четыре балла, так и набрал. И я думаю, что это просто шикарно! Ведь я ехал, с расчетом на то, что меня на первом же экзамене вышвырнут, сказав, что в актеры вы ебалом не выдались. А я прошел все туры, блядь! По факту, прошел на платку. А до бюджета мне не хватило всего одного балла. Один, сука, балл отделил меня от мечты! А значит, я не то чтобы могу. Я пиздец как могу! А, ну и еще. Я, в тот раз. Помнишь, тебе говорил? Ездил в вуз, чтобы документы забрать. Там еще помощь попросили. Барахло всякое перетаскать. Шторки там. Как мне еще сказали, что это не шторки, а одежда сцены. Но для меня они один хер шторки. Так вот. Зашел я в приемную комиссию. Сел. А у них окно открыто. Собрался с силами. И через неимоверную боль, говорю, что хочу забрать документы. И в этот самый момент, как только я договорил, ебанул такой сильный ливень, что даже соседнего дома видно не было. От слова совсем. Мне еще тетенька в приемной говорит, Ты, типо, хорошо подумай. Торопиться тебе, типо, пока некуда. Но в итоге я подумал, и документы так и не забрал. Они так и остались в институте. Потом напишу им, чтобы почтой отправили. И да. Я искренне верю, что у меня все идет по плану, и чувстую, что не расстроился. Но в тот день. После дождя. Я ехал на трамвайчике в направлении хостела, и ревел как сука. Что это было, я не знаю. И по-поводу дождя. Совпадение? Не думаю. ” — Потому что это Оно! Блядь! Какого хуя ты не подписал договор на платку то, нахуй!? Тебя могли бы на бюджет перевести. Кого-нибудь бы отчислили, а тебя бы перевели. Да, и кстати. Нахуй тебе этот СГИК, если ты ко мне в ГИТИС собирался поступать? “Текстовое сообщение.” — “Вот именно, блядь! Нахуй СГИК!” — К тому же, ты и так хорошо подготовился. А с учетом того, что ты готовился с нуля, да еще и с таким результатом — это просто ахуенно! В следующем году точно поступишь ко мне. Только не проеби запись, как в этом году. 13:15. “Голосовое сообщение.” — “Нет. Я уже говорил ранее, что цель была: поступить с первой попытки. Так что больше я в вашу театральную поеботу ни ногой. И как я уже говорил ранее, моя цель ни то что бы достигнута, она перевыполнена в несколько раз. Так что… Вот… Обрадуй Василису! Теперь она не одна такая. Я тоже не поступил. Будем теперь в тебя говном кидаться… и… в общем. Да. И к тому же. По факту…. Я не дожал. А не дожал я потому, что мне сил не хватило. И не хватит. Ты и в плаванье ходил, и в бальные танцы, и в борьбу. А я что? Только баскетбол. И легкая атлетика. И то не долго. Так что нет. Нахуй.” “Вас Ис Дас” пишет… — Я все равно не понимаю. 13:17. “Голосовое сообщение.” — “Скажу так. У меня есть цель, и я иду к ней. Напрямки не получилось, значит нахуй нужны эти прямки. Я дойду в обход. Пусть через ебеня, но я дойду (глубоко вздохнул, поднимаясь со скамейки). А теперь нахуй иди. И я пойду. Люблю, целую.” Кратковременная отсидка на лавке не принесла успеха. Стоило мне только подняться, как силы моментально вышли из чата. И я побрел дальше на таких же ватных ногах, едва отрывая их от пола. Обошел первый пруд. Прошел мимо каких-то пушек, по утверждению интернета — памятника военным морякам. И решил выйти к дороге, так как пруды уходили все глубже и глубже, а у меня оставалось сил все меньше и меньше. И, через продолжительное время, остановился на перекрестке, ожидая зеленого сигнала светофора. Слева от меня, к перекрестку подъехал синий автобус т85, собираясь поворачивать налево, но стоило ему только приблизится к повороту, как светофор переключился на желтый, а водитель решил не проскакивать, тем более, что скорость у него была никакая. Я проковылял дорогу на зеленый свет, заметив стеклянную остановку перед собой, и решил передохнуть, мать его, снова. Но стоило мне только, практически на морально-волевых, приблизится к ней хотя бы наполовину, как меня тут же обогнал тот самый восемьдесят пятый автобус, А из последней двери, уверенно шагнул он. Василий Конюхов.

27 июля 2021 — 31 декабря 2025.

Конец.