Порог храбрости.

𓆙𓆙𓆙

Дверь за ним закрылась мягко, почти беззвучно — только едва слышный щелчок замка, — и Драко остался один на лестничной площадке. Он постоял секунду, глядя на тёмное дерево перил, на свет, пробивающийся снизу, на свои руки, которые вдруг показались чужими. Ладони всё ещё помнили тепло её плеч — там, на мосту, когда он удержал её от падения. Пальцы всё ещё чувствовали ткань её мантии. Я не хотел уходить. Мысль пришла неожиданно — липкая, тёплая, опасная, — и он поймал себя на том, что всё ещё слышит её голос: «Спасибо… за то, что есть место, где можно просто выдохнуть». Она произнесла это так, будто он подарил ей что-то невозможное. А он просто привёз её в старый охотничий домик и накормил ужином. — Прекрати, — сказал он себе вслух. Тихо. Зло. И начал спускаться. Ступени поскрипывали под ногами — старый дом тоже не спал, тоже о чём-то думал, перешёптывался с самим собой. С каждым шагом свет снизу становился ярче, теплее, и уже на подходе к гостиной Драко почувствовал запах догорающих дров и чего-то сладкого — кажется, Руди оставил на столе чайник с мятой. Он спустился и остановился. У камина, на безопасном расстоянии от открытого огня — достаточно далеко, чтобы ни одна искра не долетела, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, — лежала лежанка. И это было не просто постель на полу. Руди постарался так, будто готовил ложе для короля: толстые одеяла, пуховые подушки, что-то невероятно мягкое, напоминающее мех, хотя никаких шкур в доме отродясь не водилось. Всё это было уложено пышно, уютно, с явным намерением заставить хозяина забыть о всех неудобствах мира. Драко усмехнулся. — Руди, — позвал он негромко. Тишина. Хлопок. Эльф появился из ниоткуда — уже в ночном колпаке, который смешно съехал набок и почти закрывал ему одно фиолетовое ухо. — Хозяин звал? Руди уже спать ложился, но если надо — Руди не спит! Руди бодр! Руди... — Всё хорошо, — перебил его Драко, кивая на лежанку. — Спасибо. Отлично сделал. Руди просиял так, будто ему подарили звезду с неба, — его фиолетовые глаза засветились в полумраке, как два крошечных фонарика. — Руди старался! Руди хотел, чтобы хозяину было мягко, тепло и уютно! Руди рассчитал расстояние до огня — чтобы не жарко и не холодно! Чтобы в самый раз! И подушку взбивал дважды! И одеяло проветривал! — Молодец. — Драко позволил себе короткую, почти незаметную улыбку. — Иди спать. Эльф счастливо кивнул, его уши дёрнулись вверх-вниз, и он исчез с очередным тихим хлопком. Драко стянул мантию, бросил на спинку кресла. Остался в рубашке и брюках — дома, среди своих, можно было позволить себе расслабиться. Он подошёл к лежанке, присел на край. Огонь тихо потрескивал, тени плясали на балках. В доме было тепло. Тихо. Хорошо. Слишком хорошо. Он лёг на спину, заложил руки за голову, и уставился в потолок. Где-то наверху, в спальне с наклонными балками и книгой на тумбочке, сейчас засыпала она. И эта мысль не давала покоя — крутилась в голове, как старая мелодия, от которой нельзя избавиться. Вероника всё ещё стояла посреди комнаты, когда услышала тихий хлопок. Она обернулась — и увидела Руди. Эльф появился прямо у двери, а в руках его лежала аккуратно сложенная стопка ткани: мягкой, тёплой на вид, небесно-голубой. — Госпожа! — пискнул он, низко кланяясь. — Хозяин велел принести! Чтобы госпоже было удобно! Чтобы госпожа чувствовала себя как дома! Вероника невольно улыбнулась — так искренне, как не улыбалась уже давно. — Что это? Руди шагнул вперёд, осторожно, почти благоговейно положил стопку на край кровати и расправил невидимую складочку. — Домашнее! — объяснил он с важным видом, и его уши дёрнулись от гордости. — Тёплое, мягкое, выглаженное! Руди лично проверял, чтобы ни одной складочки! Хозяин сказал: «Гостья должна чувствовать себя как дома». А дома — это когда удобно! Когда не жмёт, не колется и не холодит! Руди знает! Вероника развернула верхнюю вещь. Это оказалась длинная, мягкая рубашка — свободная, тёплая, из какой-то невероятно приятной на ощупь ткани. Почти ночная, но достаточно закрытая, чтобы не чувствовать себя неловко. Ткань была такой тёплой, будто её только что сняли с каминной решётки. — Передай хозяину... — она запнулась, подбирая слова, и голос её чуть дрогнул. — Передай, что это очень... очень мило с его стороны. И что я... ценю. Руди закивал так быстро, что его колпак окончательно съехал на нос. — Руди передаст! Руди всё передаст в точности! До последнего слова! Госпоже спокойной ночи! Чтобы сны были добрыми, как мёд, и лёгкими, как перья гиппогрифа! Хлоп — и эльф исчез, оставив после себя лишь лёгкий запах свежести и это неловкое, тёплое ощущение, что кто-то о тебе заботится. Вероника ещё раз провела рукой по ткани. Тёплая. Выглаженная. Заботливая. Она улыбнулась своим мыслям и начала переодеваться. Теперь она лежала на спине и смотрела в наклонный потолок. Кровать была безумно мягкой — не проваливалась, но обнимала, принимала форму тела, как будто её сделали специально для Вероники. Постельное бельё пахло чем-то неуловимо приятным: лавандой? мятой? а может, просто чистотой, которая бывает только в старых домах, где за всем следят с любовью. Тёплая рубашка, которую принёс Руди, оказалась настолько удобной, что Вероника почти обиделась: почему у неё дома нет такой? Почему вообще в её жизни так мало таких вещей — простых, тёплых, сделанных с заботой? Всё было идеально. Кроме одного. Она не могла уснуть. Ворочалась, зарывалась лицом в подушку, перекладывала ноги, вытягивала руки — ничего не помогало. Глаза закрывались, но мысли не уходили. Драко. Как он смотрел на неё за ужином — внимательно, чуть настороженно, будто боялся, что она заметит что-то лишнее. Как отводил взгляд, когда она ловила его. Как засмеялся — коротко, хрипловато, — когда она набивала щёки. Как стоял в дверях перед уходом: задержался на секунду, будто хотел что-то сказать, но не сказал. Он там. Внизу. Один. У камина. На этой его лежанке, которую эльфы соорудили на полу. Почему он не остался здесь? Мысль пришла неожиданно и обожгла — не стыдом, а чем-то другим: острым, тёплым, пугающим. Вероника перевернулась на бок, поджала колени к груди. Это неправильно. Нельзя так думать. Он и так сделал слишком много. Вытащил её, привёз сюда, накормил, уложил в лучшей спальне — а сам ушёл вниз. Потому что он порядочный? Или потому что она ему безразлична? Нет. Взгляд не врал. Она научилась читать взгляды за годы с Маркусом — и взгляд Драко был другим. В нём не было собственничества. В нём было что-то, чему она пока не могла подобрать названия. Она снова перевернулась. Подушка была прохладной с другой стороны. Вероника прижалась к ней щекой и закрыла глаза. Драко. Он не спал. Лежанка была удобной — Руди постарался на совесть: мягко, пышно, тепло. Огонь в камине тихо потрескивал, отбрасывая на балки длинные, танцующие тени. Но сон не шёл. Драко перевернулся на спину, уставился в потолок. Потом на бок. Потом снова на спину. Мысли крутились вокруг одного и того же, как мотыльки вокруг пламени. Она там. Наверху. В пижаме, которую я велел принести. В моём доме. В моей постели. Не в моей. В маминой. Какая разница. Он сел. Встал. Подошёл к столу, налил себе воды из кувшина, выпил залпом, не чувствуя вкуса, поставил стакан обратно — слишком резко, и тот звякнул о дерево с упрёком. Прошёлся по комнате: камин, кресло, лестница, окно. Остановился у окна. За стеклом стояла ночь — чёрная, густая, с редкими звёздами, которые всё же пробивались сквозь облака. Лес молчал. Только ветер изредка касался ветвей, и те тихо поскрипывали в ответ. Драко провёл рукой по лицу. Что ты делаешь? Она там. Просто спит. Просто человек, которого я... Который... Он не мог подобрать слово. Его не было в его лексиконе — или было, но он так давно им не пользовался, что оно стёрлось, как старая надпись на пергаменте. Он рванул дверь. Холодный воздух ударил в лицо — резкий, влажный, мартовский, — вышиб из лёгких всё тепло. Драко вышел за порог, сделал несколько шагов в темноту и остановился. Дышал глубоко, жадно, будто пытался выстудить себя изнутри, заморозить то, что разгоралось под рёбрами. Ночь обнимала холодом. Лес молчал. Где-то далеко, за холмами, мерцали огни — может быть, Хогсмид, может быть, что-то ещё. Минута. Две. Три. Драко развернулся и быстро зашёл обратно. Дверь за ним захлопнулась с глухим, деревянным стуком. Он запер её. На ключ. На засов. Всё, что было. Прислонился спиной к тёплому дереву и закрыл глаза. Что ты делаешь, Малфой? Ответа не было. Только тишина дома. Только тепло камина. Только мысль о том, что она там, наверху, в его доме, — и от этого никуда не деться. Он вернулся к лежанке. Сел. Снова лёг. Закрыл глаза. И в темноте, под тихий треск огня, позволил себе одну слабость: представить, что она не наверху. А рядом. Совсем рядом. На расстоянии вытянутой руки. Она снова перевернулась. Подушка уже была тёплой с обеих сторон. Одеяло сбилось. Вероника села, откинула волосы с лица. В комнате было тихо — только где-то внизу еле слышно хлопнула дверь. И снова тишина. Она обхватила колени руками и замерла, прислушиваясь. Спуститься вниз? Глупо. Безумно. Нельзя. Но мысль уже засела, пустила корни. Она представила, как встаёт, идёт по лестнице босиком, как доски чуть поскрипывают под ногами. Как спускается в гостиную, где он лежит у камина. Как он поворачивает голову и смотрит на неё — тем самым взглядом, от которого у неё перехватывает дыхание. Что бы она сказала? «Я не могу уснуть»? «Можно я побуду здесь»? «Я хочу к тебе»? Вероника зарылась лицом в колени. Сердце стучало где-то в горле. Она легла обратно, натянула одеяло до подбородка, зажмурилась. И долго ещё лежала с открытыми глазами, слушая, как где-то внизу, в темноте, не спит он. И тишина между ними — всего в несколько ступеней, в один лестничный пролёт — была самой красноречивой вещью в этом доме.

𓆙𓆙𓆙

Он встал снова. Лежанка, ещё хранившая тепло его тела, смятая подушка, отброшенное одеяло — всё это осталось позади. Он подошёл к лестнице, остановился у первой ступеньки, и рука сама легла на перила — дерево было тёплым, живым, будто дом подбадривал его. Поставил ногу на первую ступеньку. Замер. Не смей. Стоял так долго — минуту, две, пять, — и тишина вокруг была такой плотной, что он слышал только собственное дыхание и как где-то внизу, в камине, последнее полено треснуло и рассыпалось углями. Потом выдохнул — длинно, почти со стоном, — и шагнул на вторую. Лестница тихо скрипнула под ногой. Дом молчал, но слушал — затаив дыхание, как старый верный пёс, который не знает, что задумал хозяин, но уже готов поддержать его в чём угодно. Третья ступенька. Четвёртая. С каждым шагом сердце билось всё громче, всё тяжелее — он почти слышал его в тишине, этот глухой, настойчивый стук, который нельзя было спутать ни с чем. Пятая. Шестая. Остановись. Но ноги не слушались. Седьмая. Восьмая. В голове крутилось одно — заезженная, фальшивая, самоуспокоительная мантра: «Просто послушать. Проверить, спит ли она. Убедиться, что всё в порядке. И уйти». Ложь. Он знал, что это ложь. Знал с той самой секунды, как поднялся с лежанки. Девятая. Десятая. Площадка. Дверь в спальню — тёмное дерево, старая латунная ручка, чуть потёртая от времени. За этой дверью — она. Драко поднял руку — медленно, очень медленно, будто преодолевая сопротивление самой реальности, — и пальцы коснулись холодного металла. Что ты делаешь? Он не знал. Или знал, но не хотел себе признаваться. Ручка чуть дрогнула под пальцами — и в этот самый момент дверь открылась. Сама. Нет. Не сама. На пороге стояла Вероника. Волосы — тёмные, мягкие, чуть взлохмаченные после бессонной ночи — рассыпались по плечам, и в слабом свете, что просачивался с лестницы, они казались почти чёрным золотом. Глаза — большие, карие, с тенью удивления, которое медленно, очень медленно сменялось чем-то другим. Узнаванием. На ней была та самая рубашка — длинная, мягкая, чуть великоватая в плечах, — и она делала её не просто красивой, а беззащитной. Домашней. Своей. Такой, какой он не видел её никогда и какой, он вдруг понял, хотел видеть всегда. Они замерли. Секунда. Две. Три. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым — его можно было трогать, его можно было пить, в нём можно было захлебнуться. И никто не решался сделать первый вдох.

𓆙𓆙𓆙

Все слова, которые он заготовил по дороге наверх — «просто проверить, всё ли хорошо», «услышал шум», «показалось, что ты звала», — рассыпались, как пепел, в ту самую секунду, когда дверь открылась. Вероника стояла на пороге и смотрела на него снизу вверх — волосы рассыпались по плечам тёмными, чуть спутанными после бессонной ночи прядями, а рубашка, та самая, длинная и мягкая, которую принёс Руди, чуть сползла с одного плеча, открывая ключицу и ту нежную, беззащитную линию, куда ему хотелось прижаться губами. Он поймал себя на том, что смотрит туда, куда смотреть нельзя, и заставил себя поднять взгляд. — Я… — голос сел, и Драко прокашлялся, чувствуя, как глупо, как по-идиотски это звучит. — Я просто хотел узнать… всё ли хорошо. — Да, — ответила Вероника тихо, и её голос прозвучал так, будто она тоже только что проснулась, хотя он знал: она не спала. — Всё… хорошо. Пауза. Она переступила с ноги на ногу, и край рубашки качнулся, скользнув по бедру. — А ты? — спросила она, не глядя на него, и кончики её пальцев теребили край рукава. — Как тебе… спится у камина? Драко усмехнулся — коротко, почти нервно: — Удобно. Руди очень старался. — Ага. Молчание. Воздух между ними звенел, натянутый, как струна, которую вот-вот тронут. Вероника отвела взгляд в сторону, в коридор, куда-то мимо него, и щёки её порозовели — или это свет от камина так падал? — Слушай, — выдохнула она быстро, сбивчиво, и голос её дрогнул. — Если хочешь… и тебе правда неудобно там… у камина… Она запнулась. Повернула голову в сторону, будто рассматривала стену, и её пальцы сильнее сжали край рукава. — Можешь лечь со мной. Сказала — и отвернулась окончательно. Так, что он видел только край щеки и линию шеи, на которую мягко падали тёмные волосы. Драко замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле — тяжёло, глухо, оглушительно. Она стояла к нему боком, смущённая, тёплая, в этой дурацкой большой рубашке, и не смотрела на него. А он смотрел. И не мог ничего сказать. Потому что всё, что он мог сказать, было либо слишком много, либо слишком мало. — Вероника, — выдохнул он наконец. Она не повернулась. Только плечо чуть дрогнуло. И это движение сломало всё.

𓆙𓆙𓆙

Self Aware — Temper City

Драко шагнул вперёд. Переступил порог, и половица под ним скрипнула — дом, кажется, выдохнул с облегчением. — Ты… — начала она, поворачиваясь, но не договорила. Потому что он уже был рядом. Схватил. Резко. Жадно. Руки легли ей под бёдра, и он просто поднял её на себя — легко, почти без усилий, как поднимают то, что нельзя уронить. Она ахнула, обхватила его шею руками, прижалась инстинктивно, и он почувствовал, как её сердце колотится где-то у его ключицы — часто, загнанно, в унисон с его собственным. А потом его рот накрыл её. Жадно. Голодно. Так, будто он умирал без этого всю свою чёртову жизнь и только сейчас понял, чего именно ему не хватало. Вероника ответила — тоже жадно, тоже отчаянно, — но он сразу почувствовал: неумело. Робко. Неопытно. Её губы раскрывались под его губами не так, как у тех, кто привык целоваться, — в них было больше доверия, чем умения. И это ударило в голову сильнее любого огневиски. Драко понёс её к кровати, не разрывая поцелуя. Нёс, как самое дорогое, что у него было, — нёс и боялся, что это сон, что сейчас он проснётся у камина, в холодном поту, один. Колени упёрлись в край кровати. Он опустил её на мягкое — на эти подушки, на это бельё, которое пахло лавандой и ею. Оторвался от её губ и посмотрел в глаза: огромные, тёмные, с расширенными зрачками, в которых плясали отблески свечей. Она дышала часто, прерывисто, и грудь её вздымалась под тонкой тканью рубашки — быстро, неровно, глубоко. Он целовал её так, будто хотел запомнить каждую клетку губами. В уголок губ — туда, где пряталась её робкая улыбка. В щёку — туда, где всё ещё горел румянец. В висок — туда, где билась жилка. В шею — туда, где пульс бился часто, испуганно, счастливо, и кожа была тёплой и чуть солоноватой на вкус. — Драко… — выдохнула она, запрокидывая голову, открывая ему больше, и её пальцы скользнули по его спине — неумело, робко, но так отчаянно искренне, что у него внутри всё сжалось в тугой, горячий узел. Его губы скользнули ниже — по шее, по ключице, к краю рубашки, — и он почувствовал, как она дрожит под ним. Он поднял голову, посмотрел в её глаза: — Ты как? — выдохнул он, касаясь губами её лба. — Скажи мне. Только честно. Она вместо ответа сама потянулась к нему. Поцеловала — сама. Неумело, но так сильно, что у него потемнело в глазах. — Не останавливайся, — прошептала она ему в губы. — Пожалуйста. Не останавливайся. Он прижал её к себе так, что, кажется, кости хрустнули. Зарылся лицом в её волосы, вдохнул этот запах — сливки и смородина, — домашний, тёплый, её. Руки сами находили дорогу: по спине — ниже, по ногам — выше. Он целовал её плечо, ключицу, спускаясь ниже, туда, где рубашка уже совсем сползла с плеча. Она выгибалась под ним, дышала часто, прерывисто, вцепившись пальцами в его волосы, в него самого. — Драко… — снова выдохнула она, и теперь это звучало иначе. Не вопрос. Мольба. Он был везде. Его руки — горячие, настойчивые, чуть грубоватые — скользили по её телу, оставляя за собой дорожки мурашек там, где только что были его пальцы. Она выгнулась ему навстречу, когда его ладонь легла на внутреннюю сторону бедра. Медленно. Томительно. Пальцы скользнули вверх по нежной коже — так медленно, что у неё перехватило дыхание, а пальцы на его плечах сжались сильнее. Он изучал её, дразнил, доводил до исступления одним только этим касанием — лёгким, почти невесомым, но от этого ещё более мучительным. — Драко… — выдохнула она, вцепившись в его плечи, и ногти оставили на коже лёгкие полумесяцы. Она чувствовала, как дрожит каждая мышца, как пульс бьётся где-то внизу живота, отзываясь на каждое его движение. А потом она почувствовала его — там, где его бедро прижималось к ней. Твёрдый, горячий, пульсирующий. Она ахнула. Драко замер на секунду, глядя ей в глаза, и дыхание его было тяжёлым, рваным. — Чувствуешь? — выдохнул он хрипло. — Что ты со мной делаешь? Она не могла ответить — только кивнула, закусив губу, и он увидел, как её зубы впиваются в нежную кожу. Он снова поцеловал её — глубоко, жадно, но уже без той торопливости. С чувством. С расстановкой. И одновременно его пальцы снова двинулись вверх по бедру — выше, ещё выше, — пока не коснулись самого сокровенного сквозь тонкую ткань. Она вскрикнула. Не от боли. От того, как сильно это отозвалось внутри. — Хочешь? — выдохнул он, глядя ей в глаза, и в темноте его зрачки были огромными, чёрными, бездонными. — Да, — выдохнула она. — Пожалуйста. Да. Он улыбнулся — чуть заметно, почти нежно, — и его пальцы скользнули под ткань рубашки. Меж её бёдер всё горело, пульсировало, собиралось влагой — она сама чувствовала, как предательски мокро там, внизу, и от этого становилось ещё более неловко и ещё более жарко одновременно. Драко замер на секунду, тяжело дышал, глядя на неё сверху вниз. В темноте его глаза блестели — дико, жадно, — и она ощущала его вес на себе: тяжёлый, горячий, правильный. Дыхание щекотало разгорячённую кожу шеи, ключиц, груди. Его рука двинулась вверх по её телу — медленно, неумолимо. Очертила полушарие груди, и она выгнулась, закусив губу, чтобы не застонать слишком громко. Пальцы сжались на напрягшемся соске — резко, властно, — и она вскрикнула коротко, сдавленно. Драко не сказал ни слова. Его рука скользнула ниже — уверенно, без колебаний, — проникла под резинку белья, туда, где всё уже горело. Он провёл пальцами по влажным складкам — медленно, изучающе, — и она дёрнулась, выдохнув сквозь зубы. Тесно. Горячо. Влажно. Драко нахмурился — что-то понял, что-то почувствовал в том, как она напряглась, как замерла, как часто задышала. Он убрал руку. Посмотрел ей в глаза. — Ты… — выдохнул он хрипло, и это был не вопрос, а почти утверждение. Она отвела взгляд, и щёки её вспыхнули — даже в полумраке было видно, как краска заливает скулы. Драко выдохнул — резко, шумно, зажмурился на секунду, будто собирался с мыслями или с силами. А потом снова накрыл её рот поцелуем — жадным, глубоким, таким, от которого перестаёшь думать. А рука снова легла на бедро, но теперь — мягче, чуть медленнее. Всё ещё настойчиво, но без той торопливой жадности. Он не говорил ничего. Просто делал. И это было лучше любых слов. Он резко приподнялся над ней на руках. Схватил её бёдра, притягивая ближе, стянул с подушек в центр кровати — она ахнула от неожиданности, от этого рывка, от того, как легко он управлял её телом. А потом его руки взялись за край рубашки — той самой, длинной, мягкой, которую принёс Руди. Драко потянул вверх — медленно, хотя каждая клетка его тела требовала рвануть. Ткань поползла по её телу, открывая кожу: живот, рёбра, грудь. Она приподнялась, помогая ему, и через секунду рубашка полетела куда-то на пол — туда, где уже валялась его мантия. Вероника осталась в одних трусиках. И замерла. Под его взглядом. Драко смотрел. Жадно. Тяжело. Так, что у неё перехватило дыхание и она забыла, как дышать. Просто смотрел на неё: на грудь, на соски, которые уже затвердели от воздуха — или от его взгляда, — на изгиб талии, на кружево трусиков, на то, как она смущённо повела плечом, пытаясь прикрыться. Он перехватил её руки. — Не смей, — выдохнул он. И снова поцеловал — жадно, глубоко, одновременно накрывая ладонью грудь, сжимая, поглаживая большим пальцем сосок. Она застонала ему в рот. А он уже оторвался от неё — резко, будто вспомнил что-то важное, — встал на колени на кровати, прямо перед ней, и начал раздеваться сам. Стянул рубашку через голову — резко, нетерпеливо, пуговицы жалобно звякнули, одна, кажется, отлетела и покатилась по полу. Рубашка полетела туда же, к её. Вероника смотрела. Она видела его грудь — не ту, аристократически-бледную, которую носила по Хогвартсу мантия. Другую. С рельефом мышц, проступивших под кожей, с тёмными дорожками волос, сжимающимися к низу живота, с линиями старых шрамов, про которые она не знала. Драко поймал её взгляд. Усмехнулся краем губ: — Нравится? Она кивнула, не в силах говорить. Он расстегнул брюки — медленно, специально медленно, глядя ей в глаза, — и спустил их вместе с бельём, резко, одним движением. И она увидела его. Всего. Напряжённый, пульсирующий, с влажной головкой, готовый. При одном взгляде на него у Вероники пересохло во рту. Кожа к коже. Горячо. Влажно. Правильно. — Ты уверена? — Его голос прозвучал хрипло, на грани срыва. — Последний шанс передумать… Скажи прямо сейчас… или я не выдержу. Она смущённо взглянула ему в глаза: — Уверена. На секунду показалось, что он вообще перестал дышать. А потом — поцелуй. Глубокий, жадный, почти злой. Она отвечает — неумело, но отчаянно, вцепившись пальцами в его плечи, в волосы, в него самого. Ей хочется прижаться так сильно, чтобы исчезнуть, чтобы остаться в нём навсегда. Драко отрывается от её губ только затем, чтобы вдохнуть. И тут же припадает к шее. Горячо. Влажно. Губы скользят по коже, оставляя влажную дорожку, от которой по позвоночнику бегут мурашки — она чувствует каждую из них, каждую точку, где он касался. Она запрокидывает голову, открывая ему больше, и он пользуется этим — жадно, не пропуская ни сантиметра. Вниз. Ключицы. Ямочка между ними. Грудь. Он накрывает губами сосок — и она выдыхает со стоном, выгибаясь, вжимаясь затылком в подушку. Его язык описывает круги, дразнит, заставляет сжиматься всё внутри. Драко не останавливается. Он целует её везде: между грудью, по рёбрам, по животу, который дрожит под его губами, — всё ниже, и ниже, и ниже. Губы скользят по внутренней стороне бедра, и она уже не может сдерживать дыхание. Оно срывается, путается, тонет в стонах. Он нежно дотронулся губами до чувствительного клитора и лизнул его языком — медленно, пробуя на вкус. Она всхлипнула — коротко, почти испуганно, — пальцы вцепились в простыню, в его волосы, в подушку, во всё сразу. Язык скользнул снова. Медленнее. Глубже. Она уже не дышала — только стонала, часто, прерывисто, срываясь на всхлипы. Бёдра сами потянулись к нему, ища больше, требуя продолжения. Драко усмехнулся — одними уголками губ, не отрываясь, — и сжал ладонями её бёдра так, чтобы не могла вырваться. Чтобы принимала. Всё, что он даст. Каждое движение языка — на грани пытки. То медленно, обводя кругами, то резко, дразня, доводя до исступления. — Драко… — выдохнула она, и голос её сорвался, сел. Он поднял голову ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Губы мокрые, блестят в свете свечей. Взгляд тёмный, тяжёлый. — Нет, — выдохнул он хрипло. — Не смей без меня. Она застонала — от отчаяния, от желания, от того, как властно это прозвучало. А он снова вернулся к ней. Доводя. Дразня. Ломая. Пока она не начала умолять — всхлипами, именем, глазами. Только тогда он поднялся над ней, и член коснулся её бедра — твёрдый, горячий, пульсирующий. Она ахнула от этого прикосновения. Драко посмотрел в её глаза. Он понимает, что вот-вот лишит её девственности. Эта мысль бьёт в голову — и только усиливает возбуждение. Терпеть уже больно. Невозможно. Он аккуратно садится между её бёдер и медленно нажимает головкой члена на её влажное, раскрывшееся лоно. Горячее, мокрое, ждущее. — Будет больно, — говорит он. Не спрашивает. Предупреждает. Коротко, жёстко, как факт. Она сглатывает, но не отводит взгляд: — Я знаю. Он входит. Медленно. До упора. Сразу, без раскачки — чтобы не мучить ни её, ни себя. Она вскрикивает — коротко, сдавленно, — и вцепляется ногтями в его плечи, оставляя красные следы. Он замирает. Даёт ей время. Сам едва дышит — желваки ходят под скулами, лоб в испарине, на висках выступили капли пота. — Терпи, — выдыхает он хрипло. И начинает двигаться. Медленно. Коротко. Не выходя до конца. Каждое движение — контроль. Каждый вздох — попытка не сорваться. — Чёрт… — выдыхает он сквозь зубы. — Какая же ты… Она уже не кричит. Только стонет — тихо, часто, скупо, и её тело начинает отвечать ему, подаваться навстречу. Глаза мутные, влажные. Драко смотрит на неё — всё время смотрит, — и не может оторваться. — Смотри на меня, — командует он хрипло. Она поднимает глаза, и в этом взгляде — всё. И боль, и доверие, и то, от чего у него внутри переворачивается что-то, что он считал давно мёртвым. Он двигается быстрее. Глубже. Простыни сбиваются под ними, одеяло сползает на пол, но никто не замечает. — Глубже? — выдыхает он. — Да… — голос срывается. — Да, Драко… Он сжимает зубы. Держится. Ради неё. Пока не понимает — больше не может. — Я сейчас, — выдыхает он, и это не вопрос, не предупреждение, а просто констатация неизбежного. Руки впиваются в её бёдра, оставляя следы. Движения теряют ритм, становятся резкими, глубокими, отчаянными. Он запрокидывает голову, молчит, только сквозь зубы — один выдох, похожий на рычание. И замирает внутри неё. Пульсирует. Изливается. Дышит так, будто только что выжил. Она под ним — тихая, мокрая, чужая и своя одновременно. Драко открывает глаза, смотрит на неё сверху вниз. Молчит долго. Потом проводит пальцами по её щеке — почти грубо, будто проверяет, настоящая ли. — Живая? — спрашивает хрипло. — Живая, — выдыхает она. Он усмехается. Коротко. Почти зло: — Хорошо. И падает рядом, прижимая её к себе. Без лишних слов. Без нежностей. Просто рука на талии — тяжёлая, хозяйская, — и горячее дыхание где-то у её виска. — Я… не думала… — голос Вероники срывается, дыхание всё ещё не выровнялось. — …что это может быть так… приятно… Она прикусывает губу, щёки горят, тело всё ещё подрагивает мелкими, затухающими волнами. Драко смотрит, как она кусает губу, и внизу снова тяжелеет. — Ты как? Она кивает. Смотрит на него. Потом ведёт рукой по его груди — медленно, изучающе, — прижимается ближе, проверяя, что он рядом, что он настоящий. — Я не хочу, чтобы ты сдерживался… — шепчет она, и глаза её блестят в полумраке. — Мне… нравится, когда ты рядом… и когда ты… такой… — Да. Я знаю, это было быстро. — Он проводит пальцами по её коже — теперь нежно, успокаивая, — и его ладонь ложится на её бедро, поглаживая. — Но я исправлюсь. И потом не будет боли. Она улыбается. Хихикает — тихо, по-домашнему: — Тогда я хочу, чтобы ты с меня не слезал, Малфой. Он закатывает глаза, но губы сами растягиваются в ухмылке: — Чёрт… Ты ужасна.

𓆙𓆙𓆙

Драко приподнимается на руках, нависая над ней. Широкие плечи, узкая талия, спина прямая — сила и грация, которые невозможно не заметить. Свечи на тумбочке догорали, и свет их был мягким, золотистым, рисовал тени на его скулах и на её коже. Он старается не давить, но его тело говорит само за себя. От её взгляда — томного, невинного, полного чего-то, чему она сама ещё не знала названия, — он снова твердеет. Садится между её бёдер. Она удобно устраивается головой на подушке — расслабленная, открытая, волосы разметались по белой наволочке тёмным ореолом. — Сейчас исправлюсь… — тихо говорит он. — Ты сейчас опять в меня войдёшь? — спрашивает она, и в голосе её нет страха, только любопытство и предвкушение. Одновременно с вопросом он уже входит — головкой, медленно, давая почувствовать каждую секунду. Она выдыхает, и её бёдра чуть приподнимаются ему навстречу. — Так узко… и горячо… — выдавливает он едва слышно, и глаза его закатываются, голос срывается в хриплый стон. Глубже, чем в первый раз. Она выдыхает — уже не боль, а жар, заполняющий низ живота. Драко двигается медленно, но жёстко, следит за тем, как она реагирует, как её губы приоткрываются, как ресницы дрожат. Она двигается навстречу — сама, увеличивает амплитуду, и он чувствует, как её тело принимает его, как сжимается вокруг. Одной рукой он сжимает грудь, чувствуя, как сосок твердеет под его ладонью. Пальцы другой проводит по её губам — по влажным, припухшим, — и всовывает в рот. Она берёт. Сосёт. Смотрит на него — прямо, не отводя глаз. Глаза Драко темнеют. Он прикусывает губу. — Грязно… — выдыхает он. — Охуенно. Рука с груди скользит вниз — на клитор. Массирует в такт движениям, и она посасывает его пальцы, не отрывая взгляда. Он чувствует, как подходит, как всё сжимается внутри, и тормозит себя — ждёт. Ждёт её. — Давай. Кончай. Голос хриплый, командный. Пальцы на клиторе ускоряются. Он входит глубже, жёстче, и она напрягается, замирает — и её накрывает. Стон — короткий, рваный, — волна расходится по телу, ноги трясутся, пальцы на его плечах сжимаются до боли. Драко смотрит не отрываясь, ждёт, пока сокращения вокруг него станут сильными, ритмичными. И тогда позволяет себе. Запрокидывает голову, закрывает глаза, выдыхает сквозь зубы — рычаще, глухо. Только инстинкты. Только тело. Открывает глаза — тёмные, мутные, — и падает рядом с ней. Он откинулся на спину. Тяжело. Глухо. Рядом с ней. Потолок плыл перед глазами — деревянные балки, тени от свечей, темнота по углам. Драко смотрел вверх и не видел ничего — только чувствовал. Сердце долбило где-то в горле, дыхание не желало выравниваться, кожа была мокрой от пота. Рядом — она. Такая же. Сбитое дыхание, мокрые волосы, разметавшиеся по подушке тёмными спутанными прядями. Тело всё ещё подрагивало — мелко, глубоко, отголосками того, что только что было. В комнате пахло сексом и потом. Тяжело, влажно, правильно. Она лежала, запрокинув голову, и грудь её вздымалась часто, кожа блестела в свете свечей, а между ног было влажно, липко, тепло — её собственное и его. Драко повернул голову и посмотрел на неё. На то, как она дышит, как грудь поднимается и опускается, как губы приоткрыты, будто она всё ещё ловит воздух, как волосы прилипли к вискам — мокрые, спёкшиеся, красивые. Она, кажется, чувствовала его взгляд, но не открывала глаза. Просто лежала — вся расслабленная, размякшая, чужая и своя одновременно. Тишина. Только дыхание. Только где-то далеко — ветер за окнами. Только скрип старого дома, который тоже, кажется, делал вид, что ничего не слышал. Драко медленно провёл рукой по её животу — вверх, к груди, остановился, чувствуя, как бьётся её сердце под его ладонью. Она вздохнула — глубже, — не открывая глаз, потянулась к нему, прижалась, уткнулась носом куда-то в плечо. Он не отстранился. Наоборот — притянул ближе, и рука его легла на поясницу, прижимая к себе её, влажную и тёплую. Так и лежали. Мокрые. Тяжёлые. Чужие друг другу полчаса назад — и уже не чужие. Он всё ещё тяжело дышал, она — тоже, но теперь в одном ритме. — Акцио. Палочка вылетает откуда-то из-под одежды, влетает прямо в его ладонь. Он садится, нависает над ней, ведёт палочкой вдоль её тела — медленно, почти церемонно. — Эванеско. Она чувствует прохладу — чистоту, сухость, свежесть. Внутри и снаружи. Он повторяет на себе. — Полезное заклинание, — говорит он буднично и отбрасывает палочку на тумбочку. И просто лёг. Рядом. Вплотную. Она уже тянулась к нему сама — без слов, без мыслей, просто тело помнило, что рядом тепло. Драко накрыл их одеялом — одним движением, резким, но бережным, — укутал так, чтобы она не замёрзла, чтобы была вся спрятана, только макушка торчала. Она придвинулась ближе, уткнулась носом ему в ключицу, дышала — всё ещё глубоко, но уже ровнее. Волосы щекотали его подбородок, пахли сексом и смородиной со сливками. Он не шевелился. Боялся спугнуть. Рука сама легла ей на талию, пальцы скользнули по коже — медленно, лениво, будто пробовали на вкус. Она вздохнула — довольно, по-кошачьи, — и он провёл ладонью вверх по спине, остановился между лопаток, чуть надавил, прижимая ближе. Она обняла его в ответ — рука легла ему на грудь, робко, неумело, пальцы чуть дрожали. То ли от холода, то ли от всего сразу. Драко накрыл её ладонь своей. Так и лежали. Тишина. Огонь в камине внизу уже догорал — свет стал мягче, тени длиннее. За окнами — ночь, лес, ветер, где-то далеко мерцали огни Хогсмида. Она зарылась лицом в его шею, и губы коснулись кожи — случайно, нечаянно. Он чуть улыбнулся, сам не заметил. — Спи, — выдохнул тихо. Она кивнула куда-то ему в плечо, глаза закрылись, дыхание выровнялось. Он ещё долго смотрел в потолок, слушая, как она дышит, чувствуя, как её тело расслабляется, тяжелеет, доверчиво прижимается к нему. А потом и его накрыло. Сон пришёл тихо — как вода, как выдох, как обещание, что утро будет. Сплетённые. Тёплые. Свои.