Ворон

Раньше зверо-люди действительно существовали. Это не сказки и не мифы. По научным данным их называли зооморфами, а в народе – Двуликими. Они могли превращаться в животных и птиц. Полностью. В один момент человек - в следующий зверь. Таких людей было очень мало, примерно двенадцать на весь мир. Люди знали об их существовании и боялись их. Зооморфов создали с помощью науки. Они не появились естественно – их сделали. Эксперименты, ошибки, сломанные жизни и насилие. Из-за этого многие из них были агрессивны. Иногда они сами не понимали, что с ними происходит, не могли контролировать инстинкты. Это пугало людей ещё сильнее. В итоге страх победил. Люди решили, что зооморфы – слишком опасны. Их начали уничтожать. Одного за другим. Со временем все решили, что Двуликие исчезли полностью. История на этом закончилась. Но это было неправдой. Никто не знал, что зооморфы успели оставить потомков. Я – один из них. Меня зовут Александр Тёмный. Моё животное – ворон. Нас, Двуликих, в наше время осталось ещё меньше, чем раньше. Мы умеем скрываться. Иногда так хорошо, что даже самые близкие люди ничего не замечают. Даже семья. Наверное, именно это и страшнее всего – жить рядом с теми, кого любишь, и всё время молчать. Мой звериный ген начал проявляться, когда мне было двенадцать. Я хорошо это помню. Тогда я ещё не знал, кто я такой, но уже чувствовал, что со мной происходит что-то неправильное. Приступы, странные ощущения в теле, резкие вспышки злости, бессонные ночи. Мне казалось, что я схожу с ума. Было страшно. По-настоящему страшно. Осознание пришло не сразу. Понять, что ты зооморф, оказалось куда тяжелее, чем я думал. Это было не открытие – это был удар. Часть меня словно стала чужой. И даже сейчас, спустя годы, я не могу принять её полностью. Иногда мне кажется, что если я позволю себе это, то потеряю себя окончательно. Родителям я так ничего и не рассказал. Прошло уже четыре года, а слова до сих пор застревают в горле. Я смотрю им в глаза, улыбаюсь, делаю вид, что со мной всё нормально. И каждый раз чувствую себя лжецом. Но сильнее всего меня пугает другое. В нашей семье этот ген может передаться дальше. Моим младшим брату и сестре – близняшкам Кире и Кириллу. Сейчас я сижу у себя в комнате. Снизу доносится смех близняшек, тёплый, звонкий, и спокойные голоса родителей. Мамин мягкий смех, уверенный голос отца. Обычный семейный вечер. Такой, каким он и должен быть. Я же не могу выйти к ним. Внутри снова накатывают резкие вспышки гнева. Они приходят без предупреждения, будто что-то щёлкает внутри, и мир становится слишком громким, слишком тесным. Я боюсь, что если спущусь вниз, скажу что-нибудь лишнее или просто не сдержусь. А этого я допустить не могу. В нашей семье, по крайней мере насколько я знаю, родители обычные люди. Мама. Отец. Их родители тоже были людьми. Никаких странных историй, никаких тайн. Поэтому я до сих пор не понимаю, по какой линии мне достался этот ген. Иногда мне кажется, что он просто появился во мне сам по себе. Как ошибка. Как сбой. Я перевожу взгляд на окно рядом с кроватью. Ночь уже почти вступила в свои права. В темноте есть один плюс моего проклятия. Я – ворон. И я могу летать. Полёты всегда помогают. Когда воздух холодный и чистый, когда под крыльями город становится маленьким и далёким, мысли наконец замолкают. Особенно после тяжёлого дня в школе, когда кажется, что ты чужой среди своих. Я встаю с кровати, подхожу к окну и тихо открываю его. Холодный воздух касается кожи. Я делаю вдох и уже собираюсь превратиться, когда внезапно слышу стук в дверь. Я замираю. Сердце резко сжимается, внутри поднимается тревога. Я смотрю на дверь несколько секунд, словно надеясь, что стук был мне просто послышался. – Входите, – говорю я как можно спокойнее, хотя голос даётся с трудом. Дверь открывается, и в комнату заходит мама. – Ты почему тут один сидишь, Саша? – спрашивает она. Я как можно равнодушнее пожимаю плечами, стараясь не выдать себя. Не показать, как внутри всё сжато в тугой узел. – Пойдём, давно мы не сидели вместе, всей семьёй, – с улыбкой говорит мама. – Ага, – так же равнодушно отвечаю я. Мне приходится согласиться. Даже несмотря на то, что вспышки гнева всё ещё не отпускают. Они будто сидят где-то под кожей, ждут малейшего повода. Я делаю несколько медленных вдохов, пытаясь держать себя в руках. Мы с мамой выходим из комнаты и спускаемся вниз, в гостиную. Там тепло и светло. Отец сидит на полу вместе с близняшками, перед ними разложена настольная игра. Кости, карточки, фишки – всё это выглядит слишком обычным. – О! Алекс! Вышел наконец! – радостно восклицает Кира, старшая из близняшек, заметив меня. – Одиночество наскучило? – хихикая, добавляет Кирилл. Я ничего не отвечаю. Просто подхожу ближе и опускаюсь рядом с ними на ковёр. Чувствую тепло отцовского плеча, слышу дыхание близняшек. Всё это должно успокаивать. И, наверное, оно успокаивает. Но не до конца. – Кто кого выигрывает? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Кира, – отвечает отец мягко и с улыбкой, – выигрывает меня и Кирилла. Кира довольно усмехается, а Кирилл демонстративно вздыхает, но смеётся. Затем мой взгляд снова возвращается к маме. Она сидит на диване, удобно устроившись, и держит в руках книгу о Двуликих. Обложка бросается в глаза, и мне приходится отвести взгляд, будто она может выдать меня. – Ты читаешь про зооморфов? – спрашиваю я, стараясь говорить как можно спокойнее. Это немного удивляет меня, хотя я понимаю, что такие книги сейчас читают многие. Для большинства людей Двуликие – всего лишь страшная история, почти сказка, выдумка сумасшедших учёных. – Да, недавно купила эту книгу. Очень интересная, между прочим, – отвечает мама, улыбаясь. Я встаю с пола и подхожу ближе. Сердце бьётся чуть быстрее, чем должно. Мне кажется, что каждый мой шаг слишком заметен. – А про что она? – спрашиваю я. Мама слегка наклоняет голову, будто задумываясь. – Про то, как появились Двуликие, про их гнев… и ещё много всего, – мягко отвечает она. – Как думаешь, что было бы, если бы в нашей семье появились зооморфы? – спрашиваю я, глядя маме прямо в глаза. Она не отвечает сразу. Я вижу, как её лицо становится серьёзным. Мама явно обдумывает мой вопрос, подбирает слова, стараясь сказать что-то помягче. Она даже не подозревает, насколько важен для меня её ответ. Но в этот момент тишину нарушает голос Киры. – Ты веришь в зооморфов? – спрашивает она с любопытством, глядя на меня. – А ты не веришь? – спрашиваю я у Киры, пока мама еще обдумывает мой вопрос. Мой голос звучит чуть настойчивее, чем я планировал. – Это сказки для детей, – отвечает Кирилл за сестру, с этакой мальчишеской уверенностью, – Скорее, страшилки на ночь. Я тихо фыркаю в ответ, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. «Страшилки», как же. – Если бы в нашей семье был бы зооморф, это было бы немного… необычно, – задумчиво произносит мама, мягко улыбаясь мне. В ее глазах мелькает что-то неуловимое, – Но я бы все равно любила своего ребенка, независимо от того, кто он есть. Улыбка кажется натянутой, слова – какими-то заранее заготовленными. Почему-то мне кажется, что она врет. Или, возможно, я просто себя накручиваю, ищу подвох там, где его нет. Сердце начинает биться быстрее, в голове роятся тревожные мысли. Ее ответ не звучит искренне, словно она пытается скрыть что-то или успокоить меня, не вдаваясь в подробности. Я всматриваюсь в ее лицо, пытаясь прочитать правду между строк, но вижу только привычную, любящую маску. И это пугает еще больше. – Ясно… – шепчу я, отводя взгляд в сторону, словно от невидимого удара. В груди разливается тягучая, неприятная волна, словно кто-то сжал сердце в кулаке. Я и сам не знал, чего ждал, задавая этот вопрос, но услышанный ответ опалил душу ледяным ветром. Отец криво усмехается, стараясь скрыть неловкость за напускной беспечностью. – Саш, брось ты эти сказки, – говорит он ровно, почти ласково, но я слышу в его голосе нотки раздражения. – Всякой ерунды сейчас понавыдумывают. – Да я просто спросил, – бормочу в ответ, пытаясь казаться равнодушным, но голос предательски дрожит. Мама, как всегда, чувствует мое состояние лучше других. Она тянется ко мне и мягко взъерошивает волосы, как делала всегда, когда хотела утешить, подбодрить. От её прикосновения становится теплее, но в то же время острее чувствуется глубина моей тоски. – Как учёба? – спрашивает она с тревогой в голосе. – Нормально. Как обычно, – отвечаю я рассеянно, стараясь не смотреть ей в глаза. – В школе никто не обижает? – вступает отец, и этот вопрос попадает в самую точку. Я на мгновение сжимаю губы, стараясь сдержать дрожь. Перед глазами мгновенно всплывают чужие лица, залитые неоновым светом коридоры, эхо злых голосов. Смех, полный издевки. Толчки в спину. Ядовитый шепот, преследующий меня по пятам. – Нет. Никто, – говорю я, стараясь придать голосу уверенность. – Да и если бы кто-то посмел, я бы за себя постоял, отец. Не беспокойся. Слова звучат самоуверенно, даже вызывающе. Но это самая наглая ложь за весь этот вечер. Потому что обидчик есть. Даже не один, а целая стая – трое, как гиены, выслеживающие добычу. И вожак у них – мой одноклассник, Дмитрий Третьяков. Жестокий. Расчётливый. Он умеет ранить не только кулаками, но и словами, оставляя шрамы, которые не видно снаружи. Он никогда не нападает в открытую. Всегда выбирает момент, когда рядом никого нет. Или когда все предпочитают отворачиваться, делая вид, что ничего не замечают. – Это хорошо, сынок. Но если что, ты ведь знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне? – говорит отец, и взгляд его проникает прямо в душу. В голосе его – густая, обволакивающая искренность, от которой в груди болезненно сжимается комок. Словно невидимая рука сжала сердце. – Конечно, пап, – отвечаю я, стараясь вложить в эти слова хоть каплю уверенности. Натягиваю на лицо улыбку – почти настоящую, вымученную. Близняшки смотрят на меня. Слишком пристально. В их глазах – не озорной блеск, а какое-то всепонимающее сочувствие, приправленное легким сомнением. Они единственные, кто знает про Димку и его компанию, про ту темную сторону, которую я так тщательно скрываю. Знают, но молчат. Не лезут с расспросами, не доносят родителям. И за это я им бесконечно благодарен. Иногда молчание – самая ценная поддержка, настоящий щит, оберегающий от разрушения. Проходит несколько томительных секунд, и напряжение словно рассеивается, словно его и не было. – Пап, давай еще один раунд? – предлагает Кира, и в голосе ее снова звучит беззаботное веселье. – И в этот раз я точно выиграю! – с азартом восклицает Кирилл, по-детски задорно вскидывая руки. – Не дождешься! – самоуверенно парирует Кира, бросая на брата победный взгляд. Кирилл фыркает, отец тепло смеется, мама откладывает книгу, и комната вновь наполняется привычным шумом и теплом, словно ничего тяжелого, гнетущего здесь и не происходило. А я сижу рядом и думаю о том, как обманчива жизнь. Как внешняя картинка благополучия может скрывать целую бездну. Снаружи – обычная, счастливая семья. А внутри меня – клубок тайн, липкий страх и зверь, который рвется наружу, но которого никто из них не должен увидеть. Ни при каких обстоятельствах. И я сделаю все, абсолютно все, чтобы это осталось именно так. Чтобы они продолжали видеть лишь счастливую маску, а не ту тьму, что поселилась внутри.