Порог храбрости.

𓆙𓆙𓆙

Dies In Their Nightmare — xxxtentacion

Тишина. Драко спал. Впервые за долгое время — без снов, без кошмаров, без вечной дрожи внутри, которая не отпускала его даже в забытьи. Рядом была она. Её дыхание касалось его груди — тихое, ровное, живое. Он чувствовал его кожей, чувствовал тепло её тела, прижатого к его боку, и где-то глубоко, под слоями льда и многолетней усталости, теплилось что-то почти забытое. Всё было правильно. Всё было так, как должно было быть. А потом — звук. Хруст. Не громкий. Влажный. Такой, будто кто-то наступил на что-то живое, будто под тяжёлой подошвой хрустнули чьи-то кости — мелкие, хрупкие, податливые. Звук был коротким, но отвратительно отчётливым, и он проник в сон раньше, чем в сознание. Драко открыл глаза за секунду до того, как стёкла в окнах взорвались. Не просто разбились — взорвались. Осколки брызнули внутрь сплошной сверкающей волной, закружились в воздухе дождём ледяных, режущих искр. Утренний свет — серый, безжалостный — ударил в лицо вместе с ветром, и воздух в комнате стал стеклянным. Холодным. Опасным. Вероника вскрикнула — коротко, дико, тем самым криком, который вырывается, когда мир ломается на куски и ты не понимаешь, что происходит, но тело уже знает: случилось непоправимое. Тело Драко среагировало быстрее, чем мозг успел обработать ужас происходящего. Он спрыгнул с кровати, даже не почувствовав холода под босыми ногами. Оделся молниеносно — движения чёткие, автоматические, вбитые годами тренировок и боёв. Палочка нашлась на тумбочке сама — пальцы сомкнулись на ней раньше, чем он успел подумать. Снизу, с первого этажа, доносились голоса — приглушённые, множественные, чужие. — Я отвлеку, — бросил он, уже направляясь к двери. — На втором этаже есть дверь, она выходит на другую сторону дома, в лес. Одевайся и уходи. Быстро. И рванул вниз, не дожидаясь ответа. Лестница встретила его холодом под босыми ногами и тем особенной, звенящей тишиной, которая наступает перед боем. Воздух внизу был ледяным — окна в гостиной выбиты, и ветер гулял по комнате, задувая остатки вчерашнего тепла. В проёмах, среди оскаленных осколков стекла, в разбитых рамах, стояли они. Фигуры в чёрных мантиях. Серебряные маски. Палочки наготове. Пожиратели смерти. Драко замер на последней ступени, и мир сузился до этих фигур, до этих масок, до этих палочек, нацеленных на него. А сзади послышался шелест — тихий, почти невесомый. Вероника стояла прямо за его спиной. Испуганная. С дрожащими губами. Но здесь. Она не ушла. Она спустилась следом. Инстинктивно он сделал шаг назад, заслоняя её собой, и почувствовал, как она вцепилась в его спину — пальцы сжали ткань рубашки, прижались к коже. Он чувствовал, как дрожит её тело, как часто бьётся пульс там, где её ладони касались его лопаток. — Не отходи, — выдохнул он. Пожиратели молчали. Просто смотрели сквозь прорези масок — и в этом молчании было что-то более страшное, чем слова. Потом один из них — тот, что стоял в центре, — медленно, почти лениво поднял палочку. Заклинание ударило первым — алое, слепящее. Драко выставил щит вовремя, и луч рассыпался о серебряный купол, разлетелся искрами. Следом полетело ещё одно, и ещё — он отбивал их одно за другим, не давая подойти ближе, не давая добраться до неё. Успевал ещё отвечать — посылал заклинания в ответ, и одно из них попало в ближайшего пожирателя. Тот рухнул на колени. Второй схватился за лицо — из-под маски брызнуло красным, и он завыл, зажимая пальцами то, что только что было глазом. — Драко… — её голос сорвался, дрогнул. — Молчи. Стой за мной. Он отбивал. Держался. Злость кипела в крови, застилая глаза красной пеленой, и каждое заклинание, которое он швырял в них, было пропитано этой злостью. Они не получат её. Никто не получит. Он убьёт их всех, разнесёт по кускам, разорвёт голыми руками, если придётся. Заклинание, отскочившее от его щита, попало ей в плечо. Она даже не сразу поняла, что произошло. Просто дёрнулась — коротко, всем телом. А потом посмотрела вниз. Ткань ночной рубашки мгновенно намокла. Кровь — не капала, а хлестала, тёплая, густая, её собственная кровь, — заливала грудь, стекала по животу, капала на пол, на его босые ноги. Но хуже было другое. Заклинание попало точно в ключицу. Кость раздробило. Драко видел это — мельком, краем глаза, но видел. Осколки белого, вперемешку с мясом, с рваными краями кожи, которые разошлись в стороны, открывая то, что не должно никогда быть открыто. Рана была страшная — не просто порез, а воронка из плоти, из которой толчками выплёскивалось алое. В глубине, среди крови и развороченных мышц, белело что-то — осколок кости, торчащий наружу под неестественным углом. Она вскрикнула — коротко, дико, рука инстинктивно дёрнулась к плечу, и пальцы соскользнули в горячее месиво, в то, что только что было частью её тела. Она заскулила — тихо, по-звериному, тем голосом, каким скулят животные, когда понимают, что внутри них что-то разорвано и это не остановить. Удивительно, как она ещё стояла. Как не потеряла сознание сразу. Адреналин. Страх. Или просто какое-то чудо, которое не должно было случиться, но случилось. Драко обернулся. Увидел. Кровь заливала её грудь, стекала по животу, по ногам, и лужа под ней росла с каждой секундой. Она стояла, шатаясь, пытаясь зажать рану, но пальцы скользили по мясу, по бьющей наружу жизни, и ничего не могли удержать. Он отвлёкся. Всего на секунду. И в этот момент его накрыло. — Круцио. Боль вспыхнула во всём теле разом — дикая, нечеловеческая. Не та боль, что можно перетерпеть стиснув зубы. Та, что ломает кости изнутри, рвёт мышцы, заставляет сердце биться в судорогах, а кровь — закипать в жилах. Он не успел даже закричать — только захрипел, выгибаясь так, что позвонки хрустнули, а перед глазами вспыхнуло белое, потом чёрное, потом снова белое. Следующий удар отшвырнул его в стену. Голова глухо ударилась о камень — в глазах полыхнуло, и мир на секунду исчез. А когда он снова смог видеть, путы уже стягивали его руки и ноги — туго, до хруста, до синяков, до крови под верёвками. Они впивались в запястья, разрезая кожу, входя в мясо, как леска в сырую глину. — НЕТ! — закричала Вероника. Она стояла на лестнице. Раненая. Истекающая кровью. Но стояла. А потом её повело. Она покачнулась. Сделала шаг вниз — к нему, — и покатилась. Не упала — именно покатилась по ступенькам, и каждая ступень встречала её тело новым ударом. Плечо, уже развороченное, билось о дерево, оставляя кровавые полосы на светлых досках. Голова мотнулась, ударилась о край ступени, мотнулась снова. Ноги подломились, и она летела вниз, не в силах остановиться, не в силах закричать, — пока не рухнула на каменный пол у подножия лестницы. Звук падения был глухим, мокрым, страшным. Она всё равно попыталась встать. Опираясь на здоровую руку — левую, ту, в которую ещё не попали. Пальцы скользили по камню, по собственной крови, которая уже натекла целой лужей. Она подняла голову. Посмотрела на Драко. Поползла. Медленно. К нему. Пожиратель обошёл её сзади — спокойно, почти лениво, — наблюдая за этой картиной, как наблюдают за насекомым, которое ещё шевелится, но уже обречено. Она опиралась на левую руку, пытаясь подтянуть тело хоть на сантиметр ближе к нему. И в этот момент он ударил ногой. Прямо в локоть. Хруст раздался такой, что Драко услышал его даже сквозь звон в ушах. Сухой. Чёткий. Как ветка, которую ломают пополам. Рука вывернулась в другую сторону. Неестественно. Страшно. Сустав теперь смотрел туда, куда смотреть не должен, — внутрь, наружу, в никуда. Кожа натянулась, лопнула в локтевом сгибе, и оттуда полезло белое — кость, прорвавшая мышцы, торчащая наружу длинным, острым осколком, вокруг которого мясо висело рваными лоскутами. Кровь ударила струёй, заливая камень, заливая её волосы, лицо, всё вокруг. Она закричала. Не так, как раньше. Это был не крик боли — это был крик ужаса, когда тело перестаёт подчиняться, когда ты видишь свою руку, которая больше не твоя, когда ты понимаешь, что то, что только что было частью тебя, теперь торчит под невозможным углом и никогда не станет прежним. Она рухнула лицом вниз. И тогда пожиратель наставил на неё палочку. — Круцио. Её тело выгнулось на камне так, что казалось — позвоночник сейчас сломается, просто треснет пополам, разорвав кожу изнутри. Крик — страшный, нечеловеческий, — разорвал воздух, отразился от стен, смешался с её собственным хрипом. Кровь из раны на плече от давления ударила струёй, заливая пол, стены, брызги попали Драко на лицо — тёплые, липкие, её. Драко рванулся в путах. Не просто дёрнулся — рванул так, что верёвки впились в запястья, разрезая мясо до кости. Он чувствовал, как кожа лопается, как мышцы рвутся, как что-то хрустит внутри суставов, как пальцы обволакивает что-то густое и тёплое — его собственная кровь, — но не мог остановиться. Он вырывался. Выдирал себя из этих верёвок, даже если бы пришлось оставить в них руки. — УБЛЮДКИ! — заорал он так, что горло разодрало изнутри, и на губах выступила кровь. — Я УБЬЮ ВАС! ВСЕХ! ПО КУСКАМ РАЗНЕСУ! СЛЫШИТЕ?! Они слышали. И смеялись. Кто-то хмыкнул из-под маски — глухо, металлически. Кто-то переглянулся с соседом. Один покачал головой с притворным сочувствием. Они наслаждались. Каждой секундой. Каждым его криком. Каждым хрустом её костей. — Нравится смотреть? — спросил тот, что стоял ближе всех. Его голос из-под маски звучал почти ласково, почти заботливо, как у врача, который интересуется самочувствием пациента, пока заносит скальпель. — Мы специально для тебя старались. Долго готовились. Хотели сделать красиво. Драко закричал снова, но крик превратился в хрип, в кашель, в кровь на губах. Он заживо сдирал кожу с запястий о верёвки, но они держали. Держали крепко. Магия, усиленная веками тёмных искусств. — НЕ СМЕЙТЕ К НЕЙ ПРИКАСАТЬСЯ! НЕ СМЕЙТЕ! Они смеялись громче. Открыто. С наслаждением. А она уже не кричала. Только хрипела, лёжа на холодном камне, залитая своей кровью, не в силах пошевелиться. Из раны в плече всё ещё толчками выходила кровь — с каждым ударом сердца её становилось меньше. Рука, вывернутая в другую сторону, лежала отдельно от тела, как чужая, как ненужная вещь. Пальцы на ней ещё подёргивались — нервные окончания, остатки жизни, тело не понимало, что уже сломано, что уже всё. Глаза закатывались. Грудь поднималась редко, с трудом, с влажным, булькающим звуком. Один из них подошёл к ней. Наклонился. Взял за волосы — намотал на кулак, — и рванул вверх так, что кожа на лбу натянулась, а её глаза, почти уже стеклянные, расширились от вспышки боли. Он приподнял её, как тряпичную куклу, развернул лицом к Драко — демонстрируя. Показывая своё творение. — Ты думал, будет по-другому? — голос из-под маски звучал почти интимно, почти вкрадчиво. — Думал, мы не узнаем? Думал, тебе позволят жить как человеку? Спать с девчонкой? Дышать? Ты — Малфой. Ты — наш. Ты думал, мы забыли про тебя? Про твой маленький домик? Про твою грязнокровую шлюху? Драко смотрел в её глаза. Они уже стекленели. Зрачки расширены и неподвижны, дыхание редкое, рваное — каждый вдох давался с булькающим, мокрым звуком. Она пыталась что-то сказать — губы шевелились, но только кровь пузырилась на них, розовая пена смешивалась со слюной и стекала по подбородку. Её тело висело в руке пожирателя — безвольное, сломанное, чужое. Пальцы левой, здоровой руки ещё пытались сжаться, ухватиться за что-то, но хватали только воздух. Пожиратель разжал пальцы. Она упала на пол — тяжело, гулко, без попытки выставить руки. Просто рухнула, как мешок с мясом и костями. Голова ударилась о камень, и звук был мокрым, глухим. Он толкнул её в раненое плечо носком ботинка. Перевернул на спину, как тушу. Она даже не закричала — только слабый хрип вырвался из горла, и изо рта потекла тонкая струйка крови. Пожиратель посмотрел на Драко. Перевёл взгляд на неё. Наставил палочку — медленно, почти церемонно, — на её лицо. На эти глаза, которые ещё видели. На эти губы, которые ещё пытались что-то сказать. — Авада Кедавра. Зелёная вспышка вырвалась из палочки. Медленно. Слишком медленно. Драко видел, как зелёный свет летит к ней — видел каждую долю секунды, каждый дюйм, который он преодолевал. Видел, как свет касается её груди. Видел, как её лицо застывает — последняя гримаса боли, замороженная навечно, с приоткрытыми губами и кровью на подбородке. Видел, как жизнь уходит из глаз раньше, чем заклинание входит в тело. Зелёная вспышка погасла. Тело дёрнулось — один раз, коротко. Замерло. Тишина. Пожиратели переглянулись. Один хмыкнул, снимая маску, — под ней оказалось обычное лицо, каких Драко видел десятки в Министерстве. Другой махнул палочкой — и они исчезли. Просто растворились в воздухе, как будто их никогда и не было. Вместе с ними исчезли путы. Драко рухнул на пол. Секунду он просто лежал, не понимая, где находится, не понимая, что произошло, не понимая — а потом рванул к ней. Пополз. Руки скользили по собственной крови — верёвки изрезали запястья в мясо, глубоко, до кости, и из разодранных сосудов хлестало алым, смешивалось с её кровью на полу. Но он не чувствовал. Вообще ничего не чувствовал, кроме одного: надо успеть. Надо доползти. Надо. Она лежала у подножия лестницы. Маленькая. Сломанная. Рука вывернута в другую сторону, из ключицы всё ещё сочилась кровь, но медленнее — её почти не осталось. Лицо было спокойным — тем страшным, неестественным спокойствием, которое бывает только у мёртвых. Драко подхватил её. Осторожно. Так, как поднимают младенцев — боясь навредить, боясь сломать то, что уже сломано. Прижал к себе, зарылся лицом в её волосы, вдохнул запах — сливки и смородина, — который уже уходил, уже становился чужим, уже смешивался с запахом крови и смерти. — Нет… нет, нет, нет… Он закачал её. Медленно. Туда-сюда. Туда-сюда. Как в детстве его качала мать, когда он просыпался от кошмаров и не мог успокоиться. — Пожалуйста… ну пожалуйста… Вероника… пожалуйста… Он поднял лицо и посмотрел на неё. Глаза открыты, но пустые. Стеклянные. Губы приоткрыты, и из уголка течёт тонкая, уже застывающая струйка крови. Он прижал ладонь к ране на плече — пытался закрыть, остановить, вернуть её обратно. Но пальцы проваливались в мясо, в горячее, в развороченное, и ничего не держало. Кровь была уже не тёплой — едва тёплой, — и текла сквозь его пальцы, как вода. Драко отдёрнул руку. Посмотрел на неё — всю в красном, в её крови. И зачем-то потянулся к порванной ночной рубашке. Стал прикрывать рану. Аккуратно. Почти нежно. Заправил край ткани туда, где должна была быть целая кожа, пригладил — будто это могло помочь. Будто если спрятать — ничего не случилось. Будто она сейчас откроет глаза и скажет: «Ты чего?» — Всё хорошо… — зашептал он, и голос его был ломким, детским, чужим. — Всё хорошо, слышишь? Я здесь. Я прикрою. Ты только не уходи. Ты только… не уходи, хорошо? Я всё исправлю. Я всё… Голос сорвался. Он прижал её голову к своей груди. Туда, где бешено, оглушительно билось сердце. Её голова была тёплой. Ещё тёплой. Совсем чуть-чуть. И закричал. Не так, как кричат от боли. Так кричат, когда внутри всё уже умерло, а тело ещё не поняло. Так кричат, когда мир схлопнулся в одну точку, и эта точка — мёртвое тело на твоих руках. Крик рвал горло, выходил кровью, смешивался с хрипом. Он захлёбывался им, давился, но не мог остановиться. Он прижимал её к себе и выл — выл, как раненый зверь, которому уже не помочь. А потом из глаз потекло. Он не сразу понял, что это слёзы. Слишком давно их не было — годы, целые годы. Тёплое, солёное покатилось по щекам, смешалось с кровью на губах, с грязью, с её запахом. И он не вытирал. Не мог. Руки были заняты — держали её, прижимали к груди, не отпускали. Он плакал. Навзрыд. Трясся всем телом, уткнувшись лицом в её волосы, и плакал, как не плакал никогда в жизни. Качал её. Туда-сюда. Туда-сюда. Как ребёнка, которого нужно убаюкать. — Ты только не уходи… ты только… Вероника… маленькая моя… Туда-сюда. Туда-сюда. Он качал её и шептал что-то бессвязное. Гладил по волосам — там, где они не слиплись от крови. Поправлял край рубашки — там, где она задралась. Укутывал в свои руки — там, где уже нечему было мёрзнуть. Туда-сюда. Туда-сюда. Проснулся.

𓆙𓆙𓆙

Проснулся. Сердце выпрыгивало из груди — не билось, а именно выпрыгивало, колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он сидел на постели, задыхаясь, мокрый от пота и слёз, и простыня под ним была хоть выжимай. В ушах всё ещё звенел крик — её крик, тот самый, последний, когда она уже не могла кричать, а только хрипела. Смех пожирателей всё ещё стоял в воздухе, въевшийся в стены, в кожу, в память. Рядом спала Вероника. Живая. Тёплая. Дышащая. Он смотрел на неё и не мог отдышаться. Грудь ходила ходуном — каждый вдох давался с трудом, будто воздух стал густым. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, по спине текло. В комнате было тихо. Стёкла целы — он проверил, обвёл взглядом каждое окно. Никаких осколков на полу, никаких чёрных мантий в дверном проёме. Никаких Пожирателей. Никакой крови на камнях. Только она. И он. Он медленно приподнял руку — свою правую руку, — и взгляд сначала упал на пальцы. Они всё ещё дрожали. Потом перевёл взгляд на запястье. И замер. Мысленно он молился. В пустоту. Никому. Просто чтобы то, что он ищет на своём предплечье, исчезло. Будто это тоже было частью сна. Будто можно проснуться дважды — сначала от кошмара, а потом от всего остального. Будто можно содрать с себя прошлое, как старую кожу. Но Тёмный знак был там. Едва различимый под кожей, бледно мерцающий в слабом утреннем свете, что сочился из небольшого окна мансарды. Череп и змея, выползающая из его рта. Его клеймо. Его приговор. Он смотрел на эту метку — и видел всё. Каждое лицо, которое исчезло после зелёной вспышки. Каждое заклинание, которое он бросил или не успел остановить. Каждую ночь, когда возвращался в себя и не понимал, как вообще можно жить дальше. И она. Вероника. Мёртвая на холодном полу. С пустыми, стеклянными глазами. С рукой, вывернутой в другую сторону. С его дрожащими пальцами, заправляющими край её рубашки в рану. Драко лёг обратно. Осторожно. Так осторожно, будто одно неверное движение — и всё повторится. Будто он мог коснуться её и снова почувствовать, как её кожа холодеет под его пальцами. Лёг на спину и уставился в потолок. Не касаясь её. Не будя. Не запачкав. Закрыл глаза. Тьма. Но даже там, под веками, она была — мёртвая, сломанная, его. И он продолжал её качать.

𓆙𓆙𓆙

— М-мм… доброе утро… Драко… Голос прозвучал приглушённо, вязко, словно сквозь слой ваты — так звучат первые слова после глубокого сна. Он лежал на спине, уставившись в высокий потолок, где только начинал разгораться серый рассвет — бледный, мартовский, — и вдруг почувствовал, как её шорох разорвал утреннюю тишину. Её голос. Сонный. Тёплый. Тот, который он уже успел запомнить, хотя прошла всего одна ночь. — Здравствуй. Он повернул голову на подушке. Она лежала на боку, щекой к нему, и в полумраке их глаза встретились. Такие разные. Тёмные, карие — её, с тем глубоким, почти чёрным оттенком, который редко увидишь при обычном свете. Сейчас они смотрели на него из-под тяжёлых век, ещё сонные, ещё не до конца вернувшиеся из дрёмы. И его — прозрачные, серебряные, в тёмном освещении отливающие голубовато-синим у самого зрачка. Холодные, как зимнее небо. Но сейчас в них не было холода. Только усталое, немного отстранённое внимание — так смотрят, когда пытаются убедить себя, что всё в порядке. — Сколько времени? Вероника потянулась. Лежа на спине, она выгнулась, закинув руки за голову, сладко, по-кошачьи, и тихий стон удовольствия сорвался с её губ. Зевнула, прикрывая рот ладонью. Одеяло сползло, обнажив плечо — тёплое, живое, целое. Утро вдруг стало очень, очень тёплым. Но что-то внутри Драко оставалось холодным. — Уже около одиннадцати, наверно. — Его голос был хриплым со сна, и он прокашлялся, прежде чем продолжить. Глубокий выдох — попытка взять себя в руки, которые всё ещё помнили, как держали мёртвое тело. — Вставай, спускайся в душ. Если что-то понадобится — скажи Руди. Она медленно, будто нехотя, отодвинулась. Села, спустив ноги с кровати. Провела ладонями по лицу, прогоняя сон, откинула назад спутанные волосы — тёмные пряди упали на спину, закрывая плечи. Драко приподнялся на локте, опираясь на подушку. Его взгляд, почти против воли, упал на её ключицы. Туда, где во сне была та ужасная рана. Где полтора часа назад хлестала кровь, заливала пол, где белели осколки раздробленной кости, а он пытался заправить край рубашки в мясо, чтобы хоть что-то закрыть. Ничего. Чистая, тёплая кожа. Ни шрама. Ни пореза. Ни следа. Он выдохнул — длинно, почти беззвучно, — и откинулся обратно на подушку, уставившись в потолок. Деревянные балки. Серый свет. Тишина. Это был сон. Всего лишь сон. Но пальцы всё ещё дрожали. --- Вероника спустилась на второй этаж. Босая, она ступала по гладкому дереву, держась рукой за перила, и половицы под ней отзывались теплом. В доме было тихо — только где-то внизу Руди возился с посудой. Она остановилась в гостиной — там, где вчера они рассматривали рояль и старинные часы, — обвела взглядом комнату и вдруг заметила то, чего точно не видела вчера. Дверь. В противоположной стороне от рояля, почти скрытая тяжёлой портьерой из тёмного бархата. Вчера портьера висела плотно, скрывая проём полностью, но сейчас край ткани был слегка отодвинут, и в щели виднелась латунная ручка. Вероника подошла, отодвинула тяжёлую ткань. За ней обнаружилась дверь — деревянная, тёмная, с матовой ручкой, отполированной до блеска за долгие годы использования. Она толкнула её и оказалась в ванной. Небольшой, но удивительно уютной. Всё в том же стиле, что и весь дом: старина, дерево, камень и тёплый свет. Стены — грубая штукатурка, кое-где прикрытая тёмными деревянными панелями, на которых поблёскивали капли конденсата. Пол выложен крупной каменной плиткой, тёплой под босыми ногами — явно с волшебным подогревом. Душевая кабина с медными трубами и большой лейкой сверху. Раковина — каменная, тёмно-серая, с краном такой же меди, из которого тихо капала вода. Над раковиной — овальное зеркало в тяжёлой деревянной раме, чуть потёртое по углам, отчего казалось, что ему лет сто. В углу — плетёная корзина для белья, рядом небольшая скамейка из тёмного дерева, на которую кто-то заботливо положил мягкую подушку. Вероника подошла к зеркалу, облокотилась о холодный камень раковины, вгляделась в своё отражение. Растрёпанные волосы, сонные глаза, лёгкий румянец на щеках. И прямо перед ней, в отражении зеркала — тихий хлопок. Руди. Эльф появился за её спиной с огромной стопкой вещей в руках. Стопка была такой высокой, что из-за неё торчали только остроконечные уши и пара фиолетовых глаз, которые сияли от усердия. — Госпоже доброе утро! — пискнул он, семеня к скамейке и едва не падая под тяжестью ноши. — Руди принёс всё, что нужно! Он бережно опустил стопку на скамейку и начал раскладывать, комментируя каждое действие, то и дело подпрыгивая от усердия: — Вот одежда госпожи! Чистая, выглаженная, тёплая! — он разложил вещи, разгладил невидимые складки. — Мантия внизу, у выхода, тоже чистая, тоже выглаженная! Руди всё проверил дважды! Следом полетели мыльные принадлежности. Он вытаскивал их из невидимых карманов и водружал на край раковины: несколько бутылочек — все пахли по-разному, но одинаково вкусно: травами, мёдом, чем-то лесным и свежим. — Мыло! Шампунь! Для тела отдельно! — Руди продолжал разгружать припасы с энтузиазмом, достойным церемонии открытия Кубка мира по квиддичу. — Мочалка мягкая, специально для госпожи! Полотенца! И правда — отдельно лежали три пушистых полотенца: одно явно для волос, большое для тела и маленькое, нежное, для лица. — А это зубное! — эльф водрузил на край раковины новую зубную щётку в упаковке и пасту. — Хозяин велел, чтобы у госпожи всё было! Всё-всё-всё! Вероника улыбнулась — впервые за это утро по-настоящему. — Спасибо, Руди. Эльф покраснел (насколько вообще может покраснеть эльф) — тёплая волна прошла по его лицу от шеи до кончиков ушей, — и исчез с тихим счастливым хлопком. Она осталась одна в этой тёплой, пахнущей деревом и чистотой комнате. Провела рукой по плечу — тому самому, которое во сне было разорвано. Постояла, глядя на себя в зеркало, и медленно провела пальцами по ключице — целой, гладкой, живой. И улыбнулась снова.

𓆙𓆙𓆙

Драко спустился вниз. Лестница скрипнула под ногами — он знал каждую ступеньку, знал, куда наступать, чтобы не разбудить старый дом, но сегодня шёл не думая, почти на автомате. Ноги несли его сами, а голова всё ещё была там — в разгромленной гостиной, среди выбитых окон, над мёртвым телом, которое он качал на руках. Он остановился посередине комнаты и на секунду замер, будто забыл, зачем спустился. — Руди. Хлоп. Воздух справа от него дрогнул, и появилась маленькая эльфийка — та самая, что вчера суетилась у стола. Круглые глаза, смешные уши, наволочка с рюшами, которая сейчас чуть подрагивала от усердия. Она припала на одно колено, низко склонив голову. — Хозяин? — пискнула она, часто моргая. — Завтрак на двоих. Чай и кофе. — Драко говорил коротко, будто отдавал приказы, даже не поворачивая к ней головы, глядя куда-то в окно. — И сигареты. Эльфийка закивала часто-часто, её уши смешно дёрнулись, и она исчезла с тихим хлопком. Через секунду на столе уже появилась пачка — красная, знакомая, — тяжело стукнувшись о деревянную поверхность. Драко взял её, вытащил одну сигарету, потом выпрямился и вышел на улицу. Прикурил от огонька с волшебной палочки. Глубокая затяжка — едкий дым заполнил лёгкие, вытесняя остатки ночной тяжести, — и медленный выдох. Серая струйка ушла в сторону, к реке. Утро было свежим, чуть влажным. Роса блестела на траве, перила крыльца были мокрыми, и на них, как крошечные линзы, висели капли. Пахло землёй, прелой травой и близостью реки — тот особенный, густой запах, который бывает только на рассвете у воды, когда мир ещё не проснулся, а воздух уже полон обещаний. Драко опёрся плечом о деревянный столб, поддерживающий навес, и просто смотрел. Кусты у дома лениво шевелил ветер — листва вздрагивала, будто от озноба. По тропинке, что вела вдоль деревни, прошла женщина с корзиной — шла не спеша, глядя себе под ноги, и даже не взглянула в его сторону. Дальше, у реки, возились двое мужиков с сетями. Один стоял по колено в воде, другой на берегу разбирал улов — их голоса доносились приглушённо, как через вату, и слов было не разобрать, только интонации: спокойные, будничные. Они знали, что Малфои тут появляются. Знали давно. Периодически из поместья приходили средства — или люди, — чтобы разобраться с топеройками, которые жутко расплодились на берегу. Твари сидели в камышах, нападали на скотину, пугали детей. Пока Малфои не вмешались, местные сами боялись к реке подходить. Теперь топероек почти не осталось, а те, кто выжил, сидели тихо, не высовываясь. Драко затянулся ещё раз. Смотрел, как мужики у реки переговариваются, как один показывает что-то другому, как женщина с корзиной скрывается за поворотом. Обычное утро. Тихая деревня. Никто не смотрит на него с ужасом или подозрением. Странное чувство. Он выпустил дым и прикрыл глаза. Вдохнул свежий воздух, пахнущий водой и свободой. Докурил, затушил сигарету о перила — окурок с шипением упал в мокрую траву, — развернулся и зашёл в дом. Трое эльфов суетились вокруг стола, как муравьи вокруг добычи. Драко остановился, скрестил руки на груди и просто наблюдал. Маленькая эльфийка в наволочке с рюшами расставляла тарелки — осторожно, будто каждая была произведением искусства. Она брала тарелку двумя руками, подносила к столу, замирала на секунду, прицеливаясь, и только потом опускала на скатерть. И сразу отбегала на шаг, проверяя, ровно ли стоит. Второй эльф, которого Драко раньше не замечал — тощий, длинноухий, в смешном колпаке, — суетливо поправлял приборы. Он то сдвигал вилку ближе к тарелке, то отодвигал обратно, то поворачивал ложку на миллиметр, то снова возвращал на место. Похоже, он сам не знал, как правильно, и это его мучило. А Руди дирижировал всем этим оркестром. Он стоял в центре, в своей идеально выглаженной наволочке, выпятив грудь, и указывал пальцем то на одно, то на другое, отдавая беззвучные команды. Кивок влево — маленькая эльфийка подбегала к маслёнке и поправляла её. Кивок вправо — тощий эльф хватался за салфетки и начинал их перекладывать. Руди был доволен. Руди был королём этого утра. На столе уже красовался завтрак. Центр занимала большая тарелка с круассанами — свежими, только из печи, ещё тёплыми, с золотистой хрустящей корочкой. От них поднимался тонкий пар, и пахло сдобой и ванилью. Дальше — несколько мисок с джемом: клубничный, малиновый, какой-то экзотический, с кусочками фруктов. Отдельно — мёд в стеклянной баночке, и деревянная палочка для него торчала рядом, с тёмной каплей на кончике. Масло — в маленькой глиняной маслёнке, нарезанное аккуратными ломтиками, которые уже начинали слегка подтаивать в утреннем тепле. Сырная тарелка: три вида — мягкий, с плесенью и твёрдый, нарезанный тонкими, почти прозрачными пластинами. Яйца — и глазунья на отдельной тарелке (два желтка смотрели на потолок немигающими глазами), и омлет в глубокой миске, посыпанный зеленью, пышный, с пузырьками воздуха на срезе. Бекон — хрустящий, тонко нарезанный, ещё шипящий, с тёмными поджаристыми краями. Овощи свежие: помидоры черри — красные и жёлтые, — огурцы с пупырышками, листья салата, уже заправленные чем-то лёгким. Фрукты, нарезанные дольками: яблоки, груши, виноград гроздьями, с капельками воды на кожице. Отдельно — йогурт в керамической чашке, сверху посыпанный ягодами: малина, черника, кусочки клубники, всё утопало в белой густой массе. И, конечно, чай и кофе. Маленькая эльфийка заметила, что Драко смотрит, и замерла на месте, прижимая к груди салфетку. Глаза её стали размером с те самые блюдца, что стояли на столе. Руди подбежал к ней, схватил за руку, что-то зашептал прямо в ухо, и она снова засуетилась, забегала, поправляя то, что и так уже стояло идеально, но теперь с утроенным усердием — чтобы хозяин видел, какие они старательные. Драко медленно прошёл к столу. Эльфы расступились перед ним, как вода перед носом корабля. Он отодвинул тяжёлый стул — ножки тихо скрипнули по паркету, — и сел. В комнате было тихо. Только часы на стене мерно отсчитывали секунды, только пар от кофе поднимался к потолку, только пальцы Драко выстукивали нервный ритм по кружке. Ждал. Она спустилась через пять минут — со второго этажа, где осталась ванная, с влажными волосами, в школьной рубашке, наспех закатанные рукава открывали запястья. — Ничего себе завтрак, — Вероника остановилась у стола, окидывая взглядом тарелки. Драко поднялся из-за стола. Жест получился слишком резким — он это понял, но поздно. Тело двигалось само, опережая мысли. — Завтракай. Я в душ. Она моргнула, удивлённая, но он уже не смотрел. Шагал к лестнице, чувствуя, как её взгляд упирается в спину. В душе он встал под воду, запрокинув лицо вверх. Тёплые струи стекали по волосам, по закрытым векам, разбивались о плечи. И что теперь? Что? Он выйдет перед друзьями, перед всем факультетом, перед Поттером — и скажет, что его девушка из Гриффиндора? Да плевать ему было, откуда она. Он даже мысленно сам себя наёбывал. Он думал о том, что теперь Фиксли действительно испортит ей жизнь. Её отца попрут с работы — и это в лучшем случае. Конечно, у его семьи и у него достаточно денег, чтобы обеспечить её семью. Но один секс не стоит постоянного присутствия в его жизни. Так он говорил себе. Стоя под горячей водой, повторял это, как мантру. Один секс. Ничего больше. Просто ночь. Мысли две: импровизировать и смотреть, что будет дальше — либо прямо сейчас поступить, как поступал всегда. — Поступлю как всегда, — одними губами, в такт воде. Да. Он решил. Спустится и скажет ей: всё, давай-ка, гуляй, детка. Скажет, что это была одна ночь, что ничего не значит, что она сама понимает — так будет лучше. Постоял так ещё минуту, потом резко выкрутил кран. Когда вышел, зеркало слегка запотело — ровно настолько, чтобы размыть контуры. Он вытер лицо полотенцем, натянул чистую рубашку, застегнул пуговицы. Вероника сидела за столом, тарелка перед ней была пуста. Она просто смотрела в окно и теребила прядь волос, чуть вьющихся от тепла комнаты. Обернулась на звук его шагов. — Вкусно было, — сказала просто. Без претензий, без вопроса про то, куда он исчез. Драко сел рядом, протянул ноги под столом. Не смотри на неё. Посмотрел. Не может сказать, как запланировал. Слова застряли где-то в горле, смешались с остатками ночного кошмара, с запахом её волос, с тем, как она смотрела на него — спокойно, без ожидания, просто смотрела. Не хочет сказать, как запланировал. Не может. Не хочет. Какая разница. — Хочешь прогуляться? — собственный голос показался ему чужим. — По поселению. Она моргнула, но кивнула сразу: — Да, конечно. Школьные мантии висели у входа на крючках — чёрные, тяжёлые, согревающие мгновенно, как только касались плеч. Вероника накинула свою, запахнулась, и Драко на секунду задержал взгляд на том, как ткань окутывает её фигуру, скрывая, но не до конца. Когда они вышли, солнце действительно радовало. Тёплое, почти весеннее — оно вытапливало остатки ночной сырости из камней, заставляло траву блестеть, будто каждый стебель покрыли тонким слоем лака. Где-то вдалеке щебетала птица — первый признак того, что зима правда отступает. Вероника глубоко вдохнула, запрокинув голову, подставляя лицо свету. — Хорошо-то как... Драко покосился на неё. На солнце, на то, как она щурится, как ветер трогает её волосы — влажные после душа, они блестели на свету. — Ну, пошли, — сказал он. — Покажу деревню. И они пошли. Просто пошли — по тропинке, что вела от дома вниз. Мимо кустов, ещё не проснувшихся до конца, мимо домов с остроконечными крышами, мимо местных, которые косились, но уже привыкли, что Малфои тут появляются. Солнце грело плечи сквозь чёрную ткань мантий. Пахло сырой землёй и прелой листвой — тем особенным запахом, который бывает только в начале весны, когда снег уже сошёл, а зелень ещё не забила всё вокруг. Вероника вертела головой, впитывая каждую деталь. Дома здесь были старыми, настоящими. Каменные стены, местами поросшие мхом — не декоративным, а живым, въевшимся в кладку за десятилетия. Черепичные крыши, кое-где тронутые временем, кое-где подновлённые. Один дом особенно привлёк её внимание — с высоким остроконечным фронтоном и маленьким окошком под самой крышей: будто чердак смотрел на деревню одним глазом, подсматривал за прохожими. — Красиво, — выдохнула она. — Нормально, — отозвался Драко. Он здесь бывал сотни раз, но сейчас смотрел будто впервые. Может, потому что она смотрела так, будто это не деревня, а картинка из детской книжки. Дорога под ногами сменилась старой каменной кладкой — булыжники, стёртые за сотни лет до гладкости, с глубокими колеями от телег, которые въелись в камень, как шрамы. Тропинки разбегались в стороны, изгибаясь между домами, уводя то к реке, то обратно в поля. Они вышли к мосту. Каменный, старинный, с аркой, под которой бурлила вода — тёмная, быстрая, с белыми барашками на перекатах. На мосту стоял человек: опёрся на перила, смотрел на воду. Задумался о чём-то своём, даже головы не повернул, когда они поравнялись с ним. Дальше, за мостом, начиналась главная улочка. Там было оживлённее. У одной из повозок суетились люди — то ли рынок, то ли просто привал. Ящики, бочки, тент, под которым виднелись разложенные товары. Рядом бродили курицы — совершенно невозмутимые, будто так и надо, будто они здесь главные. На скамейке у дороги сидели двое — старик и, кажется, его внук. Оба смотрели куда-то вдаль, неспешно переговаривались, жестикулируя ровно настолько, чтобы не расплескать размеренный ритм утра. Слева, прямо у дороги, росло дерево, которое Вероника не могла не заметить. Пышное, с фиолетовыми цветами — они уже распустились, несмотря на март, и пахли сладко, чуть дурманяще, тяжёлым ароматом, от которого кружилась голова, если вдохнуть слишком глубоко. — Это что за чудо? — она остановилась. — Магнолия, — Драко тоже притормозил. — Тут много таких. У каждого второго дома. За деревней, в глубине, темнел лес — хвойный, густой. Он начинался сразу за последними домами, будто охраняя деревню от всего, что могло прийти с той стороны. Высокие сосны стояли плотной стеной, и между ними уже сгущался сумрак. Вероника обернулась, окидывая взглядом всё сразу. Дома, мост, реку, это дерево с фиолетовыми цветами, куриц, возящихся у телеги, старика на скамейке, который так и не повернул головы. На солнце, которое пробивалось сквозь остатки утренней дымки. На её лицо, освещённое этим мягким светом. На то, как она вдруг улыбнулась чему-то своему — той самой улыбкой, которая не для него, а просто потому, что внутри хорошо. — Пойдём, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глуше, чем он хотел. — Там дальше ещё один мост есть. Старый. И они пошли дальше. Слева, чуть поодаль от тропы, стоял старый каменный дом. Крыша у него заметно покосилась — будто он уже лет сто стоял на страже этой дороги и постепенно уставал держать форму. У двери кто-то возился: то ли почтальон, то ли просто сосед, копающийся в ящике. Узкая тропинка, обсаженная молодой травой, вела мимо дома к маленькому мостику. Чуть дальше, над самой тропой, склонялось дерево с розовыми цветами магнолии — лепестки уже начинали осыпаться, и земля под ним была усыпана розовым. Тропа вилась вдоль ручья, то приближаясь к воде, то уходя в сторону. Здесь воздух стал холоднее, тени от сосен легли длинные, и отовсюду доносились звуки воды — капли, шорохи, перекаты по камням. Иногда между скал проскальзывал солнечный луч, высвечивая мох, который покрывал валуны бархатным ковром. Вероника шла осторожно — земля под ногами стала влажной, скользкой, и Драко иногда протягивал руку, придерживая её за локоть, но молча. Между глыбами, где растения цеплялись корнями за трещины в скалах, тропа сужалась. На повороте Вероника остановилась: открылся вид на ущелье — глубокое, тёмное, с отвесными стенами, поросшими папоротником. А потом тропа вывела их к неожиданно открытому месту. Перед ними был мост. Грубые доски, перекинутые через пруд с изумрудной водой — такой прозрачной, что было видно, как на дне колышутся длинные водоросли. За мостом поднимались руины. Старый каменный акведук, оплетённый лианами. Камни покрыты мхом, кое-где осыпались, но всё равно чувствовалось: когда-то это место было великим. Оно дышало историей — даже сейчас, в полуразрушенном состоянии. Они поднялись наверх. Драко шёл чуть сзади, смотрел, как она касается парапетов, как поворачивает голову, пытаясь разглядеть каждую деталь. Наверху ветер стал сильнее. Вероника вышла на край и замерла. Лес раскинулся внизу бескрайним полотном. Тёмные пятна хвои перемежались со светлыми — там, где солнце пробивало кроны и заливало поляны мягким золотом. Между деревьями угадывалась река — блестела, извивалась, уходила к горизонту. А прямо под ними, у подножия акведука, лежал Питт-на-Форде. Весь в розовых цветах. Магнолии цвели так буйно, что деревня казалась розовым пятном среди зелени. Они облепили дома, дороги, заборы — повсюду розовое, нежное, трепещущее на ветру. — Ничего себе, — выдохнула Вероника. Она повернулась к нему, встретилась взглядом. — Спасибо, что привёл меня сюда. Идти дальше не захотелось. Вероника первой опустилась на широкий каменный парапет, свесила ноги вниз. Драко идея не понравилась, но она уговорила: мантия, подложенная под него, помогла не пропустить холод камня, а солнце грело достаточно, чтобы сидеть было приятно. Рядом. В тишине. Разговорились потом — о лесе, о деревушке, об истории акведука. Ни о чём и обо всём сразу. Время тянулось медленно, почти незаметно. Часа в два солнце начало смещаться, тени стали длиннее. Они собрались и пошли обратно. В доме было тихо. Присели за стол — на том же месте, где утром завтракали. — Надо возвращаться в школу, — сказал Драко. Голос его прозвучал ровно, без эмоций. — Нас, наверно, уже хватились. — Да, особенно меня. — Вероника усмехнулась, но без веселья. — Маркус точно уже всем растрепал. И учителям, и родителям. Драко хмыкнул, глядя куда-то в окно, за которым ветер качал ветку магнолии. — Я сомневаюсь, что он будет вмешивать учителей. Потому что я поступаю правильно, а он — тиран. Его осудят. Вероника посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом. — Возможно, ты прав. Помолчали. — Но как мы доберёмся? — спросила она. — Я, если честно, плохо представляю расстояние. — Час, — коротко ответил Драко. — С учётом плохих дорог. Но ты можешь выпить зелье, и трансгрессируем на Аллею, ближе к Хогсмиду. Там, где мостик деревянный в Запретный лес ведёт. — Он помолчал. — Я могу только до этой границы. Дальше колдовство не позволяет. — Тогда трансгрессируем, — она хлопнула ладошками по коленям и встала. Драко поднялся следом, и что-то в его движении было странное — заминка, которой не должно было быть. Он смотрел на неё, и в его глазах читалось что-то, чего она не могла разобрать: не то сомнение, не то страх, не то воспоминание о сне, который всё ещё стоял перед глазами. Он моргнул — и это прошло.

𓆙𓆙𓆙

В Хогвартсе они разошлись в разные стороны и весь день не виделись — что само по себе было удивительно, учитывая, как тесен замок и как часто их пути пересекались раньше. Вероника готовилась к понедельнику в спальне девочек Гриффиндора. Драко встретился с Тео и Блейзом в гостиной Слизерина. Они устроились у окна, за которым не было ничего, кроме толщи воды Чёрного озера. Иногда в зеленоватом сумраке проплывали ногги — похожие на гигантских морских коньков твари, чьи грациозные движения казались замедленной съёмкой. Кто-то говорил, что видел русалок, но те предпочитали держаться дальше от стен замка, ближе к глубине. А иногда, если повезло смотреть в нужный момент, к толстому стеклу присасывались щупальца гигантского кальмара. Они просто висели в толще воды, слепо ощупывая магическую преграду, и так же медленно исчезали в темноте. Сама гостиная — просторное помещение с высокими потолками и величественными арочными окнами. Тёмно-зелёный и серебристый создавали здесь атмосферу вечных сумерек, тайны и той особенной элегантности, которую не найти в других факультетских гостиных. Мягкие диваны из бархата приглашали утонуть в них с книгой или бокалом, большой круглый стол в центре всегда был завален свитками, а на витражах извивались змеи, сквозь которых просачивался мутноватый свет озера. В углах — книжные шкафы, армиллярные сферы, а в дальнем конце комнаты темнели очертания скелетов каких-то животных, напоминание о том, что знание здесь всегда было на грани с чем-то запретным. Драко сидел на диване, лицом уткнувшись в пергамент по алхимии, но строчки не двигались. Он смотрел сквозь них — туда, где всё ещё стояла картинка из сна: разбитые окна, зелёная вспышка, её голова у него на груди. — Не хочешь объяснить, что происходит? — без предисловий спросил Тео, выходя из мужского крыла. За ним шёл Забини. Блейз молчал, но его взгляд, устремлённый на Драко, говорил сам за себя. Вопрос повис в воздухе — тяжёлый и холодный, как вода за окном. Драко повернулся к ним, наблюдая, как Тео перепрыгивает через спинку дивана и плюхается рядом. — Убери ноги с кофейного столика, — сказал Блейз и сел напротив, в кресло с высокой спинкой. Драко, естественно, ничего не убрал — просто кивнул, соглашаясь с тем, что Блейз прав, но не собираясь ничего менять. Этот немой диалог они вели годами. — И где же ты был? — Тео понизил голос к концу фразы, и в его тоне проскользнуло что-то, чего Драко не ожидал. Тревога. — Мы искали тебя. Думали, ты ушёл… на задание. — Я был с Вероникой. — Драко отложил пергамент. — После твоей драки с Маркусом я отвёл их двоих поговорить. В итоге этот малолетний идиот начал со мной сражаться. Тео схватился за голову, издав звук, средний между стоном и смехом: — О-о-оххх… И что дальше? Ты умер? Повисла пауза. Короткая — всего на удар сердца, — но Блейз её заметил. Драко ответил не сразу, и это «не сразу» сказало больше, чем любые слова. — Пошёл нахуй, Нотт, — ровно сказал он. Все засмеялись. Даже Блейз, который до этого просто молча наблюдал, хмыкнул в кулак. — Ну а что дальше? — поинтересовался Забини, отсмеявшись. — Трансгрессировал. В Питт-на-Форде. — О-о-о-о, — протянули друзья в один голос, и в этом «о-о-о-о» было всё: и понимание, и намёк, и готовность троллить его до конца жизни. Драко только глубже уткнулся взглядом в пергамент, делая вид, что читает. Будто там было что-то важнее этого разговора. Буквы расплывались. — Ну, подробности будут? — Теодор подался вперёд, нервно крутя в пальцах перо. Пауза. Драко поднял глаза, но смотрел куда-то сквозь них: — Вы сами понимаете… Не буду ничего рассказывать. Только проблем себе нажил. — Почему? Тебе же похер. — Вроде похер, а вроде и не похер. — Он откинулся на спинку дивана, и бархат прогнулся под его весом. — Я вроде как чужое испортил. Там какой-то договор на женитьбу. Ебаный бред. Тео с Блейзом переглянулись. — Ну, хотя у меня такие же предки… — Драко криво усмехнулся. — Тоже думают, что раз и навсегда. Хотя прекрасно знают, что у меня стоят заглушки в спальне в Мэноре. — Слушай, — Тео вдруг стал серьёзным, что случалось с ним примерно раз в полгода, — ты какой-то… другой. Не пойми неправильно, ты всё такой же говнюк, но… — он замялся, подбирая слово, — что-то поменялось. Ты как будто… не знаю. Радостный, что ли? Но одновременно нет. Драко молчал, глядя на тёмную воду за окном. Там, в зеленоватой толще, проплыл силуэт — слишком большой для ногги, слишком размытый, чтобы понять. — Я провёл отличную ночь, — сказал он наконец, и это прозвучало почти буднично, но с той особенной интонацией, которая заставила Тео перестать крутить перо в пальцах. — А потом моё больное воображение решило, что этого слишком много для одного Малфоя. Приснилось, как её убивают. Прямо передо мной. Так что да — я и радостный, и не радостный одновременно. Он замолчал. Не добавил ни слова про кровь, про кости, про то, как держал её на руках. Этого было достаточно. Тео открыл рот — и закрыл. Переглянулся с Блейзом. — Мы давно не видели тебя таким, — сказал Блейз негромко, и в его голосе не было ни насмешки, ни жалости. Только констатация факта. — Каким? — Живым. Тео кивнул, подтверждая, и снова откинулся на спинку дивана: — Вот поэтому я и не сплю с гриффиндорками. С ними всегда так: сначала отличная ночь, потом кошмары, потом сидишь и смотришь в одну точку. Драко хмыкнул — коротко, почти беззвучно, — но что-то в груди, то самое, что сжималось с самого пробуждения, чуть отпустило. — Значит, ты теперь с ней, — подытожил Тео, и это тоже был не вопрос. — А Пэнси? — Пэнси не в курсе. И пока пусть будет не в курсе. — Мудро, — кивнул Блейз. — Но она не дура. Она заметит. — Уже заметила. Тео потянулся и хрустнул шеей: — Ну, по крайней мере, ты не сдох. И не в Азкабане. И девчонка жива. По-моему, отличный уикенд. Драко ничего не ответил. Но уголок его губ дёрнулся — почти незаметно, почти как улыбка. После тех выходных они виделись только в коридорах. В Большом зале Драко сидел на своём обычном месте, за слизеринским столом, но взгляд то и дело уходил в сторону гриффиндорцев. Он научился делать это незаметно — скользить взглядом по чужим лицам, не задерживаясь, не выдавая себя. Вероника сидела с двумя девочками, теми самыми, с которыми всегда: рыжая и темноволосая, с её курса. Остальные к ним не подсаживались. Она ела медленно, смотрела в тарелку, иногда поднимала голову — и тогда встречалась с ним взглядом. На секунду. Ровно настолько, чтобы он успел заметить, как она оглядывает его фигуру, прищурившись. Призрительно? Холодно? Он не мог разобрать. Потом отводила глаза. Рядом с Драко, почти вплотную, сидела Пэнси. Иногда она клала голову ему на плечо, иногда обвивала руку собственническим жестом, и тогда Тео с Блейзом синхронно дёргали бровями. Они смотрели на него осуждающе, но молча — с той особенной дружеской заботой, которая не лезет с советами, но даёт понять: мы видим. Мы знаем. Мы не одобряем. Драко игнорировал. Он смотрел, как Вероника поправляет волосы, как отодвигает тарелку, как отвечает что-то подругам одними губами. И каждый раз замечал другое. Маркус Фиксли сидел наискосок от неё, через пару человек, но достаточно близко, чтобы видеть всё. Он не ел. Он следил. Взгляд его перемещался с Вероники на Драко и обратно — цепко, спокойно, будто считал чужие вздохи. Драко сжал челюсть. — Ты привлечёшь внимание, — тихо сказал Блейз, не поворачивая головы. — Я в курсе. — Тогда расслабь челюсть. Тео фыркнул в тыквенный сок. Пэнси ничего не замечала — или делала вид, — а Вероника встала из-за стола, забрала сумку и пошла к выходу, даже не оглянувшись. Маркус поднялся следом, с интервалом в несколько секунд, будто случайно. Драко проводил их взглядом. — Только не говори, что пойдёшь за ним, — устало произнёс Блейз. — Не пойду. Он действительно не пошёл. Но пальцы, сжимавшие вилку, побелели.