Мой грех по имени Люмиэль

Война затянулась, став порочным кругом ненависти между демонами и ангелами, подобно молитве, потерявшей всякий смысл. Начало её забылось, но продолжение было всем знакомо – реки крови, предсмертные крики и чужая боль. Люмиэль же на время стал целителем. Оружие он не брал в руки, на поле боя не выходил. Его собственная война разворачивалась здесь, среди истерзанных тел, резкого запаха крови и гари, среди стонов, которые проникали в самую душу. Он лечил, перевязывал раны, шептал успокаивающие слова, даже когда сам в них не верил. Отец умолял его держаться подальше от войны, почти приказывал. Но Люмиэль не мог остаться в стороне. Ощущение долга, не поддающееся объяснению, вело его. Казалось, если он не будет здесь, всё окончательно потеряет смысл. Возможно, где-то в глубине души он всё ещё надеялся, что это поможет ему приблизиться к мечте детства – стать архангелом, доказать, что свет может быть милосердным, а не карающим. Сражаться с демонами он не хотел. Ни тогда, ни сейчас. Поэтому и выбрал путь целителя – это был единственный компромисс с самим собой. – Люми, может, отдохнёшь? – тихо спросила Эрлас, старшая целительница, наблюдая за ним. Люмиэль не сразу ответил. Он стоял у ведра с водой, медленно отмывая руки. Вода стремительно темнела, окрашиваясь в кроваво-красный. Кровь, казалось, не хотела отпускать, цепляясь за кожу. – Я не устал, Эрлас, – наконец произнёс он, не поднимая взгляда. Эрлас фыркнула, но злости в её глазах не было. – Не смеши меня, глупый. Ты и так сделал больше, чем должен, – упрямо сказала она, мягко улыбаясь, и осторожно подтолкнула его к кровати. – Давай, поспи. Ты ещё слишком молодой ангел, чтобы нести на себе весь этот ад. Тебе нужен сон. Люмиэль хотел возразить, но слова застряли в горле. Он вдруг почувствовал, как сильно дрожат его руки. И как тяжело становится дышать, когда он наконец позволяет себе остановиться. Он опустился на край кровати, плечи безвольно поникли, и впервые за долгое время позволил себе просто быть. Просто быть живым, не неся на себе бремя полезности.

***

Таргон, ставший в своем тёмном царстве уже Архидемоном, чье имя произносили с опаской, а за спиной шептались о тысячах поверженных ангелов, чья кровь омыла его руки, как он того и заслужил по всем безжалостным законам Ада. Но для него самого этот титул был лишь прахом, не имеющим абсолютной ценности, пока рядом не было Люмиэля. Каждая победа казалась ему лишь глухой тенью, каждый титул – эхом пустоты. Власть, которой он обладал, не приносила ни малейшего удовлетворения, ни спасительной тишины, лишь подчеркивая растущую внутреннюю пустоту, которая с каждым днем пожирала его изнутри. Таргон знал, где находится Люмиэль. Знал слишком хорошо, ощущая его присутствие с той детской, болезненной остротой, будто между ними по-прежнему тянулась та самая тонкая, но крепкая нить. Но он не мог просто явиться и забрать ангела. Украсть, сломать, заставить. Это было бы не только глупо, но и опасно. Люмиэль должен был прийти сам. Или, по крайней мере, убедиться, что другого выхода у него нет. Таргону нужен был план. Другой – медленный, выверенный, точный. План, который не позволит его любви окончательно превратиться в безумие, из которого уже не будет возврата. Внешне он преобразился до неузнаваемости. Широкоплечий, высокий, с кожей, отливающей алым, и тяжелыми крыльями, которые едва умещались за спиной. Его движения источали неоспоримую власть, а голос был выкован годами привычки к безусловному подчинению. На него смотрели снизу вверх, боялись, повиновались. И вскоре он должен был занять место еще выше – получить титул, перед которым даже архидемоны склоняли головы. Но внутри Таргон оставался все тем же демоном, что когда-то был без ума от этого светлого ангела. И эта привязанность, эта безумная, иррациональная тяга, была его единственной слабостью. И единственным смыслом. Сейчас демон замер у величественной скульптуры Люмиэля. Лучшие мастера Ада изваяли её с пугающей точностью, такой живостью, что казалось, вот-вот дрогнет веко. Нежные, почти детские черты лица, напоминавшие о том времени, когда Люмиэль отвечал ему улыбкой, свободной от страха. Скульптура вызывала в Таргоне бурю – смесь ненависти и чего-то похожего на любовь. Он шагнул ближе, каждый шаг – осторожный, словно боится спугнуть хрупкое видение. – Мой хороший… невинный… малыш, – выдохнул он, и в голосе прозвучала обжигающая нежность, почти боль. – Скоро мы будем вместе. Я обещаю. Его пальцы прошлись по холодному камню, вычерчивая контуры лица, будто пытаясь удержать ускользающую память. Холод камня не отрезвлял, наоборот, рука задержалась дольше положенного, напитываясь отчаянием вернуть то, что безвозвратно кануло в Лету. Он прильнул к холодным губам скульптуры. Поцелуй был мимолётным, почти робким, полным сомнения в собственной смелости. – Скоро, малыш Люми. Совсем скоро, – прошептал демон, и в этих словах теперь слышалась уже не мольба, а ледяная уверенность, граничащая с безумием. Резкий отступая, словно очнувшись, он отвернулся. У стола, заваленного пергаментами, Таргон на миг замер, сжимая кулаки. Эти чернила, эти печати, подписи – лишь ступени. Не конечная точка. Его истинная цель всегда была рядом. За спиной. И он был намерен получить её.

***

Люмиэль вновь склонился над истерзанным телом военного ангела. Игла в его пальцах двигалась медленно, почти благоговейно, словно он зашивал не просто плоть, а саму надежду этого солдата остаться в живых. Рана была глубокой — разорванная демоническим клинком, края почернели от яда и гари. Каждый стежок сопровождался тихим, надрывным стоном: воин сжимал зубы, но всё равно не мог сдержать дрожащий выдох, пропитанный болью. Руки Люмиэля были уже не белыми — они покрылись тонкой коркой засохшей крови, которая трескалась при каждом движении. Он чувствовал, как под кожей пульсирует усталость, но не позволял себе остановиться. – Эрлас… – тихо, почти шёпотом, позвал он, не отрывая взгляда от раны. – Может, ему дать… что-нибудь обезболивающее посильнее? Он едва держится. Старшая целительница подошла ближе, её крылья слегка шелестнули за спиной. Она осторожно коснулась плеча Люмиэля — тёплым, но твёрдым жестом. – Я уже дала, милый, – мягко ответила она, в голосе звучала усталость, но и привычная забота. – Двойную дозу. Оно скоро подействует, просто потерпи ещё чуть-чуть. Ты и так делаешь больше, чем можешь. Люмиэль кивнул, не поднимая глаз. Последний стежок. Он аккуратно затянул нить, обрезал её маленькими ножницами и отложил в сторону. Затем взял баночку с защитной мазью — густой, серебристой, пахнущей свежими травами и холодным светом. Пальцы осторожно, почти нежно, размазали мазь по шву, втирая её в кожу круговыми движениями, словно пытаясь не только залечить тело, но и унять ту боль, что засела глубже — в душе. Воин наконец выдохнул длинно, прерывисто. Глаза его слегка затуманились — лекарство начало действовать. – Ложись на койку, – тихо сказал Люмиэль, помогая ему подняться. Голос был мягким, но в нём уже сквозила собственная дрожь. – Отдыхай. Я приду проверить через пару часов. Не пытайся встать раньше, хорошо? Ангел слабо кивнул, его крылья бессильно провисли, когда он опустился на узкую койку. Люмиэль ещё мгновение стоял рядом, глядя, как грудь раненого поднимается и опускается ровнее. В груди у него самого что-то сжалось — знакомое, тяжёлое чувство вины и бессилия. Он отвернулся, медленно вытирая руки о чистую тряпицу. Кровь снова не хотела уходить. И в этот момент Люмиэль понял: ещё один день войны, ещё одна спасённая жизнь… и ещё одна частичка его самого, которая тихо угасает в этой бесконечной бойне.

***

Люмиэль медленно брёл по узкому коридору лазарета, ноги казались свинцовыми. Каждый шаг отдавал усталостью в мышцах, а руки всё ещё пахли кровью и мазью, сколько бы он их ни отмывал. Комната отдыха была в конце коридора — маленькая, едва освещённая мягким серебристым светом, с узкой кушеткой и старым креслом у окна. Он толкнул дверь и почти упал на край койки, опустив голову, позволяя белым волосам закрыть лицо. За ним, не отставая ни на шаг, вошла Эрлас. Её крылья тихо шелестнули, когда она закрыла дверь. Она не села сразу — просто стояла, глядя на него с той смесью заботы и тревоги, которую только старшая целительница могла себе позволить. – Ты сегодня опять выложился по полной, Люми, – тихо начала она, но в голосе звучало не осуждение, а что-то более глубокое. – Я видела, как ты смотрел на того воина. Словно… словно боялся, что если не спасёшь его, то потеряешь что-то важное в себе. Люмиэль не сразу ответил. Он провёл ладонью по лицу, стирая невидимую усталость, и только потом поднял взгляд. В голубых глазах мелькнула тень воспоминания — далёкая, но всё ещё живая. – Был момент… – начал он тихо, почти шёпотом, – когда я говорил, что когда-то был знаком с демоном. Ты помнишь? Эрлас присела напротив, сложив руки на коленях. Её голос стал мягче, осторожнее, словно она ступала по тонкому льду. – Помню. Ты тогда обмолвился об этом мельком. Но никогда не рассказывал подробностей. Люмиэль слабо улыбнулся — не той яркой, детской улыбкой, а грустной, почти болезненной. Пальцы сами потянулись к своему правому крылу, поглаживая белоснежные перья — привычный жест, когда воспоминания становились слишком тяжёлыми. – Он был… совсем не таким, как их описывают в учебниках. Не чудовищем. Не врагом. Просто… беззащитный мальчишка. Его тогда избивали двое наших, старше нас обоих. Били жестоко, без причины. А я… я не смог пройти мимо. Бросился защищать. Сам тогда знатно получил — кровь, синяки, сломанные рёбра. Но защитил. А потом… мы начали дружить. Тайком. В парке, у серебряных деревьев. Смеялись, как обычные дети. Делились секретами. Он был… моим первым настоящим другом. Голос Люмиэля дрогнул на последних словах. Он замолчал, продолжая гладить крыло — будто пытался удержать в пальцах то далёкое тепло их встреч. В глазах блеснула влага, которую он быстро сморгнул. – А потом наши пути разошлись, – закончил он тихо. – Война. Всё изменилось. Эрлас помолчала, давая ему собраться с мыслями. Потом спросила, уже с лёгким любопытством, но всё так же бережно: – А как его звали? Люмиэль поднял взгляд. На губах снова мелькнула та же мягкая, ностальгическая улыбка. – Таргон. Имя вылетело легко, почти нежно. Словно он давно не произносил его вслух и теперь позволил себе это. Эрлас резко выпрямилась. В её глазах мелькнуло узнавание — и тревога. – Таргон? – переспросила она, и голос слегка дрогнул. – Архидемон, что ли? Люмиэль удивлённо раскрыл глаза. Улыбка мгновенно угасла, сменившись искренним изумлением. – Архидемон? – эхом повторил он, словно не веря своим ушам. Сердце вдруг ухнуло куда-то вниз. – Ты… уверена? – Да, – кивнула Эрлас, уже серьёзнее. – По крайней мере, я знаю только одного Таргона. Тот самый. Один из самых жестоких архидемонов. Его имя теперь шепчут даже наши разведчики. Говорят, он уже почти поднялся выше всех… тысячи поверженных ангелов на его счету. В комнате повисла тяжёлая тишина. Люмиэль сидел неподвижно, пальцы всё ещё лежали на крыле, но теперь сжимали перья слишком сильно. В груди разлилась странная, щемящая смесь: гордость за того мальчишку, который когда-то мечтал стать сильнее, и острая, почти физическая боль от осознания — его Таргон, тот самый хрупкий демон с алыми глазами, теперь стал тем, кого боится весь Небесный Легион. Он медленно выдохнул, опустив взгляд. – Ясно… – прошептал он, и в этом слове было столько невысказанной грусти, что Эрлас невольно потянулась к нему рукой. – Значит, он исполнил свою мечту. Голос Люмиэля прозвучал тихо, почти сломленно. В нём не было осуждения — только глубокая, щемящая тоска. Словно он только сейчас понял: тот светлый мальчишка из парка давно исчез. Остался только демон, чьё имя несёт смерть. И где-то в глубине души Люмиэль почувствовал, как старая, почти забытая нить между ними снова натянулась — больно, до крови. Люмиэль сидел, привалившись спиной к холодной стене комнаты отдыха, и голос его стал совсем тихим, почти неслышным, словно он боялся, что слова разлетятся и исчезнут. – Но всё же… наша дружба была для меня лучшими воспоминаниями, – прошептал он, прикрывая глаза. Длинные белые ресницы дрогнули. – Даже сейчас, когда всё вокруг… кровь и крики… я иногда закрываю глаза и возвращаюсь туда. В тот парк. К серебряным деревьям. К нему. Эрлас не ответила сразу. Она просто протянула руку и мягко, по-матерински провела ладонью по его голове, пальцы осторожно запутались в светлых прядях. Жест был тёплым, успокаивающим — таким, какого Люмиэль не знал с детства. Он невольно наклонился навстречу этому прикосновению, как уставший ребёнок. – Спи лучше, малыш, – тихо шепнула она, и в её голосе звучала вся накопившаяся за день нежность и тревога. – Поспи хотя бы два-три часа. Ты совсем вымотался. Я посижу рядом, если хочешь. Никто не потревожит. Люмиэль слабо кивнул, не открывая глаз. Тело уже само соскальзывало в тяжёлую, сладкую дремоту. Последнее, что он почувствовал, — тёплую ладонь Эрлас на своём лбу и тихое «спи спокойно». А потом мир мягко растворился… …и он снова оказался там. Солнечные лучи пробивались сквозь серебристую листву, играя на траве золотыми бликами. Воздух был тёплым, пахнущим свежей зеленью и чем-то сладким, почти медовым. Люмиэль стоял, прислонившись плечом к стволу старого дерева, и смотрел вниз с лёгкой, чуть лукавой улыбкой. На траве, скрестив ноги, сидел Таргон — ещё совсем мальчишка, с растрёпанными чёрными волосами и чёрными крылышками, которые слегка подрагивали от сосредоточенности. В его маленьких руках шуршали обычные листья: серебристые, небесно-голубые, ярко-зелёные. Он складывал их один на другой, скручивал, прижимал, бормотал себе под нос что-то неразборчивое, но очень серьёзное. Люмиэль не выдержал и тихо рассмеялся — звонко, по-детски. – Что ты делаешь? – спросил он, наклоняясь чуть ближе. В голосе сквозило чистое любопытство и та самая нежность, которую он уже почти забыл в реальной жизни. Таргон не поднял головы. Только уши у него слегка покраснели — верный признак, что он смущён. – Пытаюсь смастерить кое-что, – буркнул он, но в бурчании не было злости, только сосредоточенность и лёгкая досада на самого себя. Пальцы продолжали ловко переплетать листья. Люмиэль приподнял бровь, улыбка стала шире. – А что именно? Расскажи, я же не разболтаю. Таргон замер на секунду. Потом всё-таки поднял взгляд — алые глаза блестели, в них смешались смущение, упрямство и что-то очень тёплое, почти робкое. Щёки у него вспыхнули ещё ярче. – Тебя, – тихо, почти шёпотом признался он. – Я… пытаюсь сделать тебя. Из листьев. Чтобы… чтобы ты всегда был рядом. Даже когда тебя нет. Он неловко протянул незаконченную фигурку: маленького ангела с белыми крылышками, сделанного из самых светлых листьев. Перышки получились чуть кривоватыми, но узнаваемыми. Таргон быстро отвёл глаза, будто боялся, что Люмиэль засмеётся. Люмиэль же замер. Сердце в груди мальчишки-ангела вдруг сделало странный, сладкий кувырок. Он осторожно взял фигурку из рук друга, провёл пальцем по самодельным крыльям и улыбнулся — мягко, искренне, без тени насмешки. – Получилось красиво, – сказал он тихо. – Правда. Я… мне нравится. Таргон поднял взгляд, и в его алыми глазах вспыхнула такая чистая, детская радость, что весь парк вокруг будто стал светлее. А где-то далеко, в холодной комнате отдыха лазарета, спящий Люмиэль едва заметно улыбнулся во сне — впервые за много месяцев. Уголки губ дрогнули, и по щеке скатилась одна-единственная, почти незаметная слеза.