Эхо одного вторника

Циклы слились в кровавый калейдоскоп. Гермиона перестала считать. Она лишь различала их по тактике, которую пробовала, и по характеру смерти. Цикл «Щиты». Она провела весь день, укрепляя магические барьеры на всех подступах к Хогвартсу изнутри, используя знания из «Практической Тауматургии». Нападение началось на час позже. Масковики потратили время на взлом её защиты. Когда они всё же прорвались, их ярость была безграничной. Они не просто убивали, а стирали с лиц земли целые коридоры. Гермиона погибла под обвалом вместе с однокурсником, которого пыталась вытащить. Цикл «Предупреждение». Она подбросила анонимную записку с точным временем и местом атаки паре профессоров, Дамблдору, Макгонагалл и даже миссис Снейк. Результат: усиленный патруль и бдительность. Портал развернулся прямо в кабинете Дамблдора во время экстренного совещания преподавателей. Смерть была мгновенной и тотальной. Цикл «Бегство». Она сдалась. Её целью было просто выжить до полуночи. Она спряталась в Комнате Требований, превратив её в неприступный бункер. Она просидела там до одиннадцати вечера, дрожа от каждого крика, шороха, смеха . Было 23:58, когда она поверила, что сейчас уже начнется среда, но вдруг комната задрожала, стены поползли, и сквозь них прорвались багровые щупальца магии, не оставившие от убежища и её самой и следа. Цикл «Ярость». Она нашла в Запретном отделе описание древнего боевого заклятья. Применила его в коридоре против троих масковиков. Уничтожила их. И следующее мгновение сама была уничтожена ответным ударом такого масштаба, что от части замка осталась груда пыли. В каждом цикле она ловила взгляд Беллатрисы Блэк. С каждым разом в нём было всё меньше ледяной профессорской маски и всё больше того же дикого, усталого отчаяния, что грызло её саму. Беллатриса тоже экспериментировала. То она меняла тактику на уроках, то исчезала после обеда, то появлялась в самых неожиданных местах в момент атаки, сражаясь с жестокой, безрассудной эффективностью. Однажды она даже схватила Гермиону за руку в хаосе боя и прошипела: «Не туда!», прежде чем оттолкнуть её от летящего заклятья и принять удар на себя. Но слова, настоящего разговора, не было. Были лишь взгляды, полные немого вопроса, и смерть, всегда обрывающая всё. Гермиона стала призраком, живущим одним днём. Она знала расписание каждого преподавателя, привычки каждого гоблина на кухне, график патрулей Филча. Она могла с закрытыми глазами пройти из Гриффиндора в любое место замка. Она изучила тактику «Когтей» до мелочей: порядок выхода из порталов, любимые заклятья, слабые места в их групповой защите. Она стала величайшим в мире экспертом по одному единственному ужасному дню. И это не приближало её к свободе ни на шаг. А ещё она изучала профессора Блэк . Та, казалось, тоже погрузилась в свой личный ад. Её элегантная холодность треснула, обнажив нервы. Она могла резко обернуться на тихий звук, могла забыть конец собственной фразы, уставившись в пространство. Иногда её пальцы непроизвольно выстукивали на столе один и тот же нервный ритм. На уроках она всё чаще допускала мелкие, почти незаметные ошибки в демонстрациях, которые тут же яростно исправляла, будто борясь с невидимым противником. Однажды, когда Гермиона намеренно ошиблась в жесте, чтобы посмотреть на её реакцию, Беллатриса не просто поправила её. Она замерла, сжала виски пальцами и прошептала так, что услышала только Гермиона: «Опять… Всегда одно и то же…» Надежда, что она не одна, превратилась из крошечного уголька в навязчивую идею. Но подойти, спросить — было страшно. Что, если она ошибается? Что, если женщина просто сходит с ума от стресса (и кто мог её винить?) или, что хуже, как-то связана с этим? Нет. Её смерть в каждом цикле была слишком реальной, слишком жертвенной. Перелом наступил в цикле, который Гермиона мысленно окрестила «Днём библиотеки». Она достигла предела. Разум, переполненный информацией, и душа, измождённая смертями, требовали ответов. Теоретических. Если петля — магический феномен, о нём должно быть что-то написано. Не в учебниках, а в самых тёмных, самых забытых трактатах. После урока (столкновения заклинаний, медный привкус, взгляд Беллатрисы, полный такого напряжённого ожидания, что казалось, она вот-вот заговорит) Гермиона отправилась в библиотеку. Цель — Запретный отдел. Но не для поиска оружия. Для поиска диагноза. Она прокралась мимо мадам Пинс, чей маршрут и привычки знала уже лучше собственных. В полумраке задних рядов, среди пахнущих пылью и тайной фолиантов, она стала искать. Её пальцы скользили по корешкам: «Трактат о разрывах в полотне бытия», «Семь спящих кошмаров Акара», «Песни застрявших душ»… Бред, мистификация, ничего конкретного. И тогда её взгляд упал на три тома, стоящие чуть в стороне, будто кем-то недавно оттуда вынутые и неаккуратно возвращённые. Они были старые, кожаные, без опознавательных знаков. Она потянулась и вытащила их. «Хроники Несбывшегося» Морвелла. «Парадоксы Периодичности, или Философия Замерзшего Мгновения». «Эфирная природа повтора: случайные резонансы и предначертанные петли». Сердце её ёкнуло. Это было не просто совпадение. Это был ответ на невысказанный вопрос. Она прижала книги к груди, ощущая, как дрожь пробегает по спине. Эти книги не лежали здесь в прошлых циклах. Кто-то их искал. Кто-то другой. Она развернулась, чтобы уйти в самый тёмный угол и начать читать, и столкнулась с ней. Беллатриса Блэк стояла в двух шагах, заслонив собой узкий проход между стеллажами. Она не была невидимой, не появилась из ниоткуда. Она просто была там, будто ждала. Её лицо, обычно такое бледное, сейчас отливало мертвенной белизной в полумраке. Её глаза, широко раскрытые, были полны не гнева, не подозрения, а чего-то сокрушительно родственного — того же леденящего отчаяния, той же измождённой ярости, что жила в Гермионе. Её взгляд упал на книги в руках Гермионы, скользнул по корешкам. Что-то в её лице дрогнуло и обрушилось. Всё напускное, вся маска, вся выстроенная за годы стена контроля рухнули в одно мгновение, обнажив голую, трясущуюся от напряжения душу. Она сделала шаг вперёд. Так близко, что Гермиона почувствовала лёгкое движение воздуха и уловила тонкий, горьковатый запал полыни и озонованной магии — тот самый, что всегда витал в воздухе после их столкновения на уроке. И Беллатриса заговорила. Её голос, всегда такой властный и звучный, был теперь тихим, сдавленным, будто её душили. В нём не было ни капли сарказма. Только голая, невыносимая правда. — «Хроники Несбывшегося» Морвелла, «Парадоксы Периодичности» и… «Эфирная природа повтора». — Она произнесла названия нараспев, как проклятие или молитву. — Довольно… специфичный выбор чтения для вторника, мисс Грейнджер. Она сделала паузу, её взгляд впился в Гермиону, требуя, вытягивая признание. — Особенно этого вторника. Она замолчала, будто собираясь с силами для последнего, самого страшного вопроса. Её губы чуть дрогнули. И когда она снова заговорила, это был уже не голос профессора Блэк. Это был голос заложницы, голос той, кто тоже видел ад и искал в нём хоть кого-то живого. — Вы тоже чувствуете этот проклятый вкус медной пыли на языке? — прошептала она, и в её глазах стояла настоящая, неприкрытая боль. — Перед самым… перед самым шипением порталов? Перед тем, как всё начинается? Время остановилось. Шум крови в ушах Гермионы стих. Весь мир сузился до этого узкого прохода, до бледного, искажённого страданием лица перед ней, до книг, которые стали вдруг невыносимо тяжёлыми в её руках. Всё стало на свои места. Странное поведение. Взгляды. Жертвы. Поиск одних и тех же книг. Она чувствовала. Она знала. Она помнила. Гермиона не смогла вымолвить ни слова. Она просто кивнула. Один раз. Коротко. Резко. И этого было достаточно. Что-то невыразимое промелькнуло в глазах Беллатрисы — облегчение, столь огромное, что оно граничило с новым видом агонии, и тут же — вспышка ярости, старой, знакомой, направленной теперь не на Гермиону, а на саму ситуацию, на петлю, на несправедливость всего сущего. — Чёрт возьми, — тихо выругалась Беллатриса, отводя взгляд и проводя рукой по лицу. — Чёртов Мэрлин. Я надеялась… я боялась, что это только я. Что я схожу с ума. — Я тоже, но спешу вас обрад… огорчить Вы не сошли с ума, профессор, — наконец выдавила из себя Гермиона. Её собственный голос звучал хрипло. — Это реально. Мы застряли. — «Мы», — повторила Беллатриса это слово, и оно прозвучало горько и странно на её языке. Она снова посмотрела на Гермиону, и теперь её взгляд был оценивающим, аналитическим, но уже без стены между ними. — Сколько? — Я… я перестала считать. Много. Вы? Беллатриса коротко, беззвучно рассмеялась, в этом смехе не было ничего весёлого. — Достаточно, чтобы начать ненавидеть бархат этого платья. Достаточно, чтобы понять, что «Когти» действуют по шаблону, но этот шаблон… пластичен. Он реагирует на нас. — Она помолчала. — Ты пыталась их остановить. По-разному. Я видела. «Ты». Не «Грейнджер». Не «мисс Грейнджер». — Это не работает, — просто сказала Гермиона. — Всё, что я делаю… всё приводит к тому же. Или к худшему. — Потому что мы боремся со следствием, а не с причиной, — Беллатриса протянула руку и взяла верхнюю книгу, «Эфирную природу повтора». Её пальцы, длинные и изящные, сжимали переплёт. — Я читала отрывки. Петля такого рода… она не возникает на пустом месте. Её что-то запускает. Мощный, спонтанный магический резонанс, завязанный на… на сознании. На сильной эмоции. Он застревает, как заевшая пластинка. Она подняла глаза на Гермиону. — Это началось на уроке. На нашем уроке. Когда наши заклинания столкнулись. Ты чувствовала это? Этот… разрыв? — Медный привкус, — кивнула Гермиона. — И видения. На мгновение. — Именно, — в голосе Беллатрисы прозвучало мрачное удовлетворение учёного, нашедшего подтверждение гипотезы. — Это был не просто сбой. Это был спусковой крючок. Наши магии… они несовместимы. Хаотичная, интуитивная сила и твоя выстроенная, логичная. В момент стресса они не столкнулись. Они сплелись и… завязались узлом. Вокруг этого дня. Вокруг его худшего момента. Она говорила быстро, уверенно, выкладывая теорию, которую, видимо, вынашивала в одиночестве несколько циклов. — Чтобы разорвать петлю, нужно не просто пережить день. Нужно распутать этот узел. Сознательно. В библиотеке было тихо. Пыль кружилась в луче света из высокого окна. Гермиона смотрела на эту женщину — не на страшного профессора, не на объект тайного восхищения, а на союзника. Самого умного, самого опасного и, возможно, единственного человека во всём мире, который понимал её в этот миг до самого дна. — Что нам делать? — спросила она просто. Беллатриса отложила книгу, её лицо вновь стало сосредоточенным, решительным. В нём появилась та самая ярость, но теперь направленная в конструктивное русло. — Сначала — выжить. Сегодняшний цикл, кажется, уже обречён. Но следующий… В следующем цикле мы встречаемся. После урока. Где-нибудь, где нас не найдут. Мы сопоставляем наблюдения. Мы строим карту их действий и магических аномалий. Мы ищем точное место и способ того самого резонанса. — Она посмотрела на Гермиону. — Ты запоминаешь всё, что видишь? — Да, — ответила Гермиона без тени сомнения. — Я тоже. Значит, будем работать. Снаружи, из глубины замка, донёсся первый приглушённый взрыв. Затем крик. «Когти» начали своё дело. Время их короткого перемирия истекало. Беллатриса вздрогнула, будто её ударили током. Старая, знакомая тень боли и ярости пробежала по её лицу. — Они уже здесь, — констатировала она. — Этот цикл… мы его теряем. Но в следующем… Она не договорила. Из-за стеллажа напротив донеслись тяжёлые шаги и скрипучий голос: «…проверить отдел. Возможно, здесь…» Беллатриса встретилась взглядом с Гермионой. В этом взгляде было нечто новое — не отчаяние, а договорённость. Согласие. — До следующего раза, Грейнджер, — тихо сказала она. — Не умирай глупо. — Вы тоже, профессор. Их последним совместным действием в этом цикле стало немое решение. Беллатриса резким движением руки создала иллюзию пыльного вихря у дальнего стеллажа, отвлекая внимание. Гермиона, прижав книги к груди, метнулась в противоположную сторону, к чёрному ходу, который вел в подсобку. Она не оглядывалась. Она знала, что Беллатриса сделает то же самое — растворится в тени, будет сражаться, возможно, умрёт, пытаясь выгадать лишнюю секунду для будущего цикла. Но теперь это была не бессмысленная смерть. Это был тактический шаг. Выбежав в коридор, уже наполнявшийся дымом и криками, Гермиона наткнулась на масковика. Он поднял палочку. Но на этот раз, в момент перед зелёным светом, в её душе не было страха. Была лишь холодная, ясная мысль: «В следующий раз. В следующий раз у нас будет план». Смерть пришла быстро. Но на сей раз она не была концом. Она была лишь паузой. Переходом к новому началу, в котором она будет не одна. Абсолютная, всепоглощающая чернота наступила с обещанием на устах.