Порог храбрости.

𓆙𓆙𓆙

Bad Moon Rising (Acoustic) — Shawn James

Наступил март. Снег почти сошёл, но земля осталась мокрой, незаживающей — как рана, которую забыли залечить заклинанием. По ночам ещё сыпалась крупка — редкая, невесомая, — но падала не на землю, а в лужи и тут же исчезала, будто её и не было. Раздражало. Дни тянулись не по часам. Они измерялись грязью под ногами: липкой, жёлтой, облетевшей, чмокающей при каждом шаге — как если бы сама земля устала держать форму и расползалась, оставляя следы, которые не стереть. Небо висело низко, серое, тяжёлое, как старая мантия, которую не снимали слишком долго. Свет — тусклый, словно боялся потревожить этот затянувшийся, непроговариваемый кошмар. Ты перестаёшь ждать. Завтра не обещает ничего, кроме повторения. Даже дыхание даётся с трудом — воздух входит в лёгкие неохотно, как посетитель в дом, где больше не рады гостям. Мысли обрываются на середине, теряя не смысл даже, а само намерение длиться. И ты идёшь. Просто идёшь — потому что остановиться ещё хуже. Потому что движение создаёт иллюзию, что ты ещё жив. А эти месяцы делают своё дело: точат изнутри. Медленно. Почти незаметно. Но до конца — до той точки, где уже не важно, март снаружи или внутри. Драко ненавидел март. И февраль. И январь. Проще было перечислить, что он выносил без отвращения — список получился бы коротким и бессмысленным, как инвентаризационная опись пустой комнаты. Семь лет он спешил выбраться отсюда. Спешил стать взрослым — не потому что хотел, а потому что детство под этими равнодушными сводами ощущалось как приговор с отсрочкой. Он гнал время, будто оно было личным врагом, и только лето имело значение: тепло, тишина, никаких уроков, никакого Большого зала с его вечным гулом и необходимостью держать лицо. Война всё перечеркнула — не переносный смысл, а самый прямой: школу он тогда так и не закончил. Стало не до того. А теперь его вернули — досиживать седьмой курс, сдавать экзамены, делать вид, что всё нормально. Как будто можно отмотать плёнку назад и вставить недостающие кадры. И вот тут случилось странное. Последние месяцы действовали иначе, чем он ожидал. Они подкрадывались не грохотом, а тихим осознанием — почти физическим, как холод вдоль позвоночника: ещё немного — и всё исчезнет. Лестницы, которые он проклинал на каждом подъёме. Лица, раздражавшие одним своим существованием. Уроки, от которых хотелось сбежать. Всё это станет прошлым — не абстрактно, а навсегда. И внутри, под рёбрами, зашевелилось нечто неловкое. Почти предательское. Так предатель чувствует приближение правды, которую не хочет знать. Раньше он думал, что ненавидит это место. А теперь ловил себя на том, что вглядывается в детали, прежде не замечаемые: как свет ложится на каменные плиты в галерее, как пахнет пылью в гобеленовом коридоре, как факелы отбрасывают дрожащие тени на стены подземелий. Март перестал быть серым и злобным. В его ветре слышалось тихое эхо шагов — не чужих, а своих собственных, многолетних. Февраль стал мягче — будто в его холоде пряталось что-то знакомое, почти домашнее. Январь, прежде вызывавший зубной скрежет, теперь казался кристально ясным. Почти прекрасным в своей сухости и честности. Когда стоишь на краю выпуска — особенно после всего, — ненависть теряет уверенность. Она сжимается, как тень на закате: вроде ещё здесь, но уже не закрывает всего. И приходит мысль, от которой не спрятаться, не заслониться, не отмахнуться привычным «плевать»: каждый чёртов день имеет значение. Каждый. И почему он так отчаянно торопился вычеркнуть их из собственной истории — из той, которая теперь подходит к концу? Возможно, дело не в школе. Возможно, он просто боялся почувствовать, что когда это закончится — вместе с ненавистью исчезнет и часть его самого. Та часть, которая выросла в этих коридорах и не умеет жить нигде больше.

𓆙𓆙𓆙

От мыслей отвлёк тихий голос Блейза слева. — Меня пригласили выпить сегодня ночью, — сказал он буднично, будто речь шла о завтраке в Большом зале. — Один из наших нашёл туннель под школой. Ведёт в заброшенный кабинет. Принесём выпивку, отвлечёмся. Ты за? Драко несколько секунд молчал. Выпустить пар. Отвлечься. Звучало… заманчиво. Может, хоть это собьёт напряжение, которое не отпускало весь день. Он кивнул. Коротко. Нехотя. — Хорошо. Я присоединюсь. Вечером он долго стоял перед зеркалом. Перебрал с десяток вариантов — мантии, рубашки, парадное, повседневное. Всё не то. Всё бесило. В итоге остановился на тёмно-зелёном худи из мягкого трикотажа, чёрных джинсах и лёгких кедах. Сверху накинул мантию — чёрную, обычную, но расстегнул, чтобы не стесняла. Волосы — слегка растрёпаны, будто просто провёл рукой и забыл. Он снова вгляделся в своё отражение. Хмурость никуда не делась. Глаза всё такие же тяжёлые. Скулы напряжены. Драко выдохнул. Отвернулся от зеркала. В коридоре, куда они условились прийти, уже слышались голоса. Тихие, приглушённые — те, кто пришёл раньше, не хотели привлекать внимание. Он остановился на секунду. Сделал несколько глубоких вдохов. И шагнул в темноту. Лицо — ровное. Ни единой эмоции — только холодная, отработанная непроницаемость, с какой заходят в помещение, где ещё не знают, кто и с чем стоит у стен. Проход был узким и низким — приходилось пригибаться, чтобы не задеть головой каменный свод, и от этого тело само вспоминало старые рефлексы: плечи чуть вперёд, шаг короче, дыхание поверхностное. Стены покрывал толстый слой пыли, в углах цеплялись остатки паутины, но было видно: сюда лазили уже не раз. Паутина оборвана — не ветром, а плечами, — на полу валялись старые тряпки и обломки щепок, и весь мусор был сдвинут к стенам, словно кто-то расчищал путь методично и без спешки. Пол протоптан — пыль сбита следами ботинок, — и воздух здесь был не таким затхлым, как должно быть в заброшенном месте. Дышать можно. Даже почти привычно. Туннель вывел его к старой, скрипучей двери. Драко толкнул её — та поддалась с протяжным стоном, и звук этот, низкий и деревянный, на секунду перекрыл приглушённый гул голосов изнутри. За дверью скрывался заброшенный школьный кабинет. Когда-то здесь правда проходили уроки. Вдоль стен стояли покосившиеся парты — старые, тёмные, со следами времени, въевшимися в дерево, как старая магия, которую уже не вывести. На поверхностях — вырезанные инициалы, грубые рисунки, чьи-то признания, оставленные на годы и теперь уже ничьи. Несколько парт были сдвинуты вместе, образуя длинный импровизированный стол — явно основное место сбора, центр этой тайной, подземной географии. Драко окинул взглядом помещение. Пыльно. Темно. Но своя атмосфера была — не уют, а скорее укрытие, и это различие он чувствовал кожей. В комнате сидело человек восемь или девять, не считая Блейза и Тео, которые уже устроились на сдвинутых партах — Блейз с привычной ленивой грацией, Тео чуть наклонившись вперёд, что-то рассказывая сидящим рядом. Почти сразу за Драко вошла Пэнси. Окинула взглядом помещение — быстрым, хозяйским, — и, не глядя на него, направилась к девчонкам, сбившимся в углу у дальней парты. Устроилась рядом, бросив на Драко короткий, ничего не значащий взгляд — из тех, что длятся ровно секунду и не требуют ответа. Он даже не дёрнулся. Кто-то сидел на партах, свесив ноги. Кто-то на полу, подложив под себя свёрнутую мантию. Несколько человек облокотились о стену, держа в руках бутылки — пальцы рассеянно гладили стекло, горлышки дымились в прохладном воздухе. Разговоры шли приглушённо — в полголоса, с постоянными смешками и шёпотом, который сам собой угасал, стоило кому-то в дальнем углу повысить тон. Здесь все знали: стены старой школы имеют уши, а патруль Филча не дремлет. По кругу ходили бутылки с крепким алкоголем — не из школьных запасов, явно принесённые извне, с теми самыми этикетками, которых не сыщешь ни в «Трёх мётлах», ни в «Кабаньей голове». Рядом валялась еда: хлеб, сыр, сладости, завёрнутые в пергамент, — кто-то отламывал куски прямо руками. Смех был сдержанным, но веселье чувствовалось в каждом движении. Кто-то жестикулировал, рассказывая историю — руки взлетали и падали, рисовали в воздухе невидимые фигуры. Кто-то наклонялся ближе, чтобы шепнуть на ухо. Кто-то уже слегка захмелел и едва сдерживал громкий хохот, зажимая рот ладонью — в глазах стояли слёзы, плечи тряслись. За семь лет в этой школе его однокурсники привыкли. К хмурому виду. К молчанию. К тому, что Малфой — это просто часть фона, не требующая ни особого внимания, ни осторожности. Гойл махнул ему рукой из угла, где сидел с бокалом огневиски. Остальные лишь коротко глянули и тут же вернулись к своим разговорам. Ничего удивительного. Так было всегда. Драко это вполне устраивало. Он нашёл место у стены — там, где можно опереться спиной и видеть почти всю комнату разом. Прислонился, скрестил руки на груди — привычная поза, закрытая, но не напряжённая. Блейз через пару минут протянул ему бутылку — молча, даже не оборачиваясь, просто отвёл руку назад и ждал. Драко взял. Сделал глоток. Огневиски обжёг горло — привычно, правильно, той самой короткой вспышкой тепла, которая говорит телу: ты ещё жив. В комнате было тепло. Темно. Почти уютно. Но мыслями он был не здесь. Вечер тянулся медленно и тягуче, как патока, — время текло иначе, когда не нужно было никуда спешить и не перед кем держать лицо. Тео и Блейз почти сразу влились в компанию — кто-то подвинулся, освобождая место на сдвинутых партах, и они устроились рядом с остальными, привычно и без усилий. Драко сначала стоял у стены, но через полчаса Блейз просто протянул руку и дёрнул его за рукав: — Иди сюда, не маячь. Драко не стал спорить. Сел рядом. Дальше — поплыло. Бутылки ходили по кругу. Огневиски сменялся дешёвым вином, вино — ещё чем-то, от чего наутро будет трещать голова, а сейчас — сейчас было плевать. Кто-то притащил самокрутки — травка пахла сладко и тяжело, дым тянулся к потолку, смешиваясь с полумраком, и в этом дыму лица становились мягче, голоса — ниже. Разговоры становились громче, но всё ещё держались в рамках — никто не хотел, чтобы патруль Филча нагрянул раньше времени. Тео травил байки про профессоров — вполголоса, с той особенной, аристократической интонацией, которая делала даже пошлую шутку почти приличной. Блейз ржал и пил прямо из горла, не утирая губ. Драко молчал больше обычного, но в какой-то момент поймал себя на том, что тоже улыбается. Криво. Пьяно. Но улыбается. Блейз ткнул его локтем в бок: — О, смотрите, Малфой размяк. — Пошёл ты, — беззлобно ответил Драко. Кто-то начал уходить. Комната постепенно пустела — сначала по одному, потом парами. Слышался приглушённый смех, чьи-то шаги, шорох мантий в проходе — и тишина, которая возвращалась не сразу, а медленно, как вода в затягивающуюся воронку. Драко не двинулся с места. Только когда рядом с ним остались совсем немногие — Тео, спорящий о чём-то с Блейзом вполголоса, да пара полупьяных студентов в углу, уже не смеющихся, а просто глядящих в одну точку, — он медленно поднялся. Пересёк комнату — шаги чуть тяжелее обычного, но ровные, — и опустился у стены, там, где в самом начале вечера стоял. Прислонился к ней спиной и сел прямо на пол. Холод камня пробрал сквозь ткань штанов — резко, отрезвляюще, почти до дрожи, — но это даже хорошо. Отрезвляет. Возвращает. Он вытянул ноги, откинул голову назад и закрыл глаза. Блейз говорил постоянно — ровно, без нажима, но с той особой настойчивостью, которая выдавала не праздное участие, а почти врачебное беспокойство: — Сходи к Помфри. Возьми зелье. Перестань изматывать себя. Ты выглядишь ужасно. Драко кивал. И не шёл. Не потому что забывал. Не потому что не верил в зелья. Зелья работали — он знал это лучше многих. Знал, как выглядит настойка сна без сновидений: густая, перламутровая, пахнущая чем-то сладким и подгнившим одновременно. Знал, что один глоток — и темнота накроет мягко, без снов, без криков, без чужих лиц в изголовье. Он знал это. И именно поэтому не шёл. Потому что часть меня не хочет, чтобы становилось легче. Эта часть — не голос, не мысль, не что-то, что можно отделить и приказать замолчать. Она вросла в него, как метка вросла в кожу левого предплечья: не сотрёшь, не выжжешь, не сведёшь. Она не спорит. Не уговаривает. Она просто отказывается шевелиться, когда он представляет, как рука тянется к дверной ручке, как ноги несут его по коридору в больничное крыло, как губы произносят: «Мадам Помфри, мне нужна помощь». Помощь. Слово рассыпается во рту, как сухой пергамент. Ему не нужна помощь. Ему не нужно облегчение. Ему не нужно, чтобы отпустило. Потому что если отпустит — что останется? Бессонница хотя бы что-то значит. Она — свидетельство того, что он ещё здесь, ещё в теле, ещё способен чувствовать, пусть даже это чувство — усталость, тупая и всепроникающая, как боль в костях перед грозой. Тяжесть под глазами — не уродство, а честность. Она говорит ровно то, что он не умеет произнести вслух: я не в порядке. Я никогда не был в порядке. Я не знаю, как это — быть в порядке. Зелье сотрёт эту честность. Заменит её подделкой — ровным дыханием, спокойным пульсом, лицом, которое утром будет выглядеть так, будто он спал. Будто он нормальный. Будто внутри что-то не гниёт. А он хочет, чтобы гнило. Не потому что нравится боль — боль он давно перестал замечать. А потому что это гниение — единственное, что отличает его от трупа. Труп не чувствует, как внутри что-то разлагается. Труп просто лежит. А он — ещё нет. Иногда — в редкие, почти трезвые минуты — он думал: может, в этом всё и дело. Может, он не идёт к Помфри не из гордости и не из самонаказания. Может, он просто боится, что вместе с бессонницей исчезнет и потребность — хоть какая-то, хоть в чём-то. Что он проснётся здоровым и поймёт: желаний нет. Их больше не осталось. Ни одного. Сейчас у него хотя бы есть это: желание не спать. Желание не просить. Желание не облегчать. И если отнять его — что взамен? Ничего. Вот этого он и боялся. Не боли. Не кошмаров. Не криков, которые всё ещё звучали в голове, если прислушаться. Он боялся тишины, которая наступит, когда даже они замолчат. Поэтому он кивал Блейзу. И не шёл. И не собирался.

𓆙𓆙𓆙

Паркинсон, заметив, что Драко отстранился, медленно встала и, покачивая бёдрами, подошла к нему. Она опустилась рядом, прислонившись к стене, и в полоборота повернулась к нему. — Ты такой грустный, — тихо сказала Пэнси, положив руку ему на шею и скользнув пальцами вверх, в волосы, заставляя его перевести взгляд на неё. — Хочешь, я зайду к тебе сегодня? Она была похожа на хрупкую фарфоровую куклу, которую каким-то чудом занесло в суровые стены Хогвартса. В изумрудном галстуке Слизерина и сером жилете она выглядела воплощением строгой, холодной красоты — взрослой и знакомой. Драко бросил на неё внимательный взгляд, потом чуть пожал плечами. Покачал головой: — Нет, не сегодня. Она не приняла отказа. Навалилась на него всем весом — колени по обе стороны от его бёдер, ладони легли на плечи. Уверенно, будто место уже занято по умолчанию. От неё пахло алкоголем — сладко и резко одновременно. И духами: ваниль, мускус, мята. Слишком близко. Её губы коснулись его шеи. Не нежно — нагло, властно, будто она была уверена, что он не оттолкнёт. Язык скользнул по коже, оставляя влажный след. Она прикусила мочку его уха и выдохнула горячий шёпот: — Ну же… ты же любишь, когда я прихожу. Ты же помнишь, как я… Её бёдра качнулись, прижимаясь плотнее. Она тёрлась о него сквозь одежду, медленно, ритмично, чувствуя, как он твердеет под ней. Руки Драко легли ей на талию. Пальцы сжались — сначала неуверенно, потом крепче. Он прикусил губу, пытаясь удержать контроль, но тело уже отвечало. Бёдра сами подались вверх, навстречу её движениям. Она почувствовала это и усмехнулась ему в шею. — Вот так… — прошептала она, снова проводя языком по его коже. — Ты же хочешь. Я знаю, что хочешь. Её губы спустились ниже — к ключице, к краю воротника. Она расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки зубами, глядя на него снизу вверх. Взгляд зелёно-болотных глаз был пьяным, голодным, собственническим. Его руки скользнули с талии на её ягодицы. Сжали — грубо, жадно. Пальцы впились в плоть, притягивая её ещё ближе. Он чувствовал жар её тела даже через одежду. Она застонала — тихо, довольно, и снова качнула бёдрами. — Сильнее, — выдохнула она ему в губы. — Я знаю, ты можешь. Он сжал сильнее. До боли. До её всхлипа. Она улыбнулась — торжествующе, по-хозяйски. И тогда — как молния — перед глазами возникли тёмные волосы. Карие глаза. Запах сливок и смородины. Руки ослабели. Пальцы разжались. Пэнси почувствовала перемену сразу — её движения стали резче, настойчивее. — Эй, — шепнула она, кусая его губу. Он не ответил. Смотрел сквозь неё. Вероника. Её лицо встало перед глазами так чётко, будто она была здесь. В её внешности не было ничего броского. Скорее — тихая собранность. Волосы тёмно-каштановые, с холодным отливом, до лопаток. Глаза карие, глубокие, внимательные. В них редко отражались эмоции открыто. Чаще они наблюдали, запоминали, делали выводы. Лицо аккуратное, чистое. Мягкие черты, ровная кожа. Нос прямой. Губы естественной формы, обычно сомкнутые в сдержанном выражении. Рост — около метра шестидесяти пяти. Но хрупкости нет. Сложена плотно, по-женски: небольшая грудь, широкие округлые бёдра. Без угловатости. В движении чувствовалась стать — не грузная, а уверенная, земная. Вес около шестидесяти килограмм, но в ней не было ничего лишнего. Только мягкая, тёплая, настоящая женская фигура. Та, в которой хочется утонуть. Её. Только её. Он моргнул. Образ исчез. Перед ним снова была Пэнси — злая, растерянная, всё ещё сидящая на нём верхом. — Теперь мне зайти к тебе в комнату чуть позже? — спросила она, пытаясь вернуть его внимание. Губы снова потянулись к его шее. Он отстранился. Мягко, но непреклонно. Взял её за плечи и отодвинул от себя. — Нет. Не сегодня. Она замерла. Глаза расширились — сначала непонимание, потом ярость. — Да иди к чёрту, Драко! Что с тобой?! Вскочила с него — резко, зло. Поправила юбку, одёрнула блузку. Глаза горели. — Ты трахаешь кого-то другого? — выплюнула она. Он молчал. Это было хуже любых слов. Пэнси фыркнула, развернулась и ушла в центр компании, даже не обернувшись. Драко сидел неподвижно. Потом тяжело выдохнул. Поднялся на ноги. Резкое движение — и мир качнулся. Он поймал равновесие, сделал пару шагов. Взгляд скользнул по компании, но ни на ком не задержался. Не хотел видеть лица. И он пошёл к выходу. Тео догнал его у двери — не в коридоре, не на выходе из туннеля, а именно у двери, когда Драко уже взялся за ручку. Рука легла на плечо не тяжело, но уверенно — так, чтобы остановить, но не удержать силой: — Мы с тобой пойдём. Драко замер. Обернулся не сразу — сначала просто застыл, перерабатывая прикосновение, — потом коротко глянул на Тео через плечо. Молчание затянулось на пару ударов сердца. Затем — едва заметный кивок. Скупой. Но достаточный. Они вышли в коридор втроём: Тео слева, Блейз справа, Драко между ними. Шли быстро, но без спешки — тот особый, слизеринский шаг, который не гремит по камню, а стелется над ним. Голоса — приглушённые, но живые, перебрасывались короткими репликами, как мячом. — Куда ты вообще собрался? — Нотт почти протараторил это, едва поспевая за размашистым шагом Драко, и в его тоне было не столько любопытство, сколько желание заполнить тишину, пока она не стала неловкой. — И что там Пэнси тебе наговорила? Я видел, как она на тебя залезла, а через минуту уже летела обратно с таким лицом, будто ей под нос сунули дохлую флоббер-червя. Блейз, не сбавляя шага, пихнул его локтём в плечо — не сильно, но ощутимо: — Дай человеку дойти хотя бы до лестницы, Тео. У тебя рот открывается раньше, чем мозг просыпается. — У меня мозг не просыпается вообще, — парировал Нотт. — Я так живу. И, заметь, вполне успешно. Драко не оборачивался. Голос его прозвучал глухо, но без раздражения — скорее как констатация, брошенная через плечо: — На Астрономическую башню. Воздухом подышать. — Пауза, во время которой он всё же замедлил шаг. — И вам совсем необязательно тащиться со мной. Я не нуждаюсь в няньках. — А мы не в няньки, — парировал Блейз, и в его голосе прорезалась та самая ленивая, почти скучающая интонация, которая появлялась у него всегда, когда он говорил что-то важное, маскируя важность под праздную болтовню. Он сунул руку в карман мантии и извлёк пачку красных сигарет «Marlboro» — магловских, с яркой крышкой. — Мы в друзья. Разница, знаешь ли, существенная. Он протянул пачку Драко, даже не глядя на него. Тот мельком опустил взгляд на сигареты, но брать не спешил. — Сегодня сову получил, — пояснил Блейз всё тем же тоном: буднично, как если бы речь шла о погоде или расписании уроков. — Ты бы заметил это ещё утром, но был слишком занят — залипал в одну точку за завтраком. Я сидел напротив и считал: три минуты сорок секунд. Ты даже не моргнул ни разу. Честное слово, я чуть не запустил в тебя булкой, чтобы проверить, жив ли ты вообще. Драко хмыкнул — коротко, почти беззвучно, — и взял сигарету. Сунул в нагрудный карман. — Три минуты сорок — это ещё немного, — заметил Тео. — Однажды он на истории магии просидел с открытыми глазами весь урок. Бинс, по-моему, сам испугался. — Бинс ничего не боится, он кажется вообще студентов не видит, — отозвался Блейз. — Ну да, — Нотт хмыкнул. Они двинулись дальше, и разговор на время рассыпался на короткие, ни к чему не обязывающие реплики — тихий смех, лёгкие подшучивания, очередной тычок локтем, когда Тео вякнул что-то про профессора Флитвика и его манеру вставать на стопку книг, чтобы дотянуться до кафедры. Блейз фыркнул, Драко только качнул головой, но в этом движении уже не было той каменной тяжести, что держала его весь вечер.

𓆙𓆙𓆙

Вскоре подошли к башне. Тёмный проём встретил их сразу — ни двери, ни решётки, только густая, прохладная чернота, пахнущая старым камнем и высотой. Драко шагнул внутрь первым — не оглядываясь, не проверяя, идут ли остальные. Ступени уходили вверх бесконечной спиралью, и каждый шаг отдавался в каменных стенах глухим, низким эхом. Он поднимался медленно, размеренно, чувствуя, как с каждым витком лестницы воздух становится холоднее, а тишина — плотнее. Где-то сзади переговаривались Блейз и Тео, но их голоса казались далёкими, как радиопередача, которую слушаешь краем уха, не вникая. Та самая площадка. Та, где мы встретились в первый раз. Он знал, что глупо — глупо, жалко, бесполезно, — но внутри всё равно теплилась эта дурацкая, почти детская надежда: а вдруг она там. Вдруг сидит на ступенях, как тогда. Вдруг смотрит на звёзды. Вдруг ждёт. Он сжал зубы и заставил себя перевести взгляд на друзей. На то, как Тео, запыхавшись, всё равно умудряется травить очередную байку — теперь уже про то, как они с Блейзом в прошлом году пытались провести контрабанду огневиски мимо Филча и что из этого вышло. На то, как Блейз слушает его с каменным лицом, но уголок рта всё равно подрагивает. Это немного снимало напряжение — ровно настолько, чтобы продолжать дышать. Как только взгляд Драко зацепился за край площадки, сердце дёрнулось — резко, пропуская удар. Она была там. Стояла у железных перил, опершись на них локтями, в пол-оборота к лестнице — так, будто никуда и не уходила с того самого вечера. Лунный свет ложился на её силуэт неровно: выхватывал линию плеча, край красного шарфа, тёмную прядь, выбившуюся из-за уха. Всё остальное тонуло в полумраке. Драко замер на предпоследней ступени. Не верил глазам — в самом прямом, буквальном смысле: моргнул раз, другой, проверяя, не дорисовывает ли сознание знакомый силуэт поверх пустоты. Нет. Она стояла там. Настоящая. Живая. Он резко развернулся — так резко, что едва не задел плечом каменную стену. Тео и Блейз ещё не успели поднять головы и увидеть площадку. — Так. Стоп. Всё. — Он выставил руку вперёд, перегораживая им путь. — Спасибо. Дальше я сам. Идите отсюда. Нотт, разумеется, не послушался. Он шмыгнул под его рукой с ловкостью, неожиданной для человека, который минуту назад жаловался на одышку, и буквально впрыгнул на круглую смотровую площадку. Окинул взглядом открывшуюся картину — и его лицо озарилось той особенной, предвкушающей улыбкой, которая не сулила ничего хорошего. — Опа, — выдохнул он с усмешкой. — Вот почему ты шёл именно сюда. Понимаю-понимаю. Астрономия, воздух, подышать... Малфой, ты романтик. Я всегда это знал. Драко хлопнул ладонью по лицу — звук получился звонкий, почти комичный — и медленно, очень медленно провёл рукой вниз, от лба к подбородку, будто пытался стереть с лица всю эту ситуацию. Не вышло. — Что ты тут делаешь? — спросил он, повернувшись к Веронике, и голос его прозвучал ровно — слишком ровно для человека, у которого только что сердце пропустило удар. — Уже комендантский час, если ты не заметила. Блейз тем временем молча поднялся на площадку, обошёл всю эту мизансцену по широкой дуге и присел на деревянные ступеньки, ведущие к телескопам. Достал палочку — медленно, без суеты, — взмахнул ею, накидывая на пространство лёгкое заглушающее заклинание. Чары легли неровно, подрагивали по краям: на открытой площадке такое работало не в полную силу, но с лестницы теперь точно никто бы не услышал ни слова. — Не притворяйся, Малфой, — бросил Теодор через плечо, всё ещё глядя на Веронику с откровенным, почти неприличным любопытством. Улыбка его стала шире. — Ты шёл сюда не звёзды считать. И, кажется, я начинаю понимать, почему именно на эту башню. — Простите, я пойду... — Вероника шагнула в сторону, осторожно обходя Теодора — так, как обходят незнакомого пса, который вроде бы не рычит, но хвостом виляет слишком активно. Она двинулась к Драко, который всё ещё стоял у спуска с лестницы, перегораживая путь. — О как... — протянул Тео, провожая её взглядом, и направился к Блейзу с видом человека, который только что получил подарок на Рождество раньше времени. — Блейз, ты видел? Он её прячет. Буквально. Блейз, не поднимая глаз, раскрыл пачку «Marlboro»: одну сигарету сунул себе в губы, вторую покрутил между пальцев и протянул Тео, когда тот приблизился. — Я видел, — сказал он спокойно. — И я, в отличие от тебя, умею молчать о том, что вижу. Попробуй как-нибудь. Говорят, полезно для здоровья. — Для здоровья полезно не курить, — парировал Нотт, забирая сигарету. — Но мы же здесь не за здоровьем собрались. Вероника приблизилась к Драко вплотную — на секунду остановилась, подняла голову и окинула его лицо тем самым прямым, изучающим взглядом, от которого у него всегда что-то переворачивалось внутри. Карие глаза впились в его, будто искали ответ на вопрос, который она не задала вслух. Потом отвела взгляд. И пошла дальше. Мимо. И снова — этот аромат. Сливки и смородина. Он ударил в ноздри, перекрывая всё: табачный дым, холодный воздух, даже собственный пульс. — Постой. — Рука сама метнулась вперёд. Схватила за локоть — не грубо, но твёрдо, оставляя ей выбор, но обозначая: не уходи. — Мы не кусаемся, — добавил Нотт со своего места на ступеньках, даже не оборачиваясь. — Ну, по крайней мере, без приглашения. Оставайся. Драко чуть наклонился вперёд, сокращая расстояние между их лицами. Голос упал почти до шёпота — так, чтобы слышала только она: — Хочешь остаться? Она остановилась. Обвела взглядом компанию: Блейза, который с невозмутимым видом выпускал дым в сторону и делал вид, что его здесь вообще нет, Тео, который даже не пытался скрыть любопытства и ухмылялся как кот, объевшийся сметаны, и Драко — всё ещё держащего её за локоть, всё ещё ждущего ответа. — Ладно... — выдохнула она тихо. Он подтянул её к себе — мягко, без рывка, — и положил подбородок ей на макушку. Всего на секунду. Всего на один вдох. Блейз выпустил длинную струю дыма в ночное небо и произнёс, даже не оборачиваясь: — Ну так бы и сказал. Честное слово, Драко. Мы бы и сами догадались. Мы вообще-то не глупые. — Ну, Тео — глупый, — поправил он сам себя после паузы. — Но я бы догадался. То, что они обнялись, было заметно не столько по ним самим, сколько по лицу Тео. Казалось, он вот-вот лопнет от язвительных, пошлых шуток и грязных вопросов, которые рвались наружу с такой силой, что ему приходилось буквально прикусывать губу, чтобы сдержаться. Блейз покосился на него и чуть заметно покачал головой — мол, даже не думай. Драко выпустил Веронику из объятий и нежно, едва касаясь, подтолкнул её под локоть вперёд — туда, где на деревянных ступенях уже расселась их небольшая компания. Все устроились на ступеньках: он, Вероника, Блейз и счастливый Нотт, который прямо-таки светился от предвкушения. Этот человек ждал развлечения, как ребёнок ждёт фейерверка. Драко достал из нагрудного кармана сигарету — ту самую, что дал ему Блейз, — помял её пальцами, сунул в губы. Блейз протянул палочку, на кончике которой вспыхнула маленькая, аккуратная искра, и поднёс к сигарете. Та затлела. Драко затянулся и выпустил дым в сторону. — Зажигалка? — Нотт сощурился с едкой усмешкой. — Нет, не слышали. Мы, потомственные волшебники, пользуемся палочками для всего. Даже для того, чтобы прикурить. Гордость рода, чтоб её. — Ты просто завидуешь, что у тебя такой искры не выходит, — заметил Блейз, не открывая глаз. — У тебя вечно или пшик, или пожар. — Один раз, Блейз. Один раз я подпалил скатерть, и ты мне это до гроба будешь вспоминать? — До гроба — вряд ли. До Азкабана — возможно. Тео фыркнул и перевёл взгляд на Веронику. Прищурился. Улыбка его стала шире — та самая, предвкушающая. — А как тебя зовут, милая гриффиндорка? — Голос прозвучал сладко, как сироп, но с явной, ничем не прикрытой провокацией. — И почему ты забрала все мысли нашего дорогого Драко? Он сам не свой последние... сколько, Блейз? — Месяца два, — подсказал тот, не открывая глаз. — Два месяца! — подхватил Тео. — Два месяца он ходит с таким лицом, будто у него под мантией гиппогриф поселился. И теперь я вижу причину. — Тео... — Блейз скосил глаза в его сторону, но в голосе не было ни угрозы, ни предупреждения. Скорее усталое: «ты всё равно не заткнёшься, но я хотя бы попытался». — Меня Вероника зовут, — выпалила она быстро, чуть громче, чем требовалось. — И я никого не забирала. Я на Малфоя не претендую, я знаю, что он... что вы... что Пэнси... Мы просто... мы просто... Она запнулась. Слова кончились. Драко усмехнулся — одними уголками губ, — и Блейз тихо подхватил его усмешку, даже не открывая глаз. — Ты можешь не отвечать ему, — сказал Драко спокойно, делая очередную затяжку. — Он всё равно не заткнётся. Это его естественное состояние. — Моё естественное состояние — очарование, — поправил Тео. — Просто не все это ценят. — Никто это не ценит, — уточнил Блейз. Блейз выдохнул дым, глядя, как он растворяется в ночном воздухе, и как бы между делом — тем самым тоном, которым он всегда задавал самые опасные вопросы, — подбросил новый камушек: — Значит, ты теперь с ней, а Пэнси — всё? Пошла нахуй? — Пауза. Он повернул голову и посмотрел на Драко в упор. — Она, вообще-то, наш друг. В первую очередь. Она тебя любит — в каком-то своём, извращённом смысле, но любит. А ты с ней... как? Просто взял и выключил? — И это ты меня ещё тормозишь? — оживился Тео, разглядывая Веронику с новым, ещё более острым интересом. — Сам слышал, как ты говоришь при даме? Блейз, у тебя манеры — как у тролля. Простите, Вероника. Он вообще-то аристократ. Просто сегодня полнолуние. Или не полнолуние — я не следил. — Я не сплю с ней, Блейз, — ровно ответил Драко. Сказал это тихо, но отчётливо, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Он выдохнул дым. Краем глаза видел, как Вероника чуть сжалась под напором разговора — плечи подались вперёд, пальцы стиснули край рукава, — но лицо оставалось спокойным. Почти. А потом она подала голос. Тихо. Но так чётко, что все на секунду замерли: — Я вообще-то тут. Сижу. Рядом. На случай, если кто-то забыл. Тонкий голос, в котором сквозило раздражение пополам с лёгкой, едва уловимой иронией. — О-о-о, — протянул Нотт, и глаза его загорелись. — Прости этих идиотов. Они не знают, как общаться с девушками. Особенно с такими прекрасными. — Он перевёл взгляд на Драко, и улыбка его стала совсем уж невыносимой. — Драко, если ты с ней не спишь — тогда я себе заберу. Ну, чисто ради сохранения слизеринско-гриффиндорской дружбы. — Пошёл к чёрту... — рассмеялся Драко, но в голосе мелькнуло что-то твёрдое, почти стальное. Смех смехом, а рука сама легла Веронике на колено — не сжала, просто легла. Обозначила. — Или устроим веселье, как в тот Новый год в Ирландии, — добавил Блейз с усмешкой, затягиваясь сигаретой. Дым вырвался из его рта короткими, рваными кольцами. — Ой, жалко было ту чертовку, — Нотт покачал головой, но глаза блестели. — Но она сама хотела всё и сразу. Помнишь, Драко? Наша любимая история. — Он снова глянул на Веронику — теперь уже без ухмылки, скорее оценивающе, изучая реакцию. — А что, может, она теперь тоже хочет? Вы, гриффиндорцы, вообще, народ горячий. Вероника дёрнулась, будто её ударили — не по лицу, а куда-то глубже, под рёбра. Плечи распрямились резко, подбородок вздёрнулся. Глаза вспыхнули. — Я не вещь, чтобы меня так обсуждать. Голос прозвучал резко. Зло. Без дрожи, без слёз — чистая, концентрированная ярость, которая копилась весь вечер и наконец нашла выход. Она вскочила — так быстро, что Драко не успел удержать ладонь на её колене, — и рванула прочь, не оглядываясь. Шаги застучали по бесконечным ступеням башни: быстрые, лёгкие, удаляющиеся. Ещё секунда — и только эхо осталось. На площадке повисла тишина. Тео смотрел на то место, где она только что сидела, и лицо его медленно теряло ухмылку, как воздушный шарик, из которого выходит воздух. — Я... — начал он и осёкся. Блейз медленно выдохнул дым и посмотрел на Драко. Тот не двигался. Просто сидел и смотрел в темноту лестничного проёма, туда, где исчез звук её шагов. Лицо — каменное. Только желваки ходили под скулами — раз, другой. И пальцы, всё ещё лежавшие на колене там, где только что была её нога, медленно сжались в кулак. Тишина повисла на пару секунд — та особенная, неловкая тишина, которая наступает, когда кто-то только что хлопнул дверью, и все понимают: перегнули. — Пожалуй, нам тоже пора, — Блейз поднялся со ступеньки, отряхивая брюки от невидимой пыли. Движения его были всё такими же ленивыми, но в голосе прорезалась та суховатая, деловая нотка, которая всегда означала: он принял решение за всех и спорить бесполезно. Нотт всё ещё смотрел в тёмный проём лестницы, куда только что исчезла Вероника. Глаза его блестели — не то от восхищения, не то от азарта, не то от изрядной доли выпитого. — Ух, какая девчонка… — протянул он, и в этом «ух» было столько всего сразу, что Драко поморщился. — Нет, серьёзно. Я думал, гриффиндорки все как Джинни Уизли — чуть что, сразу в глаз. А эта… эта с характером, но по-другому. Как мантия-невидимка: вроде тихая, а попробуй ухвати — и уже сквозь пальцы. Ты реально с ней не спал? — Да. — Драко говорил спокойно, но желваки на скулах уже начали своё медленное, знакомое движение. — И вряд ли теперь будет. Ты спугнул её, идиот. — Я?! — Нотт изобразил такое искреннее, такое неподдельное удивление, что Блейз рядом с ним фыркнул. — Я задавал вопросы. Обычные, вежливые вопросы. Это вообще-то называется светская беседа. Меня мама учила: хочешь расположить к себе человека — спрашивай о нём. Вот я и спрашивал. — Ты спросил, не хочет ли она «веселья, как в августе», — напомнил Блейз, даже не оборачиваясь. — Это был риторический вопрос! — Это был идиотский вопрос, — поправил Драко. — А начал-то не я! — Нотт ткнул пальцем в Блейза. — Это он начал про ту ведьму. Я просто творчески развил тему. У меня талант — брать неловкую паузу и делать из неё катастрофу. Блейз выпустил длинную, ровную струю дыма — целенаправленно в его сторону. — Ты подхватил. Не надо было подхватывать. Иногда лучше просто молчать. — Молчать — это по твоей части. Ты у нас мастер тишины. Профессор молчания. Декан факультета «ни слова лишнего». — Нотт потянулся, хрустнув плечами, и вдруг его лицо озарила та самая, невыносимо довольная ухмылка. — А знаете, что? Я даже не жалею. Она была великолепна в гневе. Вы видели, как у неё глаза вспыхнули? Как у дракона перед выдохом. Нет, серьёзно — Драко, ты бы слышал, как она сказала «я не вещь». У меня мурашки. Вот здесь. — Он провёл рукой по предплечью. — Редкая женщина способна вызвать у меня мурашки, а она смогла. Ладно. Вспомнил ту ведьму, переставил эту на её место… — Он снова потянулся, на этот раз с явным, ничем не прикрытым удовольствием, и поднялся со ступеньки. — Бля, я пошёл. Мне надо подрочить. И, не дожидаясь ответа, двинулся вниз по лестнице, придерживаясь рукой за пах, — с тем совершенно бесстыдным, почти царственным достоинством, с каким он делал всё, включая самые неприличные вещи. Драко и Блейз переглянулись. Коротко хохотнули — не зло, а скорее с той усталой, понимающей интонацией, с какой смеются люди, слишком давно знакомые с чьими-то выходками. — Он всегда так уходит, — заметил Блейз, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. — Всегда, — согласился Драко. — Никогда не было случая, чтобы он ушёл иначе. Хоть бы раз сказал: «Спасибо за вечер, я домой». Нет. Всегда — вот это. — Однажды он сказал это при Макгонагалл, — напомнил Блейз. — Помнишь? Пятый курс. — Такое не забывается. — Драко почти улыбнулся. — «Профессор, я должен покинуть урок, мне нужно подрочить». И она, представь, отпустила. Просто посмотрела на него и сказала: «Идите, Нотт». Ни единой эмоции. Как будто он отпрашивался в туалет. — Макгонагалл вообще трудно удивить, — философски заметил Блейз. — Она кошек превращает в людей. Что ей какой-то Нотт? Блейз присел обратно на ступеньку — не на ту, с которой поднялся, а на одну ниже, поближе к Драко, — и протянул раскрытую пачку. Драко взял сигарету молча, покрутил между пальцев, сунул в губы. Блейз поднёс палочку — на кончике снова вспыхнула та самая аккуратная, ювелирная искра. — А если серьёзно? — спросил Блейз, убирая палочку в карман. — Она тебе зашла. Драко затянулся. Помолчал. Дым вырвался из ноздрей двумя тонкими струйками. — Зашла. — И? Он снова помолчал. Дольше, чем требовалось для простого «да» или «нет». Блейз не торопил — он вообще редко торопил, и за это Драко был ему благодарен больше, чем мог бы выразить словами. — И ничего. — Драко стряхнул пепел на каменный пол. — Она не из тех, с кем можно просто. Ты же видел. Ты же слышал. «Я не вещь». — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Она правда так думает. И она права. Блейз кивнул — медленно, понимающе. Не стал спрашивать дальше. Не стал давать советы. Просто сидел рядом, курил и смотрел, как ночь затягивает Хогвартс: как гаснут последние огни в окнах, как луна переползает через шпиль Астрономической башни, как Чёрное озеро застывает под ней чёрным зеркалом. — Знаешь, что самое паршивое? — сказал Драко, когда сигарета истлела почти до фильтра. — Я ведь даже не знаю, увижу ли её теперь. Она теперь будет меня обходить за километр. А я… — Он запнулся. — Я, блядь, не знаю, как подойти и сказать: «Прости, мои друзья — идиоты, но я отвечаю за них, потому что они мои, и если ты дашь мне шанс…» Он не закончил. Заткнулся. Бросил окурок на камень и растёр носком. Блейз выпустил последнюю струйку дыма и сказал: — Ты сейчас это и сказал. — Что? — То, что только что. Про «прости, мои друзья — идиоты». — Блейз поднялся, отряхнул брюки. — Осталось сказать это ей. Не мне. Я и так знаю, что я идиот. Мне подтверждения не нужны. Драко хмыкнул. Поднялся следом. Они постояли ещё минуту — просто глядя на тёмный замок, на редкие огни в окнах, на то, как ветер гонит по двору невидимые листья, — а потом, не сговариваясь, двинулись вниз. В подземелья. В темноту. Домой.