Ворон

Школа гудела, как растревоженный улей. Какофония голосов, торопливый стук каблуков по холодной плитке, скрип старых дверей и едва слышный шепот жалоб в темных углах создавали привычный, но оттого не менее давящий фон. Обрывки разговоров – ученики, словно стайки воробьев, чирикали о домашке и свежих сплетнях, учителя с напускной важностью вылавливали нарушителей порядка, словно ястребы, рыщущие в поисках добычи. Я же брел в одиночестве, словно за невидимой стеной, отгородившей меня от этого бурлящего мира. Даже Кира и Кирилл, обычно не отходившие от меня ни на шаг, растворились в толпе, оставив меня в этом кажущемся пустым коридоре один на один со своими мыслями. В раздевалке, сбросив куртку на обшарпанную скамью, я направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Каждый шаг отдавался гулким эхом в голове, будто я – актер на пустой сцене, играющий спектакль, которого никто не увидит. Пальцы уже коснулись холодных перил, когда я услышал его голос – мелодичный, звенящий, словно хрустальный колокольчик, и вместе с тем обманчиво бархатистый, как дорогое вино. Димка. Дмитрий Третьяков. Сердце сделало отчаянный кульбит, подкатив к горлу, а дыхание предательски сбилось, несмотря на все мои усилия сохранить видимость спокойствия. Этот голос… он одновременно разъедал, как кислота, и завораживал, как пение сирены. И пусть Дима был законченным мерзавцем, садистом, упивающимся чужой болью, от одного я не мог откреститься никак – его голос был чертовски красив. Как и внешность… Обманчиво красив. Платиновый блондин с безупречной укладкой, зелёные глаза, смотрящие словно насквозь, бледная, почти прозрачная кожа, атлетическое телосложение и этот надменный рост, который делал его выше меня. Во мне поднималась мутная волна раздражения и… чего-то еще. Чего-то темного, смутного, чего я боялся признать даже самому себе. Он шел по коридору с этой своей фирменной, хищной грацией, словно хозяин жизни, уверенный в своей неотразимости. Казалось, весь мир вращался вокруг него, жадно ловя каждый его взгляд, каждое движение. А я… Я всего лишь тень на его пути, которую он удостаивал внимания только тогда, когда ему этого хотелось. Когда ему было скучно. Я тихо выдыхаю, стараясь сделать это незаметно, и почти молюсь, чтобы не попасться ему на глаза. Шаг за шагом поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как ноги становятся ватными. Каждая ступень даётся тяжело, будто я иду не вверх, а сквозь вязкую воду. Поднявшись на второй этаж, я быстро иду к 205 кабинету – кабинету биологии и одновременно нашему классному кабинету. Сердце всё ещё колотится где-то в горле, дыхание неровное, но я стараюсь выглядеть обычным учеником, таким же, как все. Дверь закрыта. Значит, учителя ещё нет в школе. Или, по крайней мере, ещё не дошла до класса. В коридоре пустовато, только редкие ученики проходят мимо, переговариваясь и смеясь. Их смех кажется чужим и далёким, словно из другого мира. Я опускаюсь на ледяную скамейку у стены и медленно, дрожащими пальцами, извлекаю из рюкзака учебник биологии. Страницы шуршат предательски громко, выдавая мое волнение. Пытаюсь сосредоточиться на тексте, но буквы расплываются, и вместо них в разуме всплывает цепкий, зелёный взгляд Димки и его бархатный смех, словно укол под кожу. И внезапно, словно кто-то резко зажег спичку, внутри что-то вспыхивает. Гнев обрушивается внезапно, обжигающей лавиной, как будто меня изнутри подпалили. Сердце грохочет в ушах, как барабан, в висках пульсирует. Челюсти непроизвольно сжимаются до боли в зубах. Хочется разнести все вокруг. Хочется выть. Хочется… причинить боль. Кому угодно. Я с силой зажмуриваюсь, судорожно вцепляясь пальцами в холодный край скамейки. – Успокойся. Успокойся… чёртов Двуликий,– твержу про себя, словно древнее заклинание, стремясь загнать клокочущую ярость обратно в темные углы души, где она обычно спит. Делаю медленный вдох. Еще один. Обжигающий воздух режет легкие, но постепенно становится чуть легче. И именно в этот момент мое хрупкое равновесие окончательно рушится. – О! Смотрите! Пидр уже тут! – раздаётся резкий, насмешливый голос совсем рядом. Я вздрагиваю всем телом. Это Ваня – один из тех, кто всегда крутится рядом с Димкой. Парень из параллельного класса, громкий, наглый и всегда готовый пнуть того, кто слабее. Его слова режут слух, как нож. Я медленно открываю глаза, чувствуя, как внутри снова поднимается злость, вперемешку со страхом и унижением. Они пришли. А значит, спокойствия сегодня не будет. – Чего надо? – выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти безразлично, хотя внутри всё уже скручивается в тугой, болезненный узел. Сердце долбит так оглушительно, словно пытается прорваться сквозь рёбра, и кажется, они вот-вот услышат этот панический барабанный бой. – Да чё нам, – лениво процедил Егор, криво ухмыляясь, словно пробуя на вкус своё превосходство. – Щас просто жопу твою разукрасим, петушок. Слово врезалось в меня, как удар под дых. Подлый, грязный, обжигающий стыдом. Девятиклассник, самый младший из этой компашки, но такой наглый и самоуверенный. В глазах – злобный огонёк, будто я для него – мишень в тире. Я невольно закусываю губу до крови, чувствуя солёный привкус металла. Пальцы дрожат, выдавая меня с головой, и я стискиваю их в кулаки до побелевших костяшек, пытаясь загнать страх обратно, не дать ему вырваться наружу криком, слезами, мольбой. Ваня и Егор – два хищника, почуявших добычу – делают шаг ближе. Ещё один. Пространства почти не остаётся. Воздух густеет, давит на грудь свинцовой плитой, отнимая возможность дышать. И я не знаю, что делать. Совсем. В голове вспыхивает отчаянная, почти безумная мысль: если бы сейчас просто принять вороний облик. Расправить чёрные крылья. Взмыть под потолок этого проклятого коридора и исчезнуть, раствориться в тенях, подальше от их насмешек, от их грязных рук, от их ненавидящих взглядов. Подальше от этого липкого, унизительного страха. Но я человек. Пока ещё человек. Резким, неестественно спокойным движением я встаю со скамейки, аккуратно, почти механически кладу учебник биологии обратно на рюкзак. Этот жест кажется отчаянно нормальным на фоне бушующей внутри бури. – Идите на хрен, – говорю я холодно, стараясь, чтобы голос не сорвался. Провалиться мне на месте, если они услышат эту дрожь. – Проваливайте в свои классы и оставьте меня в покое. На долю секунды повисает тишина. А потом Ваня скалится, наклоняется ко мне вплотную, так что я чувствую его гнилое дыхание. – Чё, рамсы попутал, пидор? – рычит он, и в его голосе уже не остаётся ни капли притворства, только звериная злоба и желание сломать, растоптать. Ваня замахнулся – рывок всем телом, рука взлетела, словно хищная птица, пальцы побелели, сжавшись в кулак. На лице – маска ярости, исказившая знакомые черты до неузнаваемости. Я замер, вытесненный страхом. Я не мог даже вдохнуть воздух. – А ну! Что это за драки тут устроили?! Голос Нины Ивановны, резкий, как пощёчина, полоснул по коридору, заставив вздрогнуть всем нутром. Звук разбил тишину, словно хрупкое стекло. В конце коридора – она. Высокая, прямая, осанка выдаёт несгибаемый характер. Сумка прижата к боку, словно щит. Над переносицей залегли глубокие складки, брови нахмурены. В её глазах плескалось такое возмущение, такая праведная ярость, что даже у Вани на долю секунды погас запал, и он замер, словно кролик, попавший в свет фар. – Брысь по своим классам! Живо! Ваня злобно цыкнул, словно выпустил яд, и опустил руку. Кулак разжался, мышцы на лице расслабились, но в глазах всё ещё клокотали искры злости. – Тц… пошли, Егор. Димку поищем, – пробурчал он сквозь зубы, полный обиды, его тон выдавал затаённую злость. Они ушли, нарочито задев меня плечом. Удар был несильным, но от него повело, словно от толчка в спину. Еле удержался на ногах, чтобы не потерять равновесие. В грудь наконец-то прорвался воздух, обжигая лёгкие. Но вместо облегчения пришла пустота, всепоглощающая усталость. Казалось, силы покинули меня в одночасье. Нина Ивановна подошла ближе, её взгляд – внимательный, изучающий. В нём мелькнула тень беспокойства, словно она видела меня насквозь. – Опять к тебе пристают? – тихо спросила она, нарушая тишину своим сочувствующим голосом. Я не нашёл слов. Просто кивнул, опустив глаза в пол. Смотреть в её глаза, полные сочувствия, было невыносимо. Зачем я это заслуживаю? Горло сдавило так, что стало трудно дышать. Если попытаюсь говорить – голос сорвётся, и я выдам свою слабость. Учительница тяжело вздохнула, достала связку ключей из сумки. Металл пронзительно звякнул в утренней тишине коридора, звук усилился в пустом помещении. Она повернула ключ в замке, дверь кабинета с тихим скрипом отворилась. Мы вошли внутрь. Прошло несколько томительных минут. Время тянулось неестественно медленно, словно резиновое. И вдруг дверь снова открылась. В класс вошёл Дима. Он шёл, небрежно переплетя пальцы с Екатериной Скворцовой – королевой школы, самой стервозной девчонкой в нашем классе. У неё идеальные, блестящие волосы, холодная, надменная улыбка, и взгляд, полный превосходства. Она скользнула по мне ленивым взглядом, словно по какой-то противной букашке, которую случайно обнаружила на своём пути. Дима же смотрел спокойно. Слишком спокойно. Его взгляд был ровным и пустым, как гладь озера перед бурей. Будто ничего не произошло. Словно это было нормально. Нина Ивановна резко выпрямилась, её плечи напряглись, а в глазах вспыхнул гнев. – Дмитрий, – её голос стал жёстким, он звенел сталью. – Ещё раз твои дружки сунутся к Александру, и я буду вынуждена поставить и тебя, и их на учёт в полиции. В классе повисла напряжённая тишина. Воздух загустел, словно его можно было потрогать руками. Дима усмехнулся уголком губ, не убирая руки Кати. Его пальцы сильнее сжали её ладонь. В его взгляде не было ни тени раскаяния, ни намёка на сожаление. Только холодное обещание, что это – лишь начало. Что он ещё не сказал своего последнего слова. А у меня внутри снова шевельнулась тьма. Ворон под кожей заворочался, расправил крылья, готовясь к новому полёту. Тёмные перья коснулись моего сердца, отравляя его ядом обиды и страха. – А я тут при чём, Нина Ивановна? – Дима тянет слова, нарочито растягивая каждый слог, и самоуверенно ухмыляется, словно происходящее – не более чем забавная сценка в театре абсурда. – Я его вообще пальцем не трогал. Его голос звучит ровно, почти ласково, но эта приторная гладкость обманчива. В ней скрыта ледяная сталь. Я сижу, вжавшись в первую парту, в первом ряду, и сверлю взглядом шершавую столешницу, лишь бы не видеть его лица. Но даже так, кожей чувствую, как он сверлит меня взглядом. Секундное касание – и по позвоночнику пробегает мерзкий, липкий холодок предчувствия. Он уже вынес мне приговор. После уроков они меня отмутузят. Не просто толкнут в спину и обзовут трусом – нет, всё будет по-настоящему скверно. До ноющей боли в синяках, до хруста в рёбрах, до одышки и мушек перед глазами. Я знаю это так же отчётливо, как знаю своё имя, как знаю, что завтра взойдёт солнце. – Я всё сказала, Дима, – голос Нины Ивановны режет воздух, как осколок льда. – Если ты меня услышал – прекрасно. Если нет… Она обрывает фразу на полуслове, но недосказанность давит сильнее прямых угроз. Кажется, вот-вот раздавит. Дима кривится в презрительной усмешке. – Да понял я, понял, чего вы. С нарочитым безразличием он неспешно проходит между рядами и с силой швыряет свой рюкзак на третью парту пятого ряда. Следом прилетает и Катин – словно они не ученики, а короли, прибывшие в зал, полный простолюдинов. Их вещи занимают лучшее место. Катя, с грацией хищницы, усаживается рядом с ним и небрежно закидывает ногу на ногу. И тут она издаёт этот звук. Смех? Скорее, жалкая пародия. Он тихий, но от этого ещё более мерзкий. Пропитанный ядом издёвки и презрения. – Александр сам виноват, что к нему пристают, – тянет она слащавым голоском, полным фальшивой жалости. – Он сам достаёт Диму, Егора и Ваню. Сам нарывается.

***

На протяжении всего урока я чувствую взгляд Димы на себе. Он будто прожигает мне спину, скользит по шее, по затылку, заставляя каждую мышцу быть напряжённой. Даже не оборачиваясь, я знаю – он смотрит. Знаю, что в его глазах сейчас насмешка и обещание боли. Нина Ивановна что‑то объясняет у доски про митоз. Мел скрипит, формулы появляются одна за другой, одноклассники что‑то записывают. Я понимаю, что тема важная. Экзамены не за горами. Мне нужно слушать. Но слова учителя будто тонут в гуле моих мыслей. После школы. Сегодня. Они меня не отпустят. Не в этот раз. В груди вдруг вспыхивает острая, нестерпимая боль – словно раскалённый прут вонзили прямо в сердце, проворачивая там. Резкий судорожный вдох, пальцы вцепились в ручку, костяшки побелели – ещё немного, и она хрустнет, словно сухая ветка. Сердце колотится бешено, оглушая собственным ритмом. Крылья. Они снова рвутся наружу – жадные, голодные. Я чувствую, как под кожей что-то движется, ворочается, ломая привычные очертания тела, как зверь в клетке, жаждущий вырваться на свободу. Почти в бреду, поднимаю руку. – Можно выйти? – Голос сорвался, хриплый, чужой – будто не мой вовсе. Нина Ивановна оборачивается, взгляд пронзительный, долгий – словно пытается вычитать в моем лице все мои тайны. – Выйди, – коротко бросает она. Я вскакиваю, словно меня ударило током, стул отъезжает назад с визгливым скрежетом. Мелькают любопытные взгляды, но мне плевать. Я почти бегу из кабинета, сдерживая себя, чтобы не сорваться на безумный спринт. Коридор кажется бесконечным, вытянутым, как кишка. Срываюсь вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени, дыхание сбивается, превращаясь в хрип. В груди полыхает, адское пламя жжёт всё сильнее с каждой секундой. Левое крыло школы. Туалет. Рывком распахиваю дверь и буквально влетаю внутрь. Пусто – слава Богу. Только эхо шагов и тошнотворный запах хлорки. Забегаю в крайнюю кабинку, захлопываю дверь, дрожащими руками запираю задвижку. И больше не могу. Не могу сдерживать эту ярость, эту боль. Тело выгибает в неестественной, мучительной дуге. Боль вспарывает меня изнутри – кости ломаются, трещат, срастаясь заново, кожа горит огнём, мышцы рвутся, словно старые нитки. Хочется кричать, выть от боли, но я кусаю губы до крови, сглатывая крик, лишь бы не выдать себя. Это всегда больно. Всегда страшно. И я всё ещё не умею это контролировать. Проклятье. Чёрные перья, мокрые от крови, прорываются сквозь кожу, руки вытягиваются, деформируются, превращаясь… в крылья – огромные, тяжёлые, живые. Мир сужается, словно меня заточили в тесную клетку, становится ниже, уже. Я опускаю голову и смотрю на себя. Чёрные, как сама ночь, крылья. Острые, хищные когти. Ворон. Птица смерти. Птица беды. Та, от которой люди шарахаются, отворачиваются с суеверным ужасом. Почему именно он? Почему моя душа выбрала именно эту проклятую форму? Мне кажется, мне бы больше подошла овечка. Тёплая, белая, безобидная. Та, которую защищают, а не боятся. Та, которую любят. Та, которую не изгоняют. А вместо этого во мне живёт тьма с крыльями. И иногда мне кажется, что вовсе не я её контролирую. А она – меня. Кровь, словно убегающий ручей, торопливо сворачивалась и исчезала, оставляя после себя лишь слабое воспоминание. Пол под ногами снова невинно чист, храня молчание о только что пережитом. Лишь рваное дыхание, судорожно вырывающееся из груди, и мелкая дрожь, пронизывающая всё тело, предательски напоминали о терзающей боли. Одежда, сброшенная в спешке, валялась на полу и небрежно брошенная на крышке унитаза – скомканная, остывшая, словно от неё отказались. От неё отказался я. В следующее мгновение тело вновь пронзило, но уже не взрывом, а скорее тягучей, изматывающей волной. Как будто кто-то безжалостно сжимал в кулаке каждую косточку. Крылья угасали, как ненужное видение, болезненно втягиваясь обратно. Кости, словно повинуясь невидимому дирижёру, возвращались на свои места, причиняя тупую боль. Кожа натягивалась, сковывая движения, и вновь становилась моей – человеческой. Я снова я. Вернее, то, что от меня осталось. Больно. До рези в глазах. Но… терпимо. Пока терпимо. Дрожащие пальцы неуклюже цеплялись за ткань, натягивая одежду на ощетинившееся тело. Руки никак не хотели слушаться, путаясь в рукавах, а непослушная молния упрямо отказывалась застегиваться. Сердце колотилось в груди, словно испуганная птица, готовая вырваться на свободу. Опаздывать нельзя. Нельзя давать им повод. Выскочив из туалета, я почти бегом преодолел коридор и взлетел по лестнице на второй этаж. Когда открыл дверь кабинета, меня накрыла плотная, густая волна шума. И тут же – смех. Громкий, развязный, издевательский. Димкин. – Ну что, герой, обделался? – тянул он с притворным сочувствием, смакуя каждое слово, стараясь, чтобы его услышали все. Сдавленные хихиканья заполнили пространство. Затем – раскаты хохота, бьющие по перепонкам. – Видели, как он вылетел? Прямо как девчонка! – Наверное, в слезы ударился! – Или в обморок хлопнулся, наш нежный! Смех катился по классу, словно зловонная волна, ударяя в уши, в грудь, в самое сердце, выбивая из него остатки воздуха. Я бросил взгляд на учительский стол. Нины Ивановны нет. Конечно. Всегда так. Когда она рядом – они тише. Когда её нет – они не стесняясь рвут на части, выклевывая душу. Я молча пошел к своей парте, чувствуя, как предательски горят щеки. Опустился на стул, стараясь не смотреть ни на кого, и впился пальцами в край парты так сильно, что костяшки побелели, словно первый снег. Не слышать. Не реагировать. Пережить. Просто пережить. – Сашенька, ты чего такой бледненький? – протянула Катя елейным голосом. – Может, скорую вызвать? Вдруг у тебя аллергия на нормальных людей? Класс снова взорвался хохотом, более громким и злым, чем прежде. Дима лениво откинулся на спинку стула и цинично добавил: – Да не, он просто слабак. У таких всегда живот крутит от страха. Правда, воронок? Это прозвище резануло сильнее, чем любые удары, чем любая боль. Я стиснул зубы до боли в челюстях, стараясь не выдать ни единой эмоции. Урок тянулся мучительно медленно. Каждая минута казалась вечностью. Наконец, долгожданный звонок. Мы вышли в коридор и поплелись на третий этаж – в 303 кабинет, кабинет математики и физики. Лестница была шумной, тесной, пропитанной запахом пыли и сырых курток, въедавшимся в нос. Каждый звук здесь отдавался гулким эхом. Я старался идти быстрее, держась как можно ближе к стене, инстинктивно ища защиты. Дима отпустил Катю и внезапно сделал шаг в мою сторону. И резко толкнул в спину. Я споткнулся, едва удержавшись на ногах, сердце болезненно ухнуло куда-то в пятки, словно сорвалось с цепи. Кто-то ойкнул. Кто-то захихикал. Дима наклонился ближе, так, что я почувствовал противный запах его дешевого одеколона. – Осторожнее, птичка, – прошептал он с ядовитой улыбкой. – А то крылышки сломаешь. Хотя… у тебя и так ничего стоящего нет. Он выпрямился, словно ничего не произошло, и ушел, небрежно махнув рукой своим дружкам. А я остался стоять на лестнице, судорожно сжимая кулаки, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомый, обжигающий жар. Гнев. Боль. И зверь, который отчаянно рвется наружу, в клочья разрывая оковы. И чем громче и злее они смеются… Тем сложнее его удерживать. Тем сложнее оставаться человеком.