"Аритмия" музыка на выжженной коже

После той ночи на крыше, когда слова были сказаны, а дистанция сократилась до опасного минимума, реальность обрушилась на них с новой силой. Сингл «Аритмия» рвал чарты, и это имело свою цену. Снаружи студии круглосуточно дежурили папарацци. Журналисты предлагали миллионы за одно фото Нила и Эндрю вне сцены. Кевин, бледный от кофеина и паранойи, принял волевое решение: — Вы никуда не выходите. Студия — это крепость. Здесь безопасно, здесь есть еда, здесь есть звук. Пишите. Так началось их добровольное заточение. Дни сливались в бесконечный поток. Они сидели на полу среди проводов и исписанных листов бумаги, подбирая ноты. Нил набрасывал тексты о дорогах, которые ведут в никуда, а Эндрю превращал эти слова в тяжёлые, вибрирующие аккорды. Но чаще всего они просто спали. Изнеможение от бесконечного процесса творчества и постоянного присутствия друг друга выжимало их досуха. Они могли уснуть прямо на диване в аппаратной: Нил — свернувшись клубком у подножия, Эндрю — откинув голову на спинку, с гитарой на коленях. В эти моменты между ними не было искр — была только общая, тяжёлая тишина. В один из таких дней Нил проснулся поздно. В студии было тихо, тускло горели синие лампы подсветки. Эндрю, казалось, крепко спал на диване, накрыв лицо краем капюшона. Нил, стараясь не шуметь, проскользнул в душ. Горячая вода немного сняла напряжение, но когда он вышел, окутанный паром, он почувствовал себя слишком уязвимым. Он не взял с собой сменную одежду, поэтому, обмотав полотенце вокруг талии, решил быстро перебежать в небольшую гардеробную, где хранились их сценические костюмы и личные вещи. Он был уверен, что Эндрю всё ещё в аппаратной. Нил толкнул дверь гардеробной и замер. Там, среди вешалок с чёрными пиджаками и кожаными куртками, стоял Эндрю. Он не спал. Он что-то искал в своём рюкзаке, но при звуке открывшейся двери медленно обернулся. В гардеробной было тесно и ярко. Свет ламп безжалостно ударил по коже Нила. Полотенце едва держалось на бёдрах, оставляя открытым всё остальное. Десять лет бегства, пыток и боли теперь предстали перед Эндрю в виде ужасающей мозаики. Глубокие, неровные полосы на спине — следы плети или ножа. Ожог на груди, напоминающий по форме утюг. Старые пулевые отверстия, превратившиеся в тёмные кратеры. Нил застыл. Его сердце, которое он так долго учил биться ровно, пропустило удар, а затем зачастило, как в приступе паники. Он почувствовал, как по коже пробежал холод. Он хотел закрыться, спрятаться, убежать обратно в пар душа, но ноги словно приросли к полу. Эндрю не отвел взгляд. Он не поморщился от отвращения и не ахнул от жалости. Он медленно, почти методично, сканировал каждое повреждение на теле Нила. Его глаза, обычно пустые и холодные, теперь казались опасно тёмными, в них вспыхнуло что-то похожее на белый шум — концентрированная, тихая ярость. — Значит, вот как выглядит твоя «свобода», Джостен, — голос Эндрю был едва слышным, но он прорезал тишину комнаты, как скальпель. Эндрю сделал шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до предела. Нил чувствовал жар, исходящий от него. Эндрю медленно поднял руку. Его пальцы, всё ещё пахнущие металлом гитарных струн, замерли в миллиметре от крупного шрама на плече Нила. — Да или нет? — спросил он, глядя Нилу прямо в глаза. Вопрос был не о песнях, не об альбоме и не о шоу. Это был вопрос о том, позволит ли Нил ему коснуться своей правды. Нил с трудом сглотнул, чувствуя, как дрожат руки. — С тобой — да. Эндрю коснулся шрама. Его пальцы были твердыми и уверенными. Он не гладил, он изучал — так, словно запоминал каждую неровность, каждый след чужой жестокости, чтобы однажды перекрыть их своим присутствием. — Я найду того, кто это сделал, и сломаю ему пальцы так, что он никогда не сможет даже держать ложку, не то что нож, — произнёс Эндрю совершенно будничным тоном, но Нил знал: это не угроза. Это обещание. Нил вдруг почувствовал, как тяжесть, которую он носил десять лет, начала понемногу сползать с его плеч. Он сделал то, чего не делал никогда — он не отстранился. Наоборот, он чуть подался вперед, прижимаясь плечом к ладони Эндрю. — Их уже нет В тесной гардеробной студии свет был слишком ярким, слишком честным. Он не оставлял места для сценического лоска и грима. Эндрю стоял неподвижно, его взгляд медленно, почти осязаемо перемещался по телу Нила, задерживаясь на каждом неровном бугорке кожи. — Рассказывай, — приказал Эндрю. Его голос был ровным, но в этой ровности таилась такая глубина ярости, что Нилу стало трудно дышать. — Откуда это всё, Джостен. По именам. Нил сглотнул. Он почувствовал холодный воздух кожей, но на этот раз не попытался прикрыться. Если Эндрю хотел видеть — он увидит всё. — Это, — Нил указал на длинный, рваный след на боку, — мачете. Один из людей моего отца. Они называли это «уроком вежливости». Он сделал шаг ближе к Эндрю, и в его глазах отразилась тень того маленького мальчика, которым он был когда-то. — Мой отец… его называли Мясником. Он любил звук, который издает нож, входя в живую плоть. Он тренировался на мне, когда у него не было других жертв. Половина этих меток — его авторство. Он хотел, чтобы я всегда помнил, чья я собственность. Чтобы даже в зеркале я видел его почерк. Пальцы Эндрю, всё ещё лежащие на плече Нила, напряглись так, что костяшки побелели. Но он не перебивал. — А мама… — Нил запнулся, и его голос на секунду дрогнул. — Мэри. Она была моей единственной броней. Она схватила меня и бросилась в бега, когда поняла, что отец меня просто убьёт. Мы бежали десять лет. Восемь стран, двадцать два города. Мы меняли имена чаще, чем одежду. Эти ожоги на ногах — от машины, которая взорвалась, когда мы уходили от погони в Праге. Нил поднял руку и коснулся шрама на плече. — Она умерла на пляже в Калифорнии. Просто… не выдержала. Рак, истощение, постоянный страх. Я похоронил её прямо там, в песке. Поджёг машину вместе со всем, что у нас было, чтобы стереть следы. Этот шрам на руке — от того огня. Я стоял слишком близко, когда всё горело. Мне казалось, что если я сгорю вместе с этой машиной, мне больше не придётся бежать. В гардеробной воцарилась тяжелая, удушающая тишина. Нил рассказал всё это без слез, сухим, отстраненным тоном, каким обычно зачитывают криминальную хронику. Это была его реальность — пропитанная кровью, гарью и песком. Эндрю молчал долго. Его взгляд переместился на спину Нила, туда, где между лопатками темнело клеймо. — Он пометил тебя, как скот, — прохрипел Эндрю. Он вдруг сделал резкое движение — сократил последние сантиметры между ними и схватил Нила за шею, не сжимая, но фиксируя его на месте. — Посмотри на меня, Нил. Нил поднял глаза. В медовых глазах Эндрю не было жалости. Жалость была бесполезной, она была для слабых. В глазах Эндрю была чистая, концентрированная ненависть ко всему миру, который посмел так обойтись с человеком перед ним. И в этой ненависти Нил нашел странное утешение. — Твой отец мертв, — сказал Эндрю. Это был не вопрос. — Твоя мать в земле. Тех людей, что резали тебя, больше нет. Есть только ты. И есть я. Эндрю медленно провел большим пальцем по губе Нила. — Ты поешь так, будто просишь прощения за то, что выжил. Перестань. Твой голос — это не их наследие. Это твой способ сказать им всем «пошли к чёрту». Нил почувствовал, как к горлу подступил ком. Десять лет он носил эти шрамы как позорное клеймо, как доказательство своей сломленности. Но Эндрю видел в них только карту войны, которую Нил выиграл. — Да или нет, Нил? — Эндрю снова задал этот вопрос, и на этот раз его рука скользнула ниже, накрывая ладонью один из самых глубоких шрамов на груди, прямо над сердцем. — Да или нет, Нил? — его дыхание коснулось губ Нила. Это был последний шанс отступить, вернуться в безопасную зону музыки и деловых контрактов. — Да, — выдохнул Нил, и это слово стало последним барьером, который рухнул между ними. Эндрю не умел быть нежным. Его поцелуй не был похож на те, о которых Нил читал в сценариях или слышал в поп-хитах. Это было столкновение. Это было требование. Эндрю впился в его губы с яростью человека, который пытается вырвать другого из лап смерти. Это был вкус горького кофе, табака и чего-то неудержимо живого. Нил издал приглушенный звук, что-то среднее между вздохом и стоном облегчения, и его пальцы впились в плечи Эндрю, сминая ткань его черной футболки. Он ответил на поцелуй с той же отчаянной страстью, вкладывая в него всё то, что не мог выразить словами: всю свою благодарность за то, что его увидели и не отвернулись, всю свою десятилетнюю усталость и внезапно обретенную надежду. ладонь Эндрю скользнула по шрамам на спине Нила, по тому самому клейму, словно он заново переписывал историю этой кожи, стирая старую боль своим прикосновением. Этот поцелуй был их личной клятвой. В нем не было лоска шоу-бизнеса, не было камер и фанатов. Только два человека в тесной комнате, пахнущей пылью и дорогой тканью, которые наконец-то нашли друг друга в этом хаосе. Когда Эндрю неохотно отстранился, он не отпустил Нила. Он остался в миллиметре от его лица, тяжело дыша. Его зрачки были расширены, а губы покраснели. — Завтра мы допишем ту песню, — прошептал Эндрю ему в волосы. — И ты споешь её так, чтобы даже мертвецы услышали, что ты больше им не принадлежищь .