До скорой смерти

XV век

Чертово проклятие работает неправильно! Чонгук стискивает пальцы на бокале с бордо так сильно, что трещит стекло. Он кривится, покачивает головой и делает небольшой глоток, смачивая горло. Не помогает. Мысли раздирают череп настолько, что кажется — самое время надышаться цикутой с беленой, авось справится получше алкоголя. Стекло снова опасно скрипит, его царапают заостренными черными ногтями. Чонгуку адски хочется запустить бокал в стену, чтобы поганый внутренний голос хотя бы звоном заглушить. Разрушение ведь всегда успокаивает, если последствия за порог выметает кто-то другой. — Считаешь, это справедливо, Ирбис? — спрашивает Чонгук, цедя сквозь зубы. Он переводит взгляд на молодую женщину, которая застыла у большого окна и безмолвно смотрит на улицу, накручивая на палец рыжую прядь. Образ «печальной дамы» навевает думы о меланхолии, и Чонгук ловит себя на мысли о том, что иллюзия переигрывает, понахватавшись драматизма у создателя. Ирбис поворачивается к Чонгуку, сверкает светло-зеленого оттенка радужками и расплывается в приторно-мягкой улыбке. — От мести всегда страдают обе стороны, — произносит она ласково и здраво, проводя пальцем по алому цветку на плече, вышитому драгоценными нитями на ее черном платье. — Разве бегать за бывшим по всему земному шару достойно высшей ведьмы? — она тихо усмехается и покачивает головой, когда Чонгук открывает рот для оправданий; слова вставить женщина не позволяет, заранее перебивая: — Ты выпил за последние два месяца всю нашу винную коллекцию, на сбор которой потратил пять лет. Твоей печени пора бы в монастырь. Чонгук демонстративно вздыхает, мысленно коря себя за то, что с лихвой отсыпал иллюзии дерзости, стремясь к бесконечному душевному и духовному мазохизму. — Весь смысл в том, что мне должно полегчать! — психует Чонгук и осушает вино одним глотком; бокал покачивается, когда его резко ставят на массивный стол, устланный черной скатертью — того же оттенка, что почти все внутреннее убранство ведьмовского домика, запрятанного в лесу. Настроение интерьера — траур. Чонгук небрежно смахивает со лба растрепавшуюся за день прядь волнистых волос и очерчивает кончиками пальцев нити шнуровки на вороте рубахи, которые слабо прикрывают грудь V-образным глубоким вырезом. Он цепляет ногтем тонкую цепочку на горле и слегка натягивает, заставляя звенья вгрызться в плоть; под ладонью медленно покачивается кулон с изображением боевых рун — то, чем он сменил целительские два века назад, окончательно разочаровавшись в человечестве. Не то чтобы человечество оценило его радикальные «жертвы» — сколько бы чума их ни жрала, мрут все так же лениво, живучие сволочи. — Тебе не полегчает, пока ты занимаешь охотником все мысли, — мягко говорит Ирбис, приближаясь к столу. Она изящно подхватывает опустошенную наполовину бутылку и доливает Чонгуку спасительного алкоголя аккуратно, не растрачивая и капли впустую. — Ты никогда не забудешь костер, пока у тебя есть виновный в этом грехе. Поджаривающиеся пятки и так скверный повод для всепрощения, а ты все усугубляешь. Чонгук передергивает плечами, чувствуя фантомный жар, лизнувший кожу. Он жмурится ненадолго, стараясь побыстрее отогнать поганые ощущения, которые помнит настолько явно, словно пережил их только вчера. Сгорание заживо — так себе развлечение само по себе. Когда тебя подпаливает любимый мужчина — оно хранится в памяти дольше, воскресая в разуме болью душевной вместе с физической. А когда этот мужчина, которого ты в отместку за разбитое сердце проклял, во вторую же «запасную» жизнь решает променять тебя не просто на обычного человека, но еще и на женщину… Чонгуку хочется перегрызть кому-нибудь глотку, ей Богу. Он планировал высококлассную драму, но пока в мыслях рождается лишь то, что ни в одном театре в постановку бы не пригласили — не прошло бы цензуру на жестокость. То, что Тэхен не вспомнил его в прошлой жизни, Чонгук принял пусть и с обидой, но все же достойно. Он много лет до их первой встречи лицом к лицу нервничал, изводил себя страданиями, а потом убил Тэхена так красиво, что любой сценарист бы позавидовал. Тогда зуд за ребрами немного поутих. Остаток того воплощения Чонгук провел даже практически без скорби — так, вспоминал пару раз в день до скончания отведенного времени да пускал немного слез изредка, не смея себе признаваться, что оплакивает кончину охотника, а вовсе не свою ущемленную гордость. Все прошло хорошо. Относительно. Но Чонгук не может принять достойно то, что в этот раз Тэхен вспомнил и его, и свое предательство, и все равно завел гребаную семью. Это какая же бесстрашная сука, вы посмотрите! Чонгуку необходимо, чтобы этот скот его боялся. Чтобы с содроганием сердца ждал расплаты. Чтобы подыхал в панике и, когда они все же встретятся, молил о пощаде, ползая на коленях. Хрен. Там. Плавал. — Ты ведь злишься, потому что он женился? — наполняя бокал, Ирбис интересуется без любого налета укора в тоне. Чонгук же бесится на ее невинную реплику так, будто за ним явились идиоты-инквизиторы. Он мечет в женщину злостный взгляд, но Ирбис его устрашающая мимика побоку: она приподнимает бутылку и протирает горлышко белой накрахмаленной салфеткой с блаженной улыбкой, с которой разве что котят тискают; ткань впитывает крохотную бордовую каплю, очень напоминающую оттенком начавшую сворачиваться кровь. — Заткнись, — шипит Чонгук и тут же хватает бокал. И как он умудрился воспитать такую мерзкую иллюзию? Чонгук делает жадный глоток и вновь жмурится, но теперь быстро распахивает глаза, потому что под веками — он. Его красавица-жена. И маленький мальчик — лет трех, что-то около. Семейная идиллия, черт возьми. Куда вывернуть желудок? Стекло в хватке пальцев все же трескается, и Чонгук грязно ругается, ощущая, как по ладони тонкой струйкой стекает выдержанное бордо. Он ставит бокал на стол и принимает протянутую Ирбис салфетку, стараясь не заляпать рукав белой рубахи ручьем вина. Накрахмаленные швы трещат. Протирая кожу, Чонгук вновь закрывает глаза, наполняет легкие сладковатыми из-за благовоний воздухом и медленно выдыхает приоткрытым ртом. Распахнув веки, он часто-часто моргает, не признаваясь даже себе, что склеру жжет вовсе не от слепящего света — того и в помине нет, вокруг лишь свечи горят неяркие. Просто… Если в четырнадцатом веке было пусть и больно, но все же терпимо, то в пятнадцатом Чонгук вновь ощущает, как в груди трескается сердце — удивительно живучий рудимент, заставляющий чувствовать то, что мешает в порыве ярости устроить локальный апокалипсис. В прошлом воплощении он не встречался с Тэхеном заранее. Чонгук всегда знал его примерное местонахождение — тому располагает проклятие, — однако предпочитал не пересекаться, боясь передумать. Пожалеть. Тогда он много паниковал, ведь Тэхен заделался в морские путешественники и часто отдалялся настолько, что связь начинала едко жечь в груди. Приходилось носиться за ним по всему земному шарику, чтобы не сильно мучиться отдачей карающей магии, но Чонгук всегда выдерживал почтительное расстояние. В пятнадцатом он собирался следовать той же тактике. Проклятие, судьба и любовь Чонгука к конкретным маркам вина закинули их обоих в Испанию, и Тэхен осел в невзрачном городке на окраине страны. Руководствуясь заебами небезызвестных Беллы и Ферди — от одной мысли о «Католических королях» ведьму тошнит, — Тэхен в очередной раз вписался в касту живодеров, специализирующихся на нечисти. Чонгук узнал об этом довольно рано, пусть и не приближался к бывшему много лет и на пушечный выстрел — выбираться из леса порой ему все же приходилось, и слухи о Киме он какие-то улавливал. Бесился, конечно, страшно, но заранее действий никаких не предпринимал. Жрал себя, правда, вопросом о том, помнят ли его в этот раз, но в ответе нуждался не настолько, чтобы решение изменить. Ответ пришел к нему пять лет назад, не спрашивая. Одним утром Чонгук проснулся и не ощутил присутствия Тэхена. Вообще, словно тот умер раньше назначенного часа. Не передать той паники, что обрушилась на плечи злопамятной ведьмы. Чонгук метался по ближайшим городам в поисках, но охотника след простыл. Так продлилось три с половиной недели, а потом аура Тэхена вновь замаячила рядом, притягивая к себе жжением в груди. Тогда Чонгук догадался — охотники нашли действенный способ блокировать чары. До того дня он не особо интересовался развитием их знаний, так что предположений у него никаких не сложилось, да и не то чтобы он к ним стремился: смерти он не боится, снять проклятие без его участия попросту невозможно, а на все остальное совершенно похрен. Куда сильнее Чонгука озаботили причины исчезновения. Он подумал, что прятались именно от него, и это значило, что, разменяв двадцать лет, Тэхен вспомнил кое-что интересное об их общем прошлом. Пришлось приблизиться к близкому-заклятому и талантливо импровизировать, чтобы за матерым охотником проследить. Чонгук быстро убедился в правоте предположений о возвращении памяти — Тэхен даже жестами стал напоминать именно то первое воплощение, укравшее сердечко ведьмы играючи. Тем более закалка тринадцатого века отразилась в охотничьих навыках, из-за которых Чонгук потратил полтора года, чтобы все же понять, ради чего Тэхен от него прячется время от времени, ускользая бесследно. Оказалось, что не ради чего. Ради кого. Ради гребаной семьи! Ради красавицы-жены и лапочки-сына! Чонгук недовольно цокает языком от мерзкого чувства неуверенности в себе. У него никогда не наблюдалось проблем в понимании собственной красоты — сколько себя помнит, всегда считал отражение в зеркале роскошным, да и на мнение окружающих внимания не обращал. Однако… та белокурая девица красива: стройна, едва ли дотягивает Тэхену ростом до плеча и улыбается ярче солнышка, когда глаза ее сияют нежной синевой. Она охотнику чудесно подходит. Бокал все же разбивается о стену; вино стекает по светло-серым камням подобно крови, которую Чонгук себе представляет, думая о том, что Тэхен нашел кого-то другого. Не просто в постель, с этим легко бы было смириться. В сердце. — Отличный бросок, — врывается в его уничижительные размышления голос Ирбис, так сильно пропитанный сарказмом, что едкая интонация вот-вот польется с ее губ концентратом. Женщина-иллюзия медленно подходит к стене, по которой расползаются отвратные разводы, и, подбоченившись, изучает «рисунок», нахмурив светлые брови. — Прямо как неудачный итог экзорцизма, — говорит она со смешком, зля пуще прежнего. Ведь эти необразованные придурки, которые зовут себя «детьми Бога», повадились еще и бесов из людей изгонять, доводя несчастных побоями до смерти. И не то чтобы Чонгук так уж сильно сочувствует — он все еще готов отпраздновать вымирание человечества, если то однажды сделает одолжение, — но маразм титулованных стариков… Ведьмовская задница — получше, чем у той девицы охотника, поверьте Чонгуку на слово! — в пятнадцатом столетии не успокаивается, все время чует беду. Ирбис разворачивается и медленно «плывет» к Чонгуку, шурша тканью длинного черного платья по полу — звук очень уж напоминает мрачных змей из четырнадцатого века, что рвет с губ ведьмы хриплый смешок. Подойдя к своему создателю, иллюзия бесцеремонно забирает у него изгвазданную в вине салфетку, что дается ей с трудом, ведь Чонгук не сразу замечает, как сильно стиснул пальцы. Она присаживается перед ним на колени, без приказов начинает методично стирать с его ладони свидетелей нервного срыва и смотрит снизу так по-скотски снисходительно, будто над ней возвышается нашкодивший подросток, а не одно из самых могущественных существ их мира. — Может, ну его, охотника твоего? — мурчит она мягким, очень уж похожим на материнский тоном. — Оставим его этой женщине, а сами рванем куда-нибудь, мир посмотрим, — предлагает она так беспечно, будто они тут сорт сыра выбирают для открытия еще одной бутылки вина. — Найдем тебе кого-нибудь, кто не будет пытаться тебя закоптить при первой же возможности, — Ирбис замечает, как Чонгук вздрагивает, но все равно продолжает, нежно улыбнувшись: — Глядишь, и цвет лица тебе поправим. Нет в твоей зеленой усталости никакой эстетики. Чонгук вырывает ладони у женщины и, не церемонясь с чужим комфортом, вскакивает, заставляя иллюзию пошатнуться и упереться ладонью в пол, чтобы не упасть. Он скрежещет зубами, чуя, как боевая магия — сука, которую он нарек подругой лишь в последние два века, — искрит на кончиках пальцев. Когда он касается взглядом фитилей горящих свечей, те вспыхивают, практически задевая пламенем потолок. Хуже всего, что Ирбис права. Не в том, что пора бы оставить Тэхена в покое, нет, охотник заслужил подыхать во имя искупления грехов. А в том, что месть Чонгуку легче не делает. Она лишь загоняет все глубже в ту темень, которую стоит наречь истинным адом, а вовсе не тот костерок, что религиозными самодурами вручен бесам на аренду. — Предлагаешь просто дать ему наслаждаться жизнью? — голос Чонгука опасно понижается, дрожит невыплеснутой яростью. — Позволить ему растить щенка в нового охотника и целовать руки девице, которой повезло оказаться с ним только потому, что из-за костра я сделал плохой заговор и не добился, чтобы он рождался уже с клятыми воспоминаниями? К концу фразы Чонгук переходит к шепоту, не позволяя развиться мысли о том, что, возможно, отсутствие памяти вообще ни при чем и Тэхен просто… …он просто влюбился. Логично ведь. Два века прошло. Может, и правда пора перестать пинать труп сдохшей кобылы? Ирбис не человек, она создана Чонгуком, только не как его отражение, а как напротив — его моральный антагонист. Потому она склоняет голову к плечу и спрашивает в точку: — Тебе полегчает, когда ты оставишь его семью без кормильца? Чонгук застывает на месте, широко распахнув глаза. Он несколько раз моргает, пытаясь осознать мысль, озвученную другим не-человеком. И тихо хмыкает — все же хорошо, что он заложил в Ирбис здравый рассудок, ибо из-за уязвленной гордости он порой забывает о том, что всегда считал амплуа монстра неподходящим его лицу. — Не беспокойся, дорогая, — улыбается он своей компаньонке по жизни. — Его близким будет лучше без этого ублюдка, — отвечает он так, чтобы обмануть самого себя, ведь Ирбис явно интересуется не эффектом разрушенной семьи, а восприятием одной конкретной смерти. — Быть может, так я спасу щенка от участи живодера. Считай, что я теперь меценат. Благотворительность через убийство. Звучит потрясающе. Ирбис лишь фыркает и безмолвно следит за тем, как Чонгук цепляет со спинки стула теплую накидку. Он набрасывает на плечи тяжелую ткань и выходит на улицу, получая по лицу жесткий удар поднявшимся ветром. Чонгук ступает по тропке в темноте по памяти, марая длинные шнурованные сапоги в грязи размокшей после ливня почвы, направляясь в сторону городка Тэхена по памяти. Он собирается действовать без плана и ориентиров, но с четкой уверенностью, что охотник не с семьей, ведь его положение ведьма не просто ощущает, а может рассчитать с точностью до метра. Время для личной встречи пришло. Дом Тэхена, где он коротает дни, когда не мотается к своим девице с щенком, вообще не намекает, что тот член счастливой семьи. Он осел в приземистом здании, возведенном из грубого камня и почерневшего от влаги дуба. Окна из бычьего пузыря столь узки, что через них не рассмотреть ничего внутри, а из трубы валит смердящий жареным салом и торфом дым, который Чонгуку, привыкшему к благовониям и выдержанному вину, кажется прямо-таки суррогатом счастья, не стоящего и гроша. Честное слово, Чонгук искренне сочувствует ребенку Тэхена — с папашей, создавшим вокруг себя такую угнетающую среду, дети взрослеют и до могильной плиты ссутся монстров под кроватью. Нет, семьи в доме Тэхена совсем не чувствуется, а вот аура охотника — вполне. Она разит от легкого аромата засушенного зверобоя, смешанного с белладонной — вечных противников ведьмовских заговоров. Она в кованых воротах, которые Чонгук не может распахнуть мановением руки, ведь на них напыление из серебра, но он тоже не первый день как родился, потому ручками, прикрытыми полами накидки, работать умеет. Его тянет ядовито расхохотаться, когда, приближаясь к дому старого «знакомого» по брусчатой дорожке, во тьме Чонгук различает криво вырезанный над дверью оберег от ведьм, окруженный венком зверобоя. Мило. Будто кусок дерева и пучок сушеной травки может остановить прошедшего через костер. Чонгуку не весело от приближающейся мести. Честно признаться, ему не было радостно и в прошлый раз, сколько бы он ни бахвалился, чтобы не ударить перед близким-заклятым в грязь лицом. Но и пойти на поводу у Ирбис и оставить все так, будто Тэхен не разбил ему сердце и не обуглил его кости, собственноручно подпалив вереск факелом… Нет. В этот раз Чонгук пришел без театральных планов. Они у него были, он придумывал их годами, проживая старость в прошлом воплощении и взрослея в этом, но… стоило увидеть Тэхена, обнимающего женщину и треплющего по макушке ребенка, они стали неважны. Пустые какие-то, бессмысленные. Лишь больше боли причиняющие. Ощущения, которые сваливаются на Чонгука, стоит ему сделать еще пару шагов, застают врасплох — лавиной обрушиваются на и так загруженный разум. Он застывает на месте, стискивает продрогшие пальцы в карманах накидки так сильно, что ногти вспарывают плоть. Его губы изгибаются горькой улыбкой, он покачивает головой, бормоча: — Надо же… — Чонгук прерывается на смешок. — Поймал. Его не удивляет связующее заклятье, сковывающее не только его лодыжки в попытке двинуться, но и магические силы. Его не ошарашивает и то, что Тэхен, который явно ждал встречи со своим персональным палачом, сговорился ради такого эффекта с другой ведьмой — в конце концов, Ким всегда слыл отменным охотником и не брезговал подлыми способами. Ненависть к нечисти совсем не причина эту нечисть в своих целях не использовать. Что действительно повергает в шок, так это то, кого Тэхен выбрал себе в помощники. Чонгук не первый век живет в человеческом мире, он родился столь же давно, как и сама магия, потому все ее оттенки ему хорошо знакомы. Те, кого привлек на свою сторону Тэхен… мерзкие — их чары ощущаются опарышами в желудке, от них по глотке толкается вверх черная желчь. Если вспомнить то, как они в принципе сошлись, сегодняшний поступок Тэхена уже даже не просто про разбитое сердце, оно про орган, раскрошенный в пыль. Ведь, чтобы загнать Чонгука в ловушку, он использовал… — Здравствуй, любимый, — раздается хриплый голос. Чонгук медленно поворачивается в сторону звука и следит за тем, как Тэхен выходит из тени кипарисов, не торопя шаг. На охотнике боевая экипировка: плащ из тяжелой, вареной шерсти темно-серого оттенка, от которого несет мокрой псиной и костром; железная фибула, стягивающая ткань у горла, режет заточенный на эстетику ведьмовской взгляд; облегченная бригандина не сковывает движения, а тонкие стальные пластины на животе, наручах и поножах защищают уязвимые места; держащие свободные брюки пояса хранят целый арсенал серебряных клинков, так и просящих вонзить их в горло нечисти. И тяжелый арбалет — в руках. А на стреле поблескивает драгоценное острие. — Моряком ты мне нравился больше, — не сдерживается от яда Чонгук, следя, как это воплощение грубой, неотесанной силы приближается. Он врет, конечно. Даже дикий, грязный наряд живодеров не скрывает величественную ширину плеч Тэхена и его уверенную осанку. Одежда не прячет и то, насколько мужчина в дешевом подобии защиты остается живым. Облик и гнилые мысли все еще не дают Чонгуку обмануться. — Что это? — он не может идти, но руками шевелить способен, потому очерчивает вокруг себя ладонью полукруг, подразумевая чужие чары. — Мертвая зона, — Тэхен жмет плечами, щуря глаза. — Охотники придумали, пока я перерождался. Обескровливаешь пять ведьм, рисуешь их кровью круг, и ступившая в него нечисть лишается магических сил, — с его губ рвется злобный смешок. — Удобно. — Сам кровь сливал? — интересуется Чонгук и глубже втягивает носом воздух, чуя, как в груди жжется. Черт. Похоже, над поляной распылено что-то, содержащее мелкие частицы серебра. Охотник отлично подготовился. — Сам, — отвечает Тэхен, не удивляя. Он никогда не брезговал убийствами. — Давно обо мне вспомнил? — продолжает любопытствовать Чонгук. — Пять лет назад, — отвечая предсказуемо, Тэхен наглаживает арбалет, изучая черты лица Чонгука так пристально, как если бы тоже соскучился. — Мой двадцатый день рождения прошел паршиво, скажу прямо. Чонгук растягивает губы в улыбке, которая призвана бравадой очередную волну страдания прикрыть. Но голос все же выдает, проседая, что выбранный Тэхеном способ по достоинству оценен: — А с другими когда сговорился? — Другими? — непонимающе переспрашивает Тэхен, вскидывая бровь. Чонгук хмыкает. Точно. Те, кто возомнили себя Богами, достойными роли устранения сверхъестественных сил, ничего в них, по сути, не смыслят. — Ты не упомянул, что твою мертвую зону держит кто-то подобный мне, используя кровь проводником для чар. Но я эту дрянь чую, любимый, — озвучивает он, прозвище произнося едко, отчего Тэхен кривится. — Охотники дружат с нечистью ради поимки другой нечисти. Ваши принципы стоят дешевле самого убогого вина в моем погребе. Чонгук коротко и сухо смеется, покачивая головой. Прядь его волос, впитавших влагу из пропитанного дождем воздуха, падает на лоб, и он смахивает ее слегка дергано, с удовольствием замечая, как Тэхен стискивает пальцы на арбалете — все же боится, это приятно. — Другими нормальные ведьмы зовут тех, кто разменивает душу на черную магию, — будто бы между делом рассказывает Чонгук то, что хотел поведать еще своему охотнику в те времена, когда видел смысл в компромиссах. — Именно такие убили твоих отца и брата… Он выдерживает паузу, оценивая эффект, но, похоже, Тэхен переболел сим страшным событием, ибо ни один мускул на его лице не вздрагивает. Тогда Чонгук припечатывает: — Другие в ритуалах опираются на боль и смерть. Такие, как я, черпают силы из жизни. — Ты ничем от нее не отличаешься! — в конце концов выдает себя Тэхен, повышая голос и заодно раскрывая тайну того, сколько ведьм заделалось ему в помощники. Чонгук едва сдерживает удовлетворенную улыбку, ведь теперь ему куда проще отследить темную суку, которая пытается заключить его силы в оковы простейшего ритуала — по мерках тысячелетней сущности, конечно, для более низкого класса такого рода чары почти неподъемные. Тэхен нашел себе союзника под стать. — Да неужели? — фальшиво-невинно интересуется Чонгук, разводя охотника на болтовню, пока сам разматывает тонкую энергетическую паутину чужой маскировки. Тэхен резко подается вперед, подходит так близко, что их дыхания смешиваются. — Ты спалил целый корабль! — шипит он ведьме в лицо. — Тридцать три человека! Чонгук расплывается в широкой, обнажающей зубы улыбке и прицокивает языком. — Ты сжег меня, — парирует он ласково. — Один я против тридцати трех не таких уж и близких друзей, — Чонгук имитирует задумчивость, прикусывая нижнюю губу. — Маловато. Все еще считаю, что ты у меня в долгу. Он с удовольствием бы тоже вспылил тоном, если бы почти вся его концентрация не была направлена на поиск места, где некая мрачная дрянь прямо сейчас колдует, не позволяя ему сдвинуться. Рыская скупыми энергетическими выбросами, чтобы раньше времени его попытку не обнаружили, Чонгук рассыпается на ядовитые реплики, отвлекая Тэхена: — К тому же… — он демонстративно хмурится, — не вмешайся я, половина твоей команды все равно подохла бы от цинги, — тянет Чонгук елейно, припоминая реалии прошлого века. — Считай, я оказал твоим друзьям услугу. Арбалет валится на землю. Кожу на горле обжигает лезвие серебряного клинка, но куда хуже ощущение ладони на задней стороне шеи, где Тэхен путается обнаженными пальцами в волосах, не позволяя от угрозы ускользнуть. Мог бы пощадить и облачиться в перчатки. — Я был прав, когда сжег тебя, — шепчет Тэхен заполошно, бегая взором между сощуренными глазами Чонгука; его мелко колотит от накатывающих эмоций. — Ты чудовище. — Конечно, прав, — ему отвечают с лютым сарказмом, которым вновь маскируют искреннюю эмоцию — ровно в этот миг Чонгук находит магическую дрянь. — Только ведь я знаю, что твоя мертвая зона не просто меня сдерживает, она потихоньку сосет из меня жизнь. Скоро мне станет очень больно. И кто из нас чудовище, охотник? Тэхен широко распахивает глаза, явно застигнутый врасплох чужой осведомленностью. Чонгук не может сдержать скрипучего смеха; его тело чуть подрагивает вопреки цепкой хватке на шее, и клинок все же прорезает кожу, оставляя жгучий след. Вот только то, что в груди ведьмы происходит, оно куда сильнее, потому и физическое мучение остается без внимания. — Я живу тысячу лет, охотник, — елейно говорит Чонгук, а сам потихоньку разрывает зачарованные цепи, оставаясь для другой незамеченным. — Я знаю, как работает оскверненная магия. Другие много веков пользуются такими ритуалами. Скажу тебе больше, — он переходит на заговорщицкий шепот, — однажды меня так убили. Лет пятьсот назад, когда такие же темные ведьмы прознали о подобных мне — вечных, способных к перерождению. Они пытались собрать мою магию и присвоить себе. Вышло только убить, увы. Тэхен хмурится точно так, как делал в тринадцатом веке, когда его что-то действительно трогало, и сердце Чонгука отозвалось бы по привычке, не перетри его в пыль понимание того, что охотник настолько хотел ведьму загнать в ловушку, что привлек к сотрудничеству того, кто когда-то принес ему нестерпимые страдания. Поделом. — Надеюсь, ты догадался хотя бы не заключать с ней сделку на жизнь? — спрашивает Чонгук, умело притворяясь равнодушным. Все внутри него будто бы рвется, когда Тэхен очередным привычным жестом поджимает губы, безмолвно отвечая — заключил. Он связал себя с другой, вероятно, ради того, чтобы убедить — в порыве охоты суку не прикончит. Теперь смерть мрачной ведьмы неизбежно закончится и для Тэхена ямой в земле. — Жаль, — Чонгук больше не скрывает яда, напитывает им реплики щедро, в очередной раз за живое задетый. — В этот раз меня твоя смерть не повеселит. Ровно в этот миг сковывающую магию ему удается побороть — та вспыхивает розовым кругом вокруг них с выведенными рунами по ободу и тухнет, позволяя Чонгуку двигаться. Он тут же хватает Тэхена точно так же — за заднюю поверхность шеи — и шепчет прямо в приоткрывшийся рот: — Не все ведьмы равны, охотник, — последнее слово он выплевывает токсично. — Тебе известно, что есть те, кто сильнее, но о подобных мне ты никогда не слышал. Я высшая ступень иерархии, и мне твоя темная шавка так же страшна, как тебе — здравый смысл. Чонгук отступает на пару шагов, отталкивая Тэхена. На душе становится совсем уж уныло, не так он рассчитывал встретить очередной день рождения своего охотника. Впрочем, если так прикинуть, Тэхен уже давно и не его. Чонгук много раз думал, что больнее уже не будет. Жизнь доказывала обратное чаще ровно на один. Он не сможет ответить, что хуже: новая ли семья охотника или его сговор с теми, кто однажды превратил его юношество в ад. Ему известно лишь то, что сегодня ему впервые искренне хочется, чтобы Тэхену было плохо. Только потому он и радует себя финальным штрихом: — Я знаю, где твоя семья. Когда закончу, обязательно заскочу к милейшему мальчишке в гости, — говорит Чонгук, приподняв подбородок так, чтобы одарить охотника надменным взглядом. — Твоя вина в смерти невинных становится традицией. Он улыбается, видя, как Тэхен безуспешно пытается открыть рот, чтобы что-то сказать. Но вторит ветру лишь еще одна традиционная фраза: — До скорой смерти, любимый. Чонгук щелкает пальцами, и другая ведьма, которая скрылась в пещере в четырех километрах от них, падает замертво, выжженная изнутри своей же магией. Тэхен валится на землю вместе с ней, вот только его смерть выглядит иначе — будто случайно косой Костлявой задело, исключительно за компанию. Чонгук разворачивается и уходит прочь без сожалений. А обида, которую он взращивает в себе уже два века, наконец окончательно трансформируется в холодное чувство оттенка мрачнее ночи. И оно не предвещает ничего хорошего. Ни ошибающемуся охотнику. Ни тем более ведьме.