The Faultline.

Я вышла из гостиницы после обеда. Украдкой, с неоправданным навязчивым чувством, будто совершаю побег. Словно и вправду боялась, что если задержусь на лишнюю минуту, город успеет передумать и вовсе не отпустит меня домой. Номер сдала заранее — не то, чтобы из экономии — хотя и сохранить деньги было откровенно неплохой идеей — скорее, из другого, не менее важного расчёта: хотелось, чтобы между мной и сегодняшним днём не было ни ключей, ни расписаний, ни обязательств. Только улицы, затаившие дыхание времени, обрывки несуществующих воспоминаний, и я сама. Это был мой последний лондонский день — финал поездки и конечная грань дозволенного безрассудства. Будущее требовало не просто отказа от подростковых ожиданий, а мужества взглянуть в лицо главному страху всей жизни. Магистратура, аккуратно упакованная в диплом и громогласные формулировки вроде «блестящих перспектив» и «стабильного будущего», осталась позади. Впереди же маячила стажировка в Seattle Times — звучная, престижная, обременённая большими надеждами и соразмерными обязательствами. Работа, которой следовало гордиться. Жизнь, которую положено хотеть. Я твердила себе эту, казалось бы, безупречную мантру, но слова совершенно не находили отклика изнутри. Они были слишком глянцевыми, слишком рациональными, чтобы совпасть с тем, что я чувствовала на самом деле. Лондон провожал упрямым моросящим дождём. Капли словно левитировали в воздухе, так и не решаясь упасть на землю. Эта хмарь до боли напоминала сиэтлскую сырость, которая была привычным фоном моих последних пяти лет. Но сходство оказалось обманчивым. Дышалось здесь иначе. Воздух был тяжелее, насыщенней. В нём не было хвойной свежести — вместо этого в пространстве витали запахи мокрого камня, старинных викторианских стен, отполированной веками брусчатки и едва уловимой горчинки кофе из крошечных семейных кафе. Где-то между этим поэтичным туманом и прозаичной суетой с болезненным трепетом хранилась и моя собственная глава — уже давно пережитая, но так и не прожитая до конца. Совсем не хотелось возвращаться. Не хотелось снова примерять на себя пустую оболочку взрослой правильной жизни, где всё расписано и объяснено заранее. Хотелось просто идти вперёд — без цели, маршрута, без необходимости быть кем-то определённым. Ходить по городу, вбирать его энергию в себя и увезти с собой то, что было давно отнято, но, все же, по прежнему, принадлежало мне: эфемерная возможность, граничащая с фантазией, снова почувствовать себя крохотной, розовощёкой и счастливой — такой, которой когда-то и была. Я совсем не помнила тех дней, но с твёрдой, неоспоримой уверенностью знала: именно так всё и было. Европа ощущалась иначе. Америка рвалась вперёд — к росту, скорости, будущему. Здесь же пространство хранило и воспевало прошлое, неся память как гордое знамя. Лондонская архитектура не стремилась впечатлять — она была прекрасна по своей сути. Фасады, потемневшие от дождя и времени, хранили воспоминания чужих жизней, и каждый дом, казалось, знал гораздо больше, чем был готов рассказать. Я шла не спеша, позволяя себе останавливаться без причины. Мокрый асфальт поблёскивал под ногами, превращая тротуар в матовое зеркало. Заворожённо снимала собор Святого Павла: купол, растворяющийся в низких облаках, будто нарочно скрывался от взгляда, обнажая лишь тяжеловесную, несокрушимую основу. В этой монументальности было странное успокоение — словно здание давно пережило и переосмыслило всё, чего я так безумно боялась. Возможно, когда-то они гуляли здесь так же, как я сейчас. Возможно, смотрели на то же небо, не подозревая, что через двадцать пять лет кто-то будет всматриваться в серый узор облаков, пытаясь разглядеть на безразличном полотне черты их лиц. Прогулка совсем не утомляла — что при моей-то посредственной физической подготовке было весьма удивительным. Тело подчинялось настроению: шаги давались легко, мысли текли ровно. Я не смотрела на часы и не проверяла телефон. Впервые за долгое время не хотелось никуда спешить. Когда впереди показался Тауэрский мост, я замедлила шаг. Он не возник внезапно — скорее постепенно раскрывался, позволяя глазам привыкнуть к величественному масштабу. Каменные башни стояли основательно и умиротворённо, словно вечные стражи, равнодушно отражаясь в тёмной воде Темзы. Мост казался чем-то бóльшим, чем незаурядное инженерное сооружение. Он ощущался той самой границей — не только между берегами, но и между прошлым и будущим, между выбором, который мы сделали, и людьми, которыми стали. Я знала его по фотографиям, из фильмов и открыток. Но реальность, как это часто бывает, оказалась гораздо более тихой и личной. Всё же решившись, несмело ступила на пешеходную часть. Меня сразу накрыло лёгкое головокружение — будто город медленно и настойчиво сокращал дистанцию, подбираясь слишком близко, вторгаясь в пространство, куда я никого не готова была пускать. Под ногами глухо отозвался металл, и звук почему-то показался важным, несколько символичным. Ветер усилился, вплетая в растрепанные каштановые волосы запах реки и холодного металла. Я поёжилась, плотнее закутавшись в легкое пальто. Стоя посреди моста, молча смотрела на серое небо, медленно движущуюся гладь воды, и думала о том, как легко в этот момент было бы всё бросить. Не хотелось возвращаться. Но ещё меньше хотелось уезжать, так и не сделав того, ради чего пересекла океан. Я знала, что должна была оказаться здесь рано или поздно. Это было спонтанной поездкой, за которой прятался терзающий сердце неотложный долг, который совершенно не позволял отпустить окончательно своё несостоявшееся детство. Можно было сколько угодно убеждать себя, что прошлое осталось позади, но некоторые места всё равно тянут назад, как незакрытые раны. Не возвращаться. Остаться здесь, в городе, который хранил в себе память того, что для меня было действительно дорого. Мысль была наивной и нереалистичной, но оттого не менее желанной. Я понимала: это прощание. Не столько с Лондоном, сколько с возможностью побыть другой — той, которой была когда-то. Дождь продолжал моросить, и странный город, казалось, совершенно не возражал против моего элегического присутствия. Я сделала один шаг вперёд, затем ещё один. Просто шла, осознавая, что именно этот день — приглушённая усталость, эфемерная свобода и тихое сопротивление неизбежному — станет последним, что я унесу из этой поездки. Со стороны моя жизнь выглядела безупречной. Даже излишне благополучной. Магистратура в Вашингтонском университете была успешно окончена, будущее выстроилось в чёткую линию, где каждая точка уже имеела собственное название и прогнозируемый доход. Стажировка, карьера, стабильность — набор набор слов, который должен был наполнять гордостью, а вызывал лишь лёгкую тошноту и ощущение надвигающейся паники. Я старалась не думать, почему. В конце концов, взрослым не положено жаловаться на «пустоту внутри» — для этого существуют хобби и терапия. Взрослые люди не срываются в Лондон по щемящему зову сердца. Но Лондон был трагически особенным для меня. Именно здесь когда-то жили и учились мои родители. Здесь они получили работу в издательстве, которую действительно любили — я почему-то была уверена, даже если знала об этом только по обрывкам чужих рассказов. Наверное, те несколько лет были для них счастливыми. Здесь я родилась. И здесь же всё закончилось — внезапно и до безумия нелепо, в одной короткой фразе, которую потом бесконечно повторяли взрослые, словно она могла что-то объяснить или смягчить: произошла автокатастрофа, никто не выжил. Я ничего не помнила. Ни голосов, ни лиц, ни улиц. Но иногда мне казалось, что воспоминания живут где-то глубоко, под кожей, в иллюзорном чувстве узнавания, которое порою накатывало без причины. С тех пор Лондон существовал для меня где-то между реальностью и вымыслом — между точкой отсчёта и зияющей пустотой. И только сейчас я решилась окунуться в него с должной мерой. Я никогда по-настоящему не горевала. Не так, как, наверное, следовало бы. Всё случилось слишком рано и слишком резко — мир просто не оставил выбора. Нужно было жить дальше. Учиться. Быть благодарной тёте Офелии за крышу над головой, за еду, за возможность вырасти «нормальной» — какой я никогда и не являлась. За возвращение на историческую родину — я всегда считала себя этнической американкой, несмотря на место рождения. Офелия не была плохим человеком. Она просто несла своё бремя — жертву, на которую пошла, чтобы поднять на ноги чужого ребёнка. Дочь своего брата. Её бросил мужчина, совершенно не достойный внимания — я поняла это гораздо позже, чем следовало бы — и одновременно — любовь всей её жизни. Он не был готов к ответственности, тому, что у молодой тридцатилетней женщины вдруг появится незапланированный чужой ребёнок и сделал выбор в пользу свободы. Офелия формально обеспечивала меня всем необходимым — голодать и ходить в обносках мне не довелось. Но тепла дать не могла. Я и не винила ее за это. Вместе с родителями я потеряла не только семью. Я потеряла право на детство, на слабость, на безусловную любовь. В детстве эта пустота ощущалась особенно остро. Я собирала её осколки, пытаясь сложить из обрывков и символов связь с призраками, которых мне не дано было помнить. Хотя, как можно любить тех, кого ты никогда не знал? Я играла на фортепиано как папа, и писала портреты, следуя его юношескому увлечению. Пела в диапазоне трех добротных октав — этот талант, говорили, достался мне от матери. Но сильнее всего затянуло писательство. Самая большая отдача — и одновременно лучший способ бегства от реальности. Главное увлечение моей матери, которому отец, любивший её до безумия, посвятил всю свою жизнь. Наверное, я просто пыталась продолжить их существование через своё. А может, эта насущная потребность выражать мысли и вправду являлась отголоском наследия родителей. Я бесконечно фантазировала и изливала на бумагу всё, что терзало внутри. Создавала собственные вселенные — тихие убежища от скуки реальности и тяжкого груза вины за то, что ушли они, а не я. Со сверстниками не складывалось. Они считали меня странной. Замкнутой. Слишком тихой. Меня даже пытались травить. До тех пор, пока в ужасе не отступали. Будто я могла одним взглядом заставить обидчика споткнуться на ровном месте. Будто во время грозы именно из-за меня в классе настежь распахивалось окно. Дети бывают жестокими. А детская фантазия — пугающе богатой. Неокрепшее сознание с маниакальным упорством вяжет абсурдные причинно-следственные узлы, наслаждаясь жутковатой логикой собственных умозаключений. В подростковом возрасте мне отчаянно хотелось, чтобы кто-то увидел меня настоящую. Услышал. Понял. Я была готова открыть душу первому встречному — и довольно быстро поняла, что подобные откровения нередко заканчиваются плачевно. Во мне различали лишь обложку: хрупкую внешность, на которую тут же навешивали бирку «ранимая». Видели творческую натуру — податливый материал, который можно сломать, перекроить или слепить под собственные представления о прекрасном. Понадобилось время, чтобы понять: доверять можно не всем. Потом пришло другое знание — что, возможно, не доверять никому куда безопаснее. Я продолжала идти, скользя взглядом по фасадам, и словила себя на мысли, что нарочито замедляю шаг. Когда впереди показался силуэт Лондонского глаза — невольно остановилась. Огромное колесо медленно вращалось, словно отсчитывая время, которое не щадило никого. Мне пришла в голову мимолетная мысль прокатиться, увидеть город сверху — вдруг с высоты всё покажется проще и логичнее. Но я почти сразу отмела эту идею. Смотреть на жизнь из кабинки — занятие, в котором и так слишком преуспела. Сегодня хотелось идти, а не кружить над происходящим. Затем свернула на первую попавшуюся улицу. Я была настроена пройти как можно больше — словно расстояние могло что-то изменить. Биг-Бен и здание парламента возникли безо всякой торжественности. Они оказались не такими, как я представляла. Камень потемнел от времени, часы молчали в ожидании своего срока, туристы суетились, создавая шумовой фон, на котором город оставался невозмутимым и цельным. Я не понимала, что чувствую: нереальность происходящего, будто попала в бутафорскую декорацию, или, наоборот, чрезмерную приземлённость, лишающую привычного мифа. Так вот он какой, Лондон. Не мечта, не личный символ трагедии. Просто город, существующий независимо от чужих ожиданий и переживаний. Я двигалась вперёд, отпустив мысли на волю. Пустота не исчезла, но обрела смирение, смягчённое монотонной моросью. Может быть, это и есть всё, чего можно хотеть — не разрешения, не прозрения, а просто перерыва. Паузы, в которой позволено быть лишь незнакомкой, идущей по мостовой города, знающего о тебе то, чего ты сама не в силах вспомнить. Иллюзия нереальности окончательно рассыпалась, стоило мне свернуть к Камден-маркету — будто кто-то нарочно сменил декорации. До этого момента город казался черезчур аккуратным, несмотря на старину, почти выхолощенным: красивые фасады, узнаваемые силуэты, архитектура, к которой хочется относиться почтительно и на расстоянии. Камден же в почтении не нуждался. Он жил своей собственной непарадной жизнью. Воздух здесь был другим — густым, тёплым, насыщенным запахами специй, фастфуда, сладкой выпечки, душистого эля и реки, умевшей напомнить о себе, даже скрывшись из виду. Музыка лилась отовсюду: глухие басы спорили с гитарами и электронными ритмами. Люди двигались плотным, шумным потоком — смеялись, торговались, жестикулировали так, словно мир заканчивался за пределами рынка. Стоило им сделать шаг под мелкий дождь за его пределы — и на лицах снова появлялась маска британской почтительной сдержанности, граничащей со снобизмом. Вокруг царила атмосфера подлинности — живой, хаотичной, немного неряшливой и оттого невероятно убедительной. Здесь не было места туристическим гайдам и картинкам из путеводителей. Я бродила между рядами без цели, поневоле задевая плечи прохожих в тесноте переулков. В какой-то момент не удержалась — купила картонный стаканчик какао. Оно было густым, сладким и спасительно горячим. Жар, согревающий озябшие ладони сквозь картон, казался единственным спасением от вездесущей сырости. Дождь по-прежнему моросил, но теперь воспринимался лишь как фон, а не как помеха. Возможно, врожденный иммунитет жителя штата Вашингтон брал своё. Прилавки тянулись бесконечной чередой: винтажная одежда, ювелирные изделия, пережившие явно несколько эпох, еда со всего света, сувениры, которые частенько покупают не из любви, а из чувства долга перед холодильником. Я безмятежно шагала вперед, пока взгляд не зацепился за прилавок с винтажной бижутерией. У меня всегда была слабость к старым вещам. Возможно, потому что у них уже была своя история, и не приходилось начинать всё с чистого листа. Истории мне удавалось воссоздавать только на бумаге. Я подошла ближе. Серебряные кольца и браслеты лежали рядами — слегка потускневшие, в мелких царапинах и сколах. Молча перебирала их пальцами, ощущая холод металла, и краем глаза скользила по соседней витрине, где кучей лежали ожерелья с подвесками. Странные символы, чей смысл был понятен лишь тому, кто ест бобы в томатном соусе на завтрак. Моё внимание привлекла небольшая, слегка приоткрытая коробка. Внутри лежали винтажные наручные часы на тонком серебряном ремешке. Стекло было сколото по краю. Этот дефект не портил их, а лишь придавал загадочности — будто хранил память о каком-то особенном мгновении из прошлого. — Ах, они вам приглянулись? — неожиданно раздался низкий мужской голос. Я подняла глаза. Передо мной стоял продавец — седовласый мужчина с мягкой, внимательной улыбкой. Его взгляд, привыкший к мимолётному интересу покупателей, был спокоен. Британский акцент звучал вежливо, как отрепетированная роль, но в интонации сквозила искренняя готовность рассказать историю. Невольно ответила ему сдержанной улыбкой. — Да, — голос прозвучал тише, чем я предполагала. — Я всегда питала слабость к старинным вещам. В них зачастую присутствует… некая тайна. Продавец медленно кивнул, его взгляд на мгновение смягчился, будто тот вспомнил что-то своё. — Совершенно с вами согласен. Иногда вещи хранят память лучше, чем люди. Никогда не знаешь, какие секреты в себе таят все эти безделушки. Замечание было настолько точным и неожиданно глубоким, что я не сдержала тихий, почти бесшумный смешок. Экзистенциальных размышлений мне хватило и на молчаливой прогулке, я совершенно не ожидала подобного разговора в столь необычном месте. Немного поразмышляв, с иронией уловила аллюзию к своему любимому жанру кинематографа: — Или какую проблему они принесут. Звучит как отличная завязка для фильма ужасов. Он мягко покачал головой, но улыбка не сходила с лица. — Никакой мистики и магии ведь не существует, — задумчиво произнёс он. — Есть лишь история, которую предмет хранит. И человек, который может её продолжить. Мне вдруг показалось, что слова были адресованы специально для меня кем-то свыше. Аккуратно поставила коробочку на место, сделав вид, что просто рассматриваю остальной ассортимент — не хотелось показывать перед торговцем излишнюю заинтересовать. — Я пока что просто смотрю, — сказала я нарочито вежливо. — У меня талант выбирать сувениры, о которых потом хочется забыть. К тому же, стараюсь не тратить последние деньги на судьбоносные покупки. — Всего лишь пятнадцать фунтов, — ответил он, совершенно не задумываясь. Я невольно подняла брови. Цена была смешной. — Серьёзно? — я не сдержала лёгкую усмешку. — Даже тоненькое колечко во-он там стоит вдвое дороже. Это случайно не какой-то проклятый артефакт, от которого вы хотите поскорее избавиться? Продавец лишь повел плечами со спокойствием знатока, который осознает цену и словам, и вещам. — Никакого подвоха. Просто у конкретно этого поставщика есть свои каналы — он скупает такие вещи почти за бесценок в самых неожиданных местах. Вот, взгляните, — он указал на россыпь колец с цветными камнями. — Вся эта красота тоже старинная. И так же необременительна для кошелька. Я посмотрела на кольца. Камни были не слишком дорогими, скорее полудрагоценными, но, в то же время, в каждом из них чувствовался характер — не ослепительный блеск, а глубинное, нажитое десятилетиями свечение. — Возможно, вы и правы, — согласилась я, всё ещё разглядывая украшения. — Из такого путешествия хотелось бы привезти не просто безделушку. Что-то… символическое. В конце концов, магнитик на холодильник — не самый точный способ отразить состояние души. Он тихо усмехнулся, и в его глазах мелькнуло понимание. — Что ж, выбор за вами. Что больше резонирует с вами сейчас — кольцо или часы? Я взглянула на открытую коробочку, и на губах сама собой родилась улыбка. Решение пришло внезапно и ясно. — Часы. Пусть время, проведённое здесь, будет со мной честнее, чем я сама по отношению к себе. — Порой это не мы выбираем вещи, а они — нас, — тихо произнёс он, соглашаясь с недосказанным. Я достала из кармана смятую двадцатифунтовую купюру. Он принял её, кивнул, затем бережно упаковал часы в маленький крафтовый пакет и протянул мне вместе со сдачей. Торговец выглядел довольно комично, словно не был обыкновенным продавцом, а самым настоящим хранителем, передающим последователю что-то невероятно важное. — Теперь они ваши. Надеюсь, следующая глава их истории будет счастливой. — Постараюсь не разочаровать, — сказала я, и это прозвучало почти как обещание самому себе. — За океаном у них начнётся новая жизнь. — Путешествия всегда идут вещам на пользу, — философски заключил он. Я кивнула, взяла пакетик и отошла от прилавка, думая о том, что тётя Офелия всё равно не оценила бы магнитик. А часы… Часы, по крайней мере, умели хранить время — то, что я так и не научилась беречь. Риджентс-канал лежал передо мной темной, неподвижной лентой. Фонари и огни из окон тонули в черной воде, растягиваясь в дрожащие золотые полосы. У берега покачивались узкие баржи. Я молча шагала по набережной и прогулка ощущалось почти медитацией. Здесь меня никто не знал. Здесь от меня ничего не ожидали. Никаких великих свершений, на которые я, по мнению окружающих, обязана быть способна. Я не была чьей-то несбывшейся надеждой, ошибкой или проектом по исправлению собственных. Была просто тенью на набережной. Человеком, который ни перед кем не отчитывается. Каждой жизни по умолчанию приписывают уникальность и ценность, будто эти явления нерушимо остаются аксиомой, не требующей доказательств. Однако современная реальность диктует иные, куда более жёсткие условия. Вместо гармонии она предлагает перманентное пребывание на грани — будь то угроза третьей мировой войны, экономического коллапса или экологической катастрофы. На таком фоне личные стремления, мечты и сомнения кажутся не просто мелкими, а исключительно микроскопическими проблемами мелких насекомых. В мире, затаившем дыхание в ожидании очередного потрясения, нет ресурса на чужую боль. Одиночную судьбу частного лица всё чаще воспринимают как переменную в чужом уравнении, где право определять правила принадлежит системам, институциям или просто тем, кто стоит выше на социальной лестнице. Жизнь, вопреки детским обещаниям книг, — далеко не всегда повесть со счастливым финалом. Гораздо чаще она напоминает пьесу, в которой ты — не главный герой, а всего лишь второстепенный персонаж, чью роль и реплики давно прописал кто-то другой. Обиднее всего отчётливо осознавать скованность, власть обстоятельств, перед которыми твоя воля бессильна. Но сегодняшний вечер не был о бегстве. Сегодня я стояла здесь, чтобы встретиться взглядом с городом-призраком, с местом, которое было точкой отсчёта моей жизни и её главным разрывом. Стояла и наблюдала за моросящим дождем, чтобы посмотреть в глаза этому городу — месту, которое подарило жизнь и отняло всё остальное. Чтобы принять его — не как подарок или наказание, а как молчаливого свидетеля, в чьей памяти хранится то, что было неизвестно мне самой. Эти часы принадлежали только мне. И каждая минута в них, каждый безрассудный шаг или тихая глупость, были моей — и только моей — ответственностью. Бесценной и невыносимой свободой. На улице сгущались сумерки, всё активнее зажигая в городе ночные огни. Сырой воздух пробирал до костей, и я уже начинала сомневаться в своём решении гулять до утра. Неловко встряхнула головой, стараясь отогнать мысли о холоде и перспективах далёкого будущего. Сиэтл, криминальные сводки, экономические отчёты, спортивные достижения — пусть всё это подождёт. Здесь, глядя на чарующую английскую готику, хотелось продолжить дело своей материи и писать совершенно о другом. О замках и легендах. О героических поступках. Или, на худой конец, о тихом экзистенциальном кризисе, который, впрочем, никуда не девался даже здесь. Потому что магия нового места, как бы сильна она ни была, никогда не отбрасывает тень достаточно длинную, чтобы навсегда скрыть груз обыденных проблем. Я окончательно продрогла и решила, что пора искать укрытие. Прямо перед собой увидела светящуюся вывеску паба «The Fellow», которая смотрелась обнадеживающе. Пить перед вылетом — не лучшая идея, но один бокал горячего глинтвейна казался именно тем лекарством, в котором нуждалось тело. Последней человеческой слабостью перед возвращением в мир расписаний и правильных решений. Внутри пахло деревом, наполированным воском и подвальной прохладой, которую тут же перебивали тёплые, пряные волны, идущие от барной стойки. Я заказала глинтвейн — в Лондоне, кажется, тоже не задавались вопросом о сезонности напитков. Местное лето, по ощущениям, мало чем отличалось от сиэтлского. И то, что оно окончательно сдаст позиции уже через пару часов, вызывало во мне странную смесь чувств: меланхолическую ностальгию по чему-то, что ещё даже не успело начаться, и определенное расслоение между двумя мирами: привычным налаженным ритмом Сиэтла и загадочным Лондоном, который вёл себя как старый ироничный волшебник, от которого не знаешь чего ожидать. Я взяла горячий напиток и устроилась за уютным столиком в углу. Разложила рюкзак с вещами и покупки на соседних стульях — несколько демонстративно обозначая границы собственного пространства. Совершенно не хотелось, чтобы меня трогали. Вокруг веселилась молодежь: смех, разговоры, лёгкая суета. Британский акцент, мягкий и несколько вальяжный, обволакивал происходящее и делал даже банальные фразы частью атмосферы вечера. Я слушала не слова, а интонации — они казались гораздо важнее. Одна из компаний поднялась из-за стола и дружной гурьбой направилась к выходу. Замыкавший группу высокий парень в клетчатой рубашке и кожаной куртке, разворачиваясь, неловко задел угол моего столика. От толчка рюкзак грохнулся на пол, а следом за ним упал и небольшой бумажный пакет с часами. Парень, не заметив ничего компрометирующего, сделал неосторожный шаг вперёд. Под его тяжёлым ботинком бумага и картон хрустнули, издав приглушённый, но весьма однозначный звук. Всё во мне буквально завыло от негодования. Глупая, нелепая досада подступила к горлу комом. Не прошло и нескольких часов, как история, которую я только что приобрела и собиралась везти через океан, оборвалась под подошвой первого встречного. Парень резко отскочил, посмотрев вниз. Девушка с розовыми волосами и парень-блондин рядом с ним замерли, будто сцена внезапно перешла в режим замедленной съёмки. Виновник происшествия, поняв, что натворил, тут же обернулся. Речь выдавала в нём коренного лондонца. — О господи! Прости! Я не специально! — Он мгновенно наклонился и поднял смятый пакет, на котором теперь отпечатался четкий след подошвы. Я сделала уставший, безнадёжный вздох и приняла из его рук покорёженную бумагу. — Ничего страшного, — сказала я автоматически, совершенно не глядя на него. — Бывает. — Я правда не хотел! — пробормотал он с такой искренней тревогой, что это почти развеяло моё изначальное раздражение. Не говоря ни слова, развернула пакет, открыла помятую коробку. И замерла — часы остались целыми. Единственным ущербом оставался тот самый старый скол на стекле, который был там изначально. Ни трещин на циферблате, ни вмятин на металле. Я подняла глаза на парня. Уголок рта дрогнул в едва уловимой, снисходительной улыбке. — Тебе повезло, — констатировала я сухим, но уже беззлобным тоном. — Похоже, они оказались крепче, чем я предполагала. Он поднял руки в универсальном жесте капитуляции. — Ох, это замечательно… но я всё равно чувствую себя виноватым. — Ну что ж, — пожала я плечами, — всё закончилось хорошо. От инцидента никто не пострадал. Он немного помедлил, словно решая, стоит ли продолжать диалог, а потом сказал: — Я собирался выйти на перекур с друзьями, но сейчас вернусь. Ты… ты позволишь мне купить тебе бокал эля в качестве извинений? — Не нужно, — ответила я честно. — У меня завтра важный день, и совершенно не стоит напиваться. — Всё равно подожди, — упрямо сказал он. — Мы сейчас вернёмся. Я лишь улыбнулась в ответ. Общение с незнакомцами всегда давалось мне нелегко — просто со временем научилась это хорошо маскировать. Компания скрылась за дверью, а я осталась наедине с глинтвейном, теплом бара и ощущением, что этот вечер, вопреки всем моим планам, не горел желанием заканчиваться. Потом поймала себя на мысли, что и сама не прочь подышать свежим воздухом. «Свежим» — конечно, громко сказано. Лондон мастерски продавал сырость под видом атмосферы, и, надо признать, делал это убедительно. Оставила вещи за столиком, предварительно положив многострадальный пакетик с часами на видное место — почти с уважением к выжившему после катастрофы. Проверила, что рюкзак на месте, и вышла на улицу. Ночная прохлада тут же обняла за плечи — настойчиво и без лишних сантиментов. Я отошла в сторонку, подальше от входа, прикурила сигарету и на несколько секунд просто позволила себе созерцать. Ночной Лондон казался иным: тише, темнее, честнее. Огни отражались в мокром асфальте, машины проносились редкими вспышками, а город замирал между вдохом и выдохом. Компания новых знакомых стояла в нескольких футах от меня. Они смеялись и переговаривались, уже перейдя в ту стадию вечера, когда границы между людьми становятся чуть прозрачнее. Парень в кожаной куртке сделал шаг вперёд. — Эй, мисс Америка, — сказал он, — правда извини, я не хотел! Я подавилась дымом. Фраза звучала немного кринжово, несколько фамильярно, но, кажется, беззлобно. — Мисс Америка? — переспросила я, медленно выдыхая и глядя на него сквозь сигаретный дым. Девушка с розовыми волосами вмешалась раньше, чем тот успел выдумать остроумный ответ: — Ну ты ведь не отсюда. Я рассмеялась от неожиданности и легкого флёра беспардонности. — Не отсюда — да, — согласилась я. — Хотя, фактически, только выросла в Штатах, а родилась здесь. Но почему сразу мисс Америка? — Потому что Питер запал на тебя и пытается подкатить, — с безжалостной прямотой сообщила она. Компания дружно рассмеялась. Питер пнул девушку носком ботинка в белый кроссовок — без агрессии, но с явным желанием заставить ее замолчать. Я ощутила странную смесь неловкости и веселья. Это был один из тех редких случаев, когда нелепость ситуации не вызывает отторжения — их слова были искренними, беззлобным и совсем не пафосным. Девушка шагнула ближе и протянула мне руку. — Джули. Я пожала её, всё ещё неловко улыбаясь. — Моргана. Светловолосый парень фыркнул и сказал: — Типа как фея короля Артура? Я приподняла бровь и улыбнулась привычной реакции людей на моё необычное имя, имея за плечами богатый арсенал ответов на идиотские вопросы. — Типа как моя бабушка сумела убедить родителей назвать меня дурацким именем. Питер тут же вмешался: — Да ладно вам, мне вот нравится это имя. Такое сказочное! — Тебе всё нравится, если мордашка обладательницы того самого имени симпатичная, — парировал светловолосый. Я скривилась и неловко закашлялась, затягиваясь сигаретой. Блондины никогда не входили в круг моих симпатий — ни эстетически, ни концептуально. — Сорри, Моргана, — сказал он уже мягче. — Мы просто пьяные. — Я так и поняла, — ответила без тени упрёка. Он протянул руку. — Я Джейсон. — Приятно познакомиться, — сказала я, пожимая ладонь. Сигарета медленно догорала, ночь становилась гуще, а Лондон, кажется, решил подарить мне непредвиденные знакомства. Мы зашли обратно внутрь, и бар снова принял тёплым полумраком, шумом голосов, запахом алкоголя, дерева и пряностей. Питер почти сразу сорвался к барной стойке — целеустремлённо, как странник, нашедший смысл жизни в кружке эля. Джули подхватила свои вещи и, не задавая лишних вопросов, пересела за мой столик. Я даже не успела понять, против ли такого развития событий — всё произошло слишком естественно, будто так и было задумано. — Значит так, — сказала Джули, усаживаясь поудобнее, — Не слушай этого балбеса. Он не пропускает мимо ни одной юбки. Я хмыкнула, не собираясь с ней спорить. Это заявление выглядело не обвинением, а чем-то вроде констатации погоды. Тем более, никакие романтические интеракции с мужчинами не входили в список моих приоритетов. Джейсон сел на соседний стул, и Джули тут же, без колебаний, устроилась у него на коленях. В такой непринуждённости не читалось ни игры на публику, ни смущения. — Да я и не то чтобы собиралась, — парировала я, обводя взглядом стол. — У меня завтра днем самолёт. Пора возвращаться в скучную рутину. — Неужели в Америке всё так понуро? — спросил Джейсон, обнимая Джули, будто для наглядности демонстрировал альтернативу. Я пожала плечами. — Да так же, как и везде. Хочется творчества, но рутина догоняет. — И каким же таким творчеством ты занимаешься? — заинтересовался он. Я сделала паузу, взвешивая, насколько честной хочу быть с людьми, которых знаю меньше четверти часа. — Разным. Люблю играть на фортепиано, писать красками, петь. В основном пытаюсь писать книги. Получается скверно, но некоторым, вроде бы, нравится. — И о чём же ты пишешь? — спросила Джули, наклоняясь ближе. — Обо всём и ни о чём, — ответила я. — Недавно пыталась писать средневековое фэнтези. Людям на ваттпаде, кажется, даже заходит. — О, — оживилась Джули, — я обожаю читать разную писанину на ваттпаде. Это прям-таки моё. Не брезгую даже фанфиками. Они иногда реально могут быть круто написаны. Джейсон рассмеялся. — О да, я-то знаю, что ты любишь читать гейские фанфики. Очень странно увлекаться подобным, будучи гетеро. В этот момент из-за их спин появился Питер, с трудом удерживая в руках четыре бокала эля. Он с грохотом поставил их на стол и радостно объявил: — Ооо, гейские фанфики! Это мы любим! Джули потрепала его по волосам. — Особенно ты, дундук! Питер уселся рядом и рассмеялся, совершенно не оскорблённый таким обращением. А я почти взвыла от досады. Компания была забавной — живой, шумной, непринуждённой, совершенно не такой, как я сама. И эта разница ничуть не портила атмосферу. Вот только завтра меня ждал перелёт, а в самолётах всегда было тревожно, будто мозг наотрез отказывался верить в законы физики. И изрядное похмелье никак не обещало украсить ситуацию. Тем не менее, Джули протянула свой телефон. — Впиши свой ник в ваттпаде. Может, мне понравится твоё творчество. Я усмехнулась, взяла телефон и ввела ник. Всё равно, мы больше никогда не увидимся. Джули посмотрела на экран — и буквально взвизгнула. Она начала лупить по колену Джейсона, от чего тот дёрнулся. — Morganessa?! — выдохнула она. — Серьёзно?! Я обожаю читать твоё дерьмо! Боже мой, оно такое крутое! Я постоянно жду новые главы! Я рассмеялась и смутилась одновременно — то редкое чувство, когда хочется спрятаться под стол и параллельно принять овации. Никто из нас не мог ожидать такого поворота. Встретить своего читателя в рандомном баре на другой части света казалось безумием. Питер сделал глоток и идиотским голосом протянул: — Гейские фанфики крадут наших дам. — Нихрена они не крадут, — отрезала Джули. — И Morganessa пишет совсем не фанфики. И не гейские. Тебе лишь бы языком трепать. Питер подвинул бокал ближе ко мне. — За гейские фанфики. Я взяла бокал, сделала глоток и сказала: — Если я завтра не успею на самолёт, то поплыву через океан верхом на тебе. — Я думаю, — заметил Джейсон, — что Питер фразу «верхом на тебе» воспринимает немного иначе. Питер дал ему подзатыльник. Я скривилась от испанского стыда и усмехнулась, чувствуя, что вечер окончательно перестаёт быть просто вечером — и становится историей, о которой, возможно, когда-нибудь напишу. Разговор шёл легко, почти стремительно. Мне с трудом удавалось отставлять в сторону новые бокалы от Питера, которые Джейсон допивал с завидной решительностью, будто у него был личный конфликт с пониманием меры. Потом поймала себя на том, что мысленно отделяю себя от них. Не с превосходством — скорее с усталой ясностью. На пороге взрослой жизни, как мне почему-то казалось, стоило принимать взрослые решения. Чего нельзя было сказать об остальных. Они пили, веселились, хохотали — искренне, шумно, без лишней мысли. И, возможно, были в этом правы. Веселье длилось ровно до того момента, пока Джули мимоходом не взглянула на экран телефона. Она замерла, и её глаза округлились. — Эй, господа, — сказала она, — четыре утра! Нам нужно топать на вокзал, если не хотим застрять здесь ещё на пару часов. — А я и не против остаться ещё ненадолго! — тут же отозвался Питер, явно вдохновлённый собственной идеей. — О боже, нет, — простонал Джейсон. — Я умываю руки. Питер, держи себя в рамках приличия. — Вы как хотите, — отрезала Джули, — а я завтра собиралась пойти с сестрой на посвящение в первокурсники. Мне пора домой. — Джулз, я с тобой, — сразу сказал Джейсон, будто этот вопрос даже не обсуждался. Питер повернулся ко мне и прищурился с театральной наигранностью. — А загадочная Моргана какие имеет планы? — Загадочная Моргана, — сказала я, — надеется без приключений попасть в аэропорт и улететь в Сиэтл. — Эх, дерьмо, — вздохнула Джули. — Метро уже закрыто. Остались только такси, ночные автобусы или поезд. — А вы куда направляетесь? — спросила я, прикидывая варианты. — Мы едем в Стивенейдж, — ответила она. — Ближайший поезд отправляется через тридцать минут. А если пропустим — придется долго ждать. Между поездами слишком большие интервалы. Я кивнула, быстро прокручивая маршруты в голове. — А с вокзала в аэропорт можно доехать? — Ну… — протянул Джейсон, — можно. Просто придётся сделать пересадку или две. Перспектива кружить по Лондону в приступе картографического кретинизма казалась не самой благоразумной, но времени перед рейсом оставалось еще много. А я всегда любила поезда. Возможно, потратить на дорогу больше времени было бы более приятным решением, чем долгое ожидание в аэропорту. — Тогда я иду с вами, — поспешно решила я. — Такси для богатых, а автобусы для умных. Питер расхохотался. — Вот это по-нашему! Подождите, я куплю билеты! Джули снова взлохматила его волосы. Питер фыркнул, но выглядел довольным — как человек, которому доверили важную миссию. Он быстро купил всем билеты, а потом развернул пустой бланк на экране телефона ко мне. — Впиши свои данные. Я куплю тебе билет. — Что ты, — сказала я, — не нужно. — Нужно, — возразил он. — Ты почти не притронулась к элю, который я купил. Всё выпил Джейсон. Позволь мне купить тебе хотя бы билет. — Да, — захохотал Джейсон, — так тебя в соцсетях будет удобнее искать, чем по нику Morganessa. — Джейсон, заткнись, — мгновенно сказал Питер. Идея давать свои личные данные незнакомцу казалась не слишком умной, хотя вряд ли мои имя, фамилия и почта являлись уж настолько секретными. Я неловко вписала данные, надеясь, что Питер не окажется сталкером с размытым пониманием личных границ, и нажала «окей». — Отлично, — сказал он. — Твой поезд отправляется через час пятнадцать. Билет придёт на почту. Мы идём все вместе! — Подождите! — вдруг воскликнул Джейсон и устремился в направлении барной стойки. — Пойдём покурим, — предложил Питер. Я собрала свои вещи, и все вышли из бара — обратно в ночной Лондон, где холод, огни и случайные знакомства неожиданно складывались в маршрут, который я точно не планировала, но почему-то решила пройти до конца. Мы побрели к Кингс-Кросс неторопливой, усталой походкой. В этот час Лондон казался особенно откровенным — город выдыхал, а свет фонарей медленно растворялся во влажном тумане. Воздух пах холодным камнем, табаком и металлом — чувствовалось приближения вокзала, где поезда никогда не спят и пахнет каким-то своеобразным веществом для обработки рельсов. Этот запах всегда казался особенным для меня. Джейсон плелся позади с бутылкой виски, которую нёс как трофей. Стекло поблёскивало в свете фонарей. Если бы у алкоголя было свое тотемное животное, оно бы непременно выглядело именно так — дикое, самодовольное и оттого слегка опасное. — О боже мой, — простонала Джули, — я и так еле ноги за собой волочу. Убери это от меня подальше! — Я тебя подниму и понесу, — великодушно заявил Джейсон, — если ты начнёшь падать посреди дороги. — Я запомнила, — сухо сказала Джули. — И обязательно припомню это позже. Если ты сам, конечно, будешь в состоянии перебирать коннчностями. Кингс-Кросс вырос перед нами, как декорация, которую забыли убрать после спектакля. Его фасад из жёлтого кирпича, строгий и почти аскетичный, растянулся вдоль площади, а над входом холодно поблёскивали часы. За стеклянной стеной нового вестибюля зияло огромное полукруглое пространство, где стальные арки, словно гигантский скелет, веером расходились в стороны, поддерживая крышу. Платформы уходили вглубь под старые арочные перекрытия, где металл, кирпич и копоть времени сливались в одну картину. Всё внутри было залито ровным электрическим светом, который слепил, отражаясь от полированного пола и табла отправлений. В четыре утра вокзал казался почти пустым — слишком большим для редких фигур пассажиров и уборщиков, слишком тихим для места, привыкшего к спешке и расставаниям. Мы уставились на табло. Цифры мерцали, поезда приходили и уходили, как мысли в полусне. — Сначала мы отведём тебя на девятую платформу, — сказал Джейсон, — а потом пройдём на свою третью. — Ой, спасибо, — честно сказала я. — Я действительно могу потеряться здесь. Это было правдой. Вокзалы всегда действовали на меня странно: стоило чуть задуматься — и уже не понимаешь, куда идёшь и зачем. Платформа оказалась совершенно пустой. Тишина здесь была почти нереальной — гул города словно остался за кирпичными стенами. Только эхо шагов и далёкий металлический скрежет где-то в глубине станции. Джули закурила сигарету прямо под знаком «No smoking». — О, — рассмеялась я, — а так можно было? — А ты видишь здесь кого-то, кто мне помешает? — пожала плечами Джули. Я огляделась. Взгляд зацепился за кирпичную подпору крыши над платформой. Желтый старый кирпич. Очень знакомый кирпич. — Эй, подождите-ка, — сказала я, прищурившись. — А это случайно не место, сквозь которое можно пройти далеко не всем? — Что ты имеешь в виду? — спросила Джули. — Ну… Гарри Поттер и всё такое. Магглам вход воспрещен. Питер и Джейсон расхохотались так громко, что эхо раскатилось по пустой платформе. Я вопросительно посмотрела на них, не совсем понимая, что именно вызвало такой восторг. — Не обращай внимания, — сказала Джули. — Они просто придурки. — Нет-нет, подожди, — Питер вытер слёзы от смеха. — Повтори, как ты сказала? Я скривилась и неуверенно повторила: — Гарри Поттер? — Нет! — взвыл Джейсон. — Нет, и ещё раз нет! Это звучит отвратительно! Вы, американцы, глотаете звук «т». Это звучит несносно! — Ой, да иди ты в задницу! — сказала я, не задумываясь. — Нееет! — взмолился Питер. — Скажи правильно! Давай, ты сможешь! Pott’ah! Я покачала головой, но сдалась: — Pott’ah, — произнесла я, нарочито выделив знаменитую британскую «т». — Да! — Джейсон хлопнул в ладони. — Вот теперь другое дело! Звучишь идеально! — Забей на них, — сказала Джули. — Но вообще да… вроде бы как здесь действительно должен находиться тот самый портал на платформу девять три четверти. Я улыбнулась. — Попробуем в него пройти? То, что случилось дальше, напоминало сцену из кошмара человека с очень дурным вкусом. Джейсон, рыча как зверь, пронёсся между ног Джули, взвалил её на плечи и со всего размаху врезался в стену. Они рухнули на бетон с глухим стуком. Судя по безудержному хохоту — никто не пострадал. — О боже… — ахнула я, никак не ожидая стать свидетелем чего-то подобного. Джули хохотала, задыхаясь, лёжа на спине. Джейсон смеялся рядом. — Перестаньте! — взмолилась я, вытирая слезы от смеха. — Пожалуйста! Вы же поубиваетесь! Питер не заставил себя ждать, и с громким боевым кличем: — АВАДА КЕДАВРА! — влетел в стену лбом и тоже повалился на пол. — Господи, прекратите, — вырвалось у меня сквозь приступы хохота. — Это какой-то ненормальный пиздец! — Это не пиздец! — заявил Джейсон, поднимаясь и делая глоток виски. — Это магия! — Ох, — простонала Джули, — что-то синяя магия не помогла нам проникнуть внутрь. Видимо, мы все-таки маглы. — Джули, — ухмыльнулся Питер, — ты просто уже старая. — Иди в задницу, Питер! Смех подхватил нас всех разом, слив в один нестройный, громогласный хохот, от которого щемило в груди и стирались все границы. Джули снова посмотрела на часы и вдруг побледнела. — Ребята! Пять минут!!! Началась паника. Питер судорожно подобрал куртку с земли, Джейсон схватил рюкзак с лавки. Пространство наполнилось резкими движениями, суетой и внезапной трезвой ясностью происходящего. Джули бесцеремонно обняла меня. Я вообще-то не была тактильной. Но от такой искренности возражать не хотелось. — Дай мне свой тикток, инстаграм, что-нибудь! — взмолился Питер. — Нет времени! — Джули схватила его за капюшон. — Я напишу Моргане на ваттпаде, и она даст тебе контакты, если захочет. Правда ведь? Питер почти заскулил, но подчинился. — Эх… не подведи, Morganessa! — Постараюсь, — рассмеялась я. Они, выкрикивая пьяные прощания, скрылись в подземном переходе, а я осталась стоять на платформе — одна среди кирпичных стен, отзвуков шагов и странного чувства, что эта необычная ночь вела к большим переменам. Ещё немного постояла на платформе, глядя в тёмный тоннель перехода, где только что скрылись мои внезапные попутчики. Они ушли без оглядки, легко — как те, у кого всегда в запасе новая история, а впереди много веселья. Ребята были слишком громкими, слишком бесцеремонными, нарушали все правила приличия. Но, к собственному удивлению, я не чувствовала раздражения. Скорее наоборот: в этой хаотичной, ничего не значащей встрече оказалось больше подлинности, чем в беседах с людьми, которые знают тебя наизусть и потому давно перестали слушать. Я опустила на платформу рюкзак и поставила рядом измятый пострадавший бумажный пакет с отчётливым отпечатком обуви — визуальный итог моей экономии и беспечности. Села на скамейку, закурила. Дым был сухим и колким, но это даже радовало — он абсолютно соответствовал настроению. Потом молча посмотрела на телефон. 4:30. Новое письмо с билетом пришло на почту. Поезд прибудет в 5:45. — Прекрасно, — произнесла я в пространство, которое явно не собиралось сочувствовать моим опрометчивым решениям. Возможно — и даже вероятно — стоило не экономить на номере в отеле. Или хотя бы на такси, чтобы проводить это предрассветное время, занимаясь моральным разложением в тепле аэропорта, а не на продуваемой платформе, в компании кирпичной стены и собственных философских выводов. Но все решения были приняты заранее, а сожаление — не тот багаж, который стоило тащить с собой. Я надела проводные наушники, решив экономить заряд беспроводных, включила Radiohead — музыку для тех, кто предпочитает страдать со вкусом, — и потянулась к пакету. Достала коробочку, открыла её и надела часы. Серебряный ремешок холодно коснулся кожи, замочек щёлкнул с той самой уверенностью, которой мне сейчас так отчаянно не хватало. Часы смотрелись на запястье безупречно, будто давно ждали именно этого момента. Ну что ж. По крайней мере, одна вещь в этой поездке была на своём месте. Прошло минут сорок, и холод взялся за дело всерьёз. Он не набрасывался сразу, просто методично пробивал оборону. Пальто еще хоть как-то защищало, но всё, что было ниже, — юбка, гольфы, тонкие колготки, — предательски пропускали ледяную сырость. Я снова закурила и увидела, что сигарета подрагивает в пальцах. А потом уловила навязчивый неритмичный стук — стучали мои зубы. С замешательством открыла приложение с погодой на телефоне. Экран показывал едва пятьдесят градусов. Что ж, Лондон во всех смыслах оказался похожим на Сиэтл. Просто я оказалась недостаточно умна, чтобы это предвидеть. Или недостаточно честна, чтобы признаться себе, что сбегала от одного дождя — прямо в объятия другого. В рюкзаке лежали брюки. Мысль переодеться возникла и тут же была отвергнута: ночная платформа — не лучшее место для экспериментов с приватностью. Даже в такой кризисный момент. И тогда я увидела бутылку. Она стояла у скамейки, поблёскивая глянцевым стеклом, — почти полная, оставленная в спешке Джейсоном. Я посмотрела на бутылку, потом отвела взгляд. Потом посмотрела снова, воображая себя Фаустом, слушая настойчивый шепот Мефистофеля: согрейся. Напиваться перед самолётом — сомнительное удовольствие, но холод был убедительнее любых доводов разума. Я открутила пробку и сделала глоток. Тепло разлилось по телу без лишних сентиментов. Стало немного легче. Я сделала ещё один глоток. Потом ещё. В какой-то момент моральные принципы отошли в сторону, уступив место физиологии. С каждым глотком мир становился менее враждебным, а это, на данный момент, казалось достаточным оправданием. Свет я заметила раньше, чем голоса. Лучи фонарей скользнули по платформе, выхватывая фрагменты реальности. Потом послышались шаги. Я выпрямилась, огляделась. Мусорки рядом не было. Прятать бутылку было бессмысленно — состояние выдавало меня с головой. На вокзале нельзя пить. Это не правило. Это незыблемая истина, подкреплённая печальной перспективой штрафа. Я посмотрела на часы. 5:00. Проклиная себя, свою экономию и все принятые решения, я схватила рюкзак, пакет, бутылку и подошла к кирпичной стене арки. Прислонилась к ней спиной, искренне надеясь слиться с кладкой и стать элементом декора. Желательно — незаметным. Но вместо опоры почувствовала пустоту. Внезапно рухнула назад, жёстко приземлившись пятой точкой на холодный бетон. — Твою… мать. Бутылка чудом осталась цела. Голоса и свет исчезли, будто их никогда и не было. Над головой, сквозь стеклянный потолок, светлело небо — равнодушное и совершенно не заинтересованное в моей судьбе. Пьяная идиотка набралась и не рассчитала расстояние до грёбанной стены. Слава Богу, что никто не стал свидетелем этой позорной сцены. Я поднялась, дрожа, и снова села на скамейку, обхватив себя руками. Теплее не становилось. Зато теперь стало гораздо темнее. Искусственное освещение заметно потускнело. Я просто сидела и пила, не считая глотков, молясь о прибытии поезда, о том, чтобы это утро поскорее закончилось и о том, чтобы добрый волшебник Гудвин подарил мне мозги. Время распалось, потеряло очертания. Я не знала, сколько прошло минут. А затем вдалеке показался свет и раздался гудок. Слава богам, поезд прибыл. Он был удивительно старым на вид, совершенно пустым, но сейчас меня это волновало в самую последнюю очередь. Я поднялась со скамейки, посмотрела на электронный билет: последний вагон, сорок пятое место. Не задавая лишних вопросов, шагнула внутрь. Мир плыл перед глазами. Я с трудом нашла своё место, рухнула на сиденье, закинув вещи на соседнее, и, едва коснувшись лбом холодного стекла, провалилась в темноту. П.С. Пам-пам-пам… Привет всем! И моим постоянным читателям, и тем, кто попал сюда в первый раз. Добро пожаловать! Не сдержалась и стала тем человеком, который не может устоять от написания еще одного фанфика. Что это будет — одному господу богу известно. В смысле, идея-то у меня есть, и, кажется, даже неплохая. Но насколько часто будут публиковаться главы, пока что не знаю. Прошу не осуждать меня за однотипный жанр — это моя личная терапия. Также призываю всех не обманываться и не ожидать такой же логики и законов, как в других моих фанфиках про попаданок. Каждая история работает иначе. Зато во всех моих фанфиках будет много пасхалок на друг друга 🩷 Если вам понравилась глава, задумка и вы хотели бы, чтобы фанфик все же состоялся как полноценное произведение — дайте мне об этом знать в комментариях 🩷 Настоятельно рекомендую посмотреть видос к главе. Я сделала его как тизер: https://vt.tiktok.com/ZSaxLq6xN/ Иллюстрации к главе: https://ibb.co/Y7MfCrj3 https://ibb.co/WpHxpgpx https://ibb.co/ZpmnBVCT https://ibb.co/pr4wr9Jb https://ibb.co/4RqgtttN https://ibb.co/yFJvLxwS https://ibb.co/rfvFHMGY https://ibb.co/hxJjybzC https://ibb.co/wFdpGZtG https://ibb.co/5gjDcNtH https://ibb.co/jvFmS9VB https://ibb.co/cXcRrYGJ https://ibb.co/Kxz402Yz https://ibb.co/LzPcsmhZ https://ibb.co/S47mLdmR https://ibb.co/NnY81m27 https://ibb.co/FbWjH0jQ https://ibb.co/BVLGzkH3 https://ibb.co/WN63GYPM https://ibb.co/0vgXSLT Телеграм канал: https://t.me/shadowsofforks Если вы имеете желание поддержать мое творчество донатом, то вот ссылки. Всем буду благодарна: https://boosty.to/marselineeeeee https://buymeacoffee.com/polinasinep https://destream.net/live/marselineeeeee/donate https://streamlabs.com/marselineeeeee/tip Карточка монобанка (монобанк это Украина) 4441111146710979 PayPal: Marselineee.romanova@gmail.com Очень-очень жду ваших комментариев! И всем хорошего дня 🩷