Ворон

Алгебра. Учитель, как всегда, раздал нам самостоятельную. Листы зашуршали, словно осенняя листва под ногами, предвещая неминуемую бурю. – Опять эта хрень… – простонал кто-то, то ли с тоской, то ли с обречённостью. – Заткнись, нытик, – прошипел Димка, ухмыляясь. Он восседал на своём троне – третий ряд, пятая парта, – фамильярно обнимая Катю за талию, словно заявляя о своей вседозволенности. Она, довольная, прильнула к нему, метнув в мою сторону быстрый, колючий взгляд, полный презрения. Я опустил взгляд на задание. Буквы и цифры в глазах плясали, но я заставил себя вцепиться в них, как утопающий за соломинку, и начал дрожащей рукой выводить уравнения. Учитель испарился из класса, оставив нас на растерзание самим себе. И тут голос Димы, громкий, как удар хлыста, разорвал тишину: – Эй, ботан, а ну-ка реши за меня третий вариант! По классу прокатилась волна гыгыканья и хихиканья. Я сжал в руке ручку до побелевших костяшек. – Нет… – прошептал я, почти беззвучно. – Чего вякнул, чмошник? – рявкнул он, перебивая мерное тиканье часов. Сердце бешено заколотилось в груди. – Я сказал нет. Мне своё нужно решать, – ответил я, стараясь придать голосу уверенность, которой у меня не было. – Ну вот, смотрите, опять этот задрот выёбывается, – завизжала Катька, прикрывая рот ладошкой, словно ей рассказали непристойный анекдот. Дима вскочил. Стул взвизгнул по линолеуму, словно загнанный зверь, и этот звук отозвался ледяным ужасом у меня внутри. Шаги приближались – тяжёлые, хищные. Я почувствовал, как страх, как ледяная волна, окатывает меня с головы до ног. – Чё сказал, бля? – прорычал он и в следующее мгновение схватил меня за грудки. Ткань формы предательски впилась в шею, лишая воздуха. Я смотрел в его глаза – зелёные, как у дикого зверя, яркие от злости и какого-то садистского предвкушения. Он наслаждался моей беспомощностью. – Пизды получить хочешь, Тёмный? – прошипел он, дыша мне в лицо. – Ты у меня сегодня за всё ответишь, пидор. И за моих корешей тоже. – Отпусти меня, – шепчу я, стараясь удержать голос от предательского дрожания. Кажется, сердце сейчас выпрыгнет из груди, оглушая своим стуком весь класс. – Тебя отпустить, пидорa ебaного? – ухмыляется Димка, наклоняясь так близко, что я чувствую запах его дешевого одеколона и табака. – Слышали, ребят? Наш Тёмный даже втащить не может! Ботаник хренов! Класс взрывается хохотом. Кто-то давится смешком, кто-то ржет в голос, наслаждаясь моей беспомощностью. Каждый звук – как удар под дых, каждый смешок – бритвой по сердцу. Димкина хватка на воротнике становится железной. Ткань душит, пальцы впиваются в горло, перекрывая кислород. – Щас я тебя отпущу, педик, – шипит он прямо в ухо, обжигая горячим дыханием. – Если ты мне эту ёбaную контрольную сейчас решишь. И чтоб там, сука, пятерка была! Понял, чмо? В его глазах – ледяное торжество. Он уверен в своей победе. Он знает, что я сломаюсь. Я сглатываю, и ком в горле царапает его изнутри. В груди растекается липкий страх, смешанный с отвращением к себе. – Хорошо… я решу, – еле слышно выдавливаю я. Димка отталкивает меня так резко, что я теряю равновесие. – Вот так бы сразу, Тёмный, – бросает он, похохатывая, и возвращается на своё место, как будто ничего и не было. Будто не унижал, не ломал, не душил. Класс снова гогочет, а я медленно провожу рукой по шее. Кожа горит огнем, на ней словно выжгли клеймо. Пальцы дрожат, как осиновые листья на ветру. Кто-то сзади молча сует мне его листок. Чужое задание. Чужая ноша. Я смотрю на цифры, а они расплываются перед глазами, как в тумане. Слезы подступают к горлу, но я сжимаю зубы до боли и заставляю себя писать. Быстро. Четко. Без единой помарки. Потому что знаю – права на ошибку у меня нет. Каждая строчка дается с кровью, с ненавистью, с ощущением, что меня используют как грязную тряпку. Проходит бесконечных двадцать минут. В этот момент в класс возвращается учитель. Мой решенный листок уже плывет по рядам обратно к Димке, словно трофей, добытый в бою. Я хватаюсь за свой вариант. Но времени почти не осталось. Рука дрожит, мысли скачут, как бешеные зайцы. Из десяти примеров я успеваю решить только три… от силы четыре. И меня пронзает ледяное осознание – мне снова поставят двойку. А Димка получит пятерку. За мою работу. Внутри все обрывается и падает в ледяную бездну. Бессилие, гнев и отвращение смешиваются в тошнотворный коктейль. Несправедливость жжет сильнее, чем его пальцы на горле. Дальше мы идём в 303 кабинет – кабинет обществознания и истории. Если честно, место то ещё. Тут всегда холодно, будто стены впитали в себя зиму. Из сломанных окон тянет сыростью и сквозняком, так что даже в куртке иногда знобит. Стёкла местами треснутые, рамы перекошенные, и кажется, что если подуть чуть сильнее – всё это просто рассыплется. Парты и стулья выглядят так, словно пережили несколько войн. На некоторых ножки подложены книгами или кирпичами, чтобы не шатались. Поверхности исцарапаны, исписаны чужими именами, признаниями, ругательствами. Иногда на подоконниках или прямо на полу можно заметить клопов и блох. Маленькие тёмные точки, от которых становится мерзко внутри. Кто-то вскрикивает, кто-то давит их ботинком, а учителя делают вид, что ничего не происходит. В прошлом году здесь был кабинет английского. Красочные плакаты, флаги, алфавит на стенах. Теперь же всё ободрано, поблекло, словно вместе с предметом ушла и жизнь из этого класса. Но у него есть один огромный плюс. Елена Анатольевна. Она словно не отсюда. Будто случайно попала в это холодное, полуразвалившееся пространство и принесла с собой тепло. Добрая. Смешная. Умная. Она умеет говорить так, что даже самые скучные темы вдруг становятся интересными. Может пошутить, может поддержать, может просто посмотреть так, что становится чуть легче дышать. Она не молодая, но и не старая – где-то посередине, в том возрасте, когда в глазах уже есть мудрость, но ещё остаётся живой огонёк. Иногда я ловлю себя на мысли, что если бы я не был геем, то, возможно, смог бы в неё влюбиться. По-настоящему. Она правда хорошая женщина. Жаль только, что над ней любят пошутить – за мягкость, за доброту, за то, что она слишком человечная для этой школы. А ведь именно такие учителя и запоминаются на всю жизнь. Я всегда радуюсь, когда начинается её урок. Хотя бы на эти сорок пять минут мир становится чуть менее жестоким. Я сажусь за вторую парту первого ряда и автоматически утыкаюсь взглядом в окно. За стеклом – туман. Мерзкий, серый, словно кто-то выкрутил все настройки цвета на ноль. Школьный двор расплывается, превращая учеников в каких-то призрачных теней. Всё какое-то… холодное, что ли. Пустое. Как и у меня внутри. В классе сейчас человека четыре. Тишина такая, что в ушах звенит. Все остальные либо шляются где-то, либо в столовке сидят, ржут, живут свою обычную школьную жизнь. А я – как всегда здесь, словно меня вообще не существует. Димка с Катей ушли к своим дружкам. Даже не сомневаюсь – уже небось что-то придумывают. Решают, где меня подловить, как пнуть побольнее, кто будет держать, а кто угорать. От этой мысли в животе неприятно всё сжимается, комок какой-то. Я отвожу взгляд обратно к окну. Серость. Снова эта серость. Почему у меня вообще всё такое же… тусклое? И вдруг становится просто невыносимо. Хочется хоть немного тепла. Услышать хоть чей-то родной смех, почувствовать, что я хоть кому-то нужен. Что я не один. Близнецы… Хватаюсь за эту мысль, как за спасательный круг. Надо выйти из кабинета, найти их. Пусть хоть на пару минут, лишь бы не думать об этом дерьме. Подрываюсь со своего места, стул противно скрипит по полу, иду к двери. И тут тихий голос так неожиданно: – Саш… лучше не выходи. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Это Аня Наша тихоня-отличница. Сидит, руки аккуратно на тетрадке сложила, и очки нервно поправляет – она всегда так делает, когда волнуется. У неё такие глаза… испуганные какие-то. – А то Димка опять тебя изобьёт… – добавляет почти шепотом. И в голосе нет ни капли насмешки. Только искренняя забота… и страх за меня. – Мне не привыкать, – отвечаю я Ане, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Хотя внутри, словно пойманная птица, бешено бьётся сердце, а в животе скручивается ледяной узел. Маску безразличия я надеваю так же легко, как решаю сложнейшее уравнение – годами отточенный навык самозащиты. Аня в отчаянии качает головой, её глаза полны неподдельной тревоги. – Саш, ты не понимаешь… Они же там только и ждут тебя, – шепчет она, почти умоляюще, нервно комкая в пальцах край своей тетради. Будто молит о том, чтобы я услышал её, понял всю опасность. Я устало выдыхаю, невесело усмехаясь про себя. Как будто я сам не знаю… Как будто это не стало почти ритуалом каждого дня, привычной, но от этого не менее болезненной рутиной. – Прекрасно понимаю, – говорю я, отводя взгляд в пол, туда, где пляшут пылинки в тусклом луче света. – Они всё равно найдут меня после уроков. После – уже не будет хуже, чем сейчас. Слова звучат до жути спокойно, отстранённо, будто я говорю не о собственной участи, а пересказываю сюжет третьесортной драмы. Лишь отражение в грязном линолеуме выдаёт дрожь в моих глазах. Не дожидаясь её ответа, я резко разворачиваюсь и выхожу из класса. В коридоре обжигает холодом. Воздух кажется сырым, пропитанным то ли страхом, то ли безнадежностью. Гул моих шагов, словно эхо одиночества, разносится под высоким потолком. И только сейчас, когда она осталась позади, до меня доходит… Насколько странно, почти немыслимо, что именно Аня так искренне волнуется обо мне. Аня – тихая, неприметная отличница, тень в коридорах школы, с которой практически никто не общается. Ни надменные учителя, ни циничные одноклассники… Она – волнуется. От этой мысли в груди что-то неприятно щемит, будто заржавевшим гвоздём. Слабая надежда, что ли? Я спускаюсь по лестнице на второй этаж, цепляясь за холодные, скользкие перила, словно тонущий за соломинку, и иду к 201 кабинету – кабинету английского языка. Я вхожу в кабинет, стараясь сохранить внешнюю невозмутимость, будто и не трескаюсь на части изнутри. Кира и Кирилл сидят за своей партой, окруженные щебетом друзей, смеются. Этот смех – легкий, беззаботный – режет слух своей… правильностью. Он должен быть таким – детским, нормальным. Но стоит им меня заметить, все меняется. Кира первая вскакивает, Кирилл – следом. Их взгляды слишком пристальные, пронизывающие. Так смотрят только те, кто знают тебя настоящего, без фальшивой маски. – Ты чего такой бледный? – Кира уже рядом, тянется рукой, будто боится, что я рассыплюсь в пыль прямо сейчас. – Опять Димка? – почти хором спрашивает Кирилл, хмуря брови. – Да не бледный я, – отмахиваюсь, пытаясь вымучить улыбку. Получается что-то жалкое. – Просто… поговорить надо. Близнецы обмениваются взглядами. Короткий, молчаливый диалог, который мне никогда не удавалось разгадать до конца. А потом, переглянувшись, они смеются, хватают меня под руки и почти силой вытаскивают в коридор. – Ну, выкладывай, – Кира упирается плечом в стену, скрестив руки на груди. – О чем поговорить? – в унисон спрашивают они, и в этой фразе сквозит привычное дразнящее веселье. Я пожимаю плечами, пытаясь выиграть немного времени. – Да… да ни о чем. – Ага, – Кирилл криво усмехается, прищуриваясь. – Значит, что-то стряслось. Кира перестает улыбаться. Ее взгляд становится другим – внимательным, цепким. И в этот момент я понимаю, что от них не укрыться. Близнецы всегда чувствуют мою боль. Чувствуют даже тогда, когда я молчу. – Ничего не случилось, – бурчу я, комкая слова и отворачиваясь, надеясь спрятать дрожащие губы. Слова выходят хриплыми, словно их душили с самого горла. Даже для меня самого звучат неубедительно. Кира, как всегда, сразу ловит фальшь. Прищуривается, словно сканируя меня взглядом, и делает шаг ближе. – Случилось, – тихо, но уверенно констатирует она. – По глазам же вижу… всё написано. В её голосе ни тени насмешки – только какая-то звенящая тревога. Будто мой страх эхом отдается в ней. Кирилл кивает, понимающе хмурится и становится рядом, загораживая меня широкой спиной от безразличного коридора. – Говори, чего стряслось. Родителям ни слова, зуб даю. Честно-пречестно, – добавляет он, глядя мне прямо в глаза своим самым серьезным взглядом. От этого становится только хуже. Зная, что они рядом, что не бросят. Они всегда так – оберегают, не давят, но и не отпускают, пока не вытащат всю правду наружу. Я медленно выдыхаю, как будто выпускаю из груди тягучее облако страха. Кажется, он оседает где-то в горле, мешая говорить. – От Димы… опять сегодня после школы влетит, – бормочу я еле слышно, словно произношу смертный приговор. Каждый слог будто выцарапывает боль на коже. Кира резко выдыхает, будто я окатил ее ледяной водой. – Опять?.. Её брови сходятся к переносице, губы сжимаются в тонкую, натянутую линию. Лицо становится каким-то острым, решительным. – За что? Ты же вроде ничего не сделал? – быстро спрашивает она, в голосе проскальзывают панические нотки. Я нервно пожимаю плечами, не зная, как объяснить и то, что сам не понимаю. – Ему и повода не надо… – тихо признаюсь. – Да и… нагрубил ему немного. Совсем чуть-чуть. Сказав это вслух, я чувствую, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. Как будто сам подписал себе приговор, назначил дату казни. Кирилл зло фыркает, его обычно доброе лицо искажается гримасой ярости. – Ему бы всю дурь выбить, – сквозь зубы бросает он, челюсть напряжена. – Может, тогда мозги на место встанут, а то совсем уже… Кира бросает на него предостерегающий взгляд, но не спорит. В её глазах тоже клокочет злость. И – я вижу – страх. За меня. – Тише, Кирилл… – шепчу я, торопливо оглядываясь по пустому коридору. Боюсь, что кто-то услышит. Слова почти не слышны. Сердце стучит, как бешеный – кажется, его гул отдается даже в стенах. Кирилл цокает языком, раздраженно сжимая кулаки. – Да плевать, если услышат, – бурчит он, но все же понижает голос. Кира осторожно касается его руки, будто успокаивая. – Но Кирилл прав… – тихо добавляет она, глядя на меня с этой своей всепонимающей болью и тревогой. – Ты не должен это терпеть. Я хочу что-то сказать. Хочу объяснить, что выбора нет. Что иногда проще проглотить обиду, чем потом отмывать кровь с лица. Но не успеваю. Внезапный звонок оглушает, словно выстрел в тишине. Я вздрагиваю всем телом. Коридор взрывается гулом – двери хлопают, шаги, голоса, смех. Школа оживает, как ни в чем не бывало. Будто ничего не происходит. – Поговорим на следующей перемене, – выпаливаю я, уже отступая назад. Голос звучит даже самоувереннее, чем я себя чувствую. Разворачиваюсь и ухожу, ощущая их взгляды на спине – тяжелые, полные беспокойства и… бессилия. Кира и Кирилл замирают на секунду, будто хотят меня догнать, остановить, сказать что-то важное. А потом плетутся в свой класс.

***

После последнего звонка – только домой. Бежать, исчезнуть, раствориться в спасительной тишине собственной комнаты. Руки – ледяные, непослушные – дрожат, когда я дергаю куртку с крючка, ткань трещит под напором спешки. Рюкзак – обуза, давящая на плечи, не позволяющая вздохнуть полной грудью. Коридор – змеиный клубок теней и приглушенных голосов – кажется бесконечным. Каждый шаг – удар сердца в ушах, нарастающий, оглушающий. Выход. Холодный воздух обжигает щеки, словно оплеуха, вырывает из липкого кошмара школы. Первая мысль – вдохнуть, ощутить свободу, но… Улыбка замирает на губах, так и не успев расцвести. Они. У магазина, где обычно собирается вся эта мерзость, – они. Ждали? Конечно, ждали. Кто еще захочет развлечься за мой счет? Дима – прислонился к стене, будто статуя, равнодушная и надменная. В глазах – пустота, хуже ненависти. Ваня и Егор – по бокам, как верные псы. Улыбки – оскал, предвкушение. Запах дешевых сигарет, пота и злобы бьет в нос, вызывая тошноту. Сердце – ледяной комок – проваливается в пропасть. Поздно. Слишком поздно. – О-о-о, кого я вижу, – тянет Ваня, смакуя каждое слово, словно грязную конфету. Голос – хриплый, пропитанный насмешкой и презрением. – Наш пидорок решил пробежку устроить! Плевок под ноги – как выстрел. – Чё, Сашенька, – он надвигается, сокращая дистанцию, – мамке побежал жаловаться? Или уже обделался от страха? Егор – вальяжный, ленивый – откидывает капюшон, обнажая злое, хищное лицо. – Да расслабься, Ванёк, – цедит он, прищурившись. – Сейчас мы эту гордость собьем. А то, смотрю, летать высоко начал. Он отделяется от Димы, плывет ко мне, словно удав к кролику. Нарочитая медлительность – еще страшнее. – Ну иди сюда, пидор , – ухмыляется он. – По роже соскучился? Или по печени? Выбирай, не стесняйся. Ноги – словно вросли в асфальт, скованы невидимыми цепями страха. В груди – сначала ледяная пустота, а потом – взрыв, всепоглощающий жар. Страх – парализующий, животный – смешивается с чем-то другим… Темным. Незнакомым. Опасным. Я чувствую это – кожей, каждой клеткой тела. Под кожей – движение, шевеление, будто кто-то пытается вырваться на свободу из тесной клетки. Пальцы – немеют, покалывают, горят. Ногти – вытягиваются, заостряются, становятся чужими, болезненно чувствительными. Воздух – наполняется запахами, резкими и яркими: сигаретный дым, сырость, чужой страх… и мой собственный, въевшийся в каждую пору. За спиной – жжение, нестерпимое, словно к коже прикладывают раскаленное железо. Кости – ноют, мышцы – сводит судорогой. Под человеческой плотью – шевелятся, рвутся наружу вороньи крылья.