До скорой смерти

2026 год

Декорация меняется рывком — от запаха сырой земли и тихих шагов к вязким мелодиям бара и флера хорошего алкоголя. Чонгук медленно выдыхает приоткрытым ртом, распахивая веки. Взгляд застывает на потолке, шарит по границам пробоин в облупившейся краске, которые он создал в простенькой иллюзии бара случайно, не закладывая тайные смыслы. В этой жизни такое с ним происходит часто — магия сбоит, выдавая, насколько внутри ведьмовской души все перекорежено. Насколько он на самом деле устал жить. Чонгук не удивится и тому, если в один «прекрасный» миг потолок-мираж обвалится ему на голову. Не убьет, конечно, но больно сделает, ведь чары качественные — за мелкими огрехами, — ощущаются вполне себе материально. Ирбис, которую Чонгук создает все последние века, проникнувшись чужим чувством юмора, и которая в этот самый момент ждет его на отшибе Нью-Йорка в крохотном коттеджном поселке с ненавязчивыми соседями, явно посчитает такую «терапию» полезной для своего создателя. Он почти слышит ее голос, рассуждающий, что получить кирпичом по башке, чтобы мозги на место встали, может быть даже приятно. Сбоку раздаются шумный выдох и скрип пружин, когда Тэхен отрывает лопатки от дивана и подается вперед, прикладывая руку к груди ровно там, где бьется сердце. Чонгук и бровью не ведет и снова глаза прикрывает, дожидаясь, пока охотник оклемается от погружения в прошлое. Это ведь ведьме переносить подобное легко, ему далеко не впервые, да и с магией своей он почти всегда дружит — всего-то поковырялись в пыльных шкафах, куда запрятали кучу скелетов, делов-то. Для организма простого человека столь детальное воспроизведение истории соразмерно тому, какие нагрузки выносят космонавты, покидая земную атмосферу. И Чонгук обязательно ляпнул бы какую-нибудь злобную подколку, если бы не… Черт, он на самом деле вымотался, нет сил даже на банальное ехидство. Тяжело, знаете ли, прятаться столетие, борясь с внутренним голосом, нашептывающим: «А что, если?..». Еще сложнее существовать с потребностью убедиться в том, выкарабкался ли Тэхен с самой страшной войны современности. Да и уживаться с навязчивыми мыслями об их воплощениях уже в двадцать первом веке, где Чонгук не позволял себе даже короткие справки навести, ни черта не курорт. А после того, как освежил память не только охотнику, но и себе… Все желание плеваться ядом, злобно шутить и тыкать Тэхена носом в его ошибки испарилось, оставив только холодную пустоту — такую же, что нагрянула в жизни в пятнадцатом веке, когда Чонгук покинул территорию Тэхена и вернулся к Ирбис, чтобы уже следующим утром свалить из Испании. В сердце от мерзких поступков близкого-заклятого не щемит — давно отболело, но все же… Чонгуку хочется, чтобы Тэхен исчез с его глаз и больше не вырастал на горизонте. Ему хочется, чтобы Тэхен никогда не рыпался с места. Биполярка — побочный эффект формального бессмертия, то самое скрытое условие, которое хрен заметишь в серьезном договоре и встрянешь в долг до скончания лет. — Ненавижу твое воплощение из пятнадцатого века, — доносится до него хриплый голос Тэхена, который все еще тяжело дышит и то и дело гулко сглатывает. Чонгук медленно поворачивает голову, жмется к обивке дивана щекой и приоткрывает глаза, чтобы всмотреться в облик охотника: в том тоже осталось мало самоуверенной бравады. Пятнадцатый век был тяжел для них по разным причинам. Чонгук тогда понял, что зря ввязался в поганую идею мести, в которой он никогда не мог истинно победить, ведь всегда любил. Тэхен же… Тэхен в том столетии нашел смысл жизни в семье, причем настолько важный, что позволил себе сговориться с подлейшими существами в мире, лишь бы своего личного палача к ним не подпустить. Чонгук не сразу эту простую аксиому понял, но однажды до него дошло. Ирбис подсказала, если быть уж совсем откровенным. Хотя Ирбис — материализованный плод его воображения, так что можно принять заслугу на свой счет. — Я думал, тебе больше всех не нравится четырнадцатый век, — напоминает Чонгук о том, что кое-кто уже называл его психопатом за совсем иные события. — Век нелюбимый — четырнадцатый, — соглашается Тэхен и уточняет: — Ты самый отвратительный — в пятнадцатом. — М, — Чонгук не может определиться, ему расстраиваться от таких сомнительных комплиментов или напротив. — И почему? Вроде не я тогда отличился идиотскими решениями и организовал кружок по интересам с тьмой, — спешит он припомнить. — И точно не я прикончил пять несчастных ведьм, чтобы в рисовании попрактиковаться. Тэхен передергивает плечами от воспоминаний, кажется, и Чонгук прикусывает нижнюю губу, мысленно проклиная чертово сердце за то, что все еще рвется посочувствовать. Семьсот лет прошло с их знакомства. Около двухсот с тех пор, как Чонгук решил самодисквалифицироваться из бессмысленной войны за чужое сердце, ведь против гоночных болидов даже ведьме на своих двоих победа не светит. Ну в самом деле, когда его отпустит? — Я много думал, и знаешь, — Тэхен тоже обращает взор к Чонгуку, и, когда их взгляды пересекаются… боль искрит в воздухе, не скрытая напускным ядом. — Только в пятнадцатом веке ты действительно жаждал моих страданий. Во все остальные столетия ты упрямился, но тогда… Чонгук тушуется. Он отворачивается первым, не спеша спорить — все равно ему никто не поверит. Прошло много лет, у него давно и ревность, и мерзкое ощущение повторного предательства отболели, но… Тэхен хмыкает, не комментируя чужое поведение. Впрочем, он не забывает окунуться в не менее тяжелую тему, чертов садист: — Я вернулся в Испанию в следующей жизни, — говорит как бы между делом, но Чонгук легко распознает намек на дальнейшую реплику: — Вспомнил о тебе в шестнадцатом веке очень рано, мне едва исполнилось пять. — Поганое детство, — комментирует меланхолично Чонгук. — Дети играли в придуманную войнушку, я планировал реальную, — поддерживает Тэхен с глухим смешком. — Чертил схемы ведьмовских ловушек на манной каше? Тэхен не углубляется в бессмысленность, он быстро мрачнеет и продолжает без доли иронии: — Пришлось попотеть, чтобы добраться из Азии в Европу в то время. Чонгук кривится, вспоминая мир полтысячелетия назад. Все же прогресс он любит куда больше, чем антисанитарию, долгие путешествия и сомнительных попутчиков с цингой. В следующем после пятнадцатого столетии они переродились в родной для обоих Корее, кажется, лишь по той причине, что магия почуяла страдания Чонгука и решила избавить от вечного триггера в архитектуре. Попали в Азию они, к несчастью, в тот период, когда Имджинская война маячила на горизонте, так что жизнь все равно сладкой не вышла. Пусть Чонгук особо не вникал в политику людей и на бойню не рвался, но условия существования его тоже затронули. Как минимум настоящее вино, которое он всегда предпочитал пустышке-миражу, доставать удавалось с трудом. Что уж говорить о путешествиях. Похоже, Тэхен действительно очень старался, чтобы добраться на другой конец земли. Задачка, прямо скажем, со звездочкой, еще ведь ни намека на туроператоров и быстрые перелеты. — И как путешествие? — без особого интереса любопытствует Чонгук, ведь знает, что услышит. Ему детально известно, чем завершилась история охотничьей семьи. — Познавательно, — Тэхен кривит губы. — Год на палубе пиратов. Выучил все неологизмы морского матерного в совершенстве, — юморит он ядовито; Чонгук поддерживает дурную инициативу смешком. — Помолился за клан, — тон Тэхена грубеет, звучит суше, как если бы охотник очень хотел пить. — Они все погибли вместе с семьями и друзьями. Их не хоронили, закопали неравнодушные в братскую могилу. Расследование без технологий зашло в тупик, массовую бойню просто замяли. Чонгук не высказывает слова сочувствия, ведь совсем о смерти коллег Тэхена не скорбит, пусть и погиб клан испанских охотников в пятнадцатом веке так жутко, что это даже его, много дерьма повидавшего, повергло в шок. Всех, кто тогда хоть как-то был связан с Кимом, выследили, а после убили самыми мерзкими магическими способами, какие только можно придумать. Другие ведь никогда не существуют в одиночку — как только это «отклонение» магии появилось, темные ведьмы начали собираться в группы, напоминающие ковены, только связь они и по сей день строят не на семейных узах, а на жесткой вертикальной иерархии. И стоит им потерять кого-то из лидеров — а именно таковой была та сука, которую Тэхен по незнанию привлек к своей безуспешной вендетте, — они устраивают виновному «вечеринку», вот только вместо гирлянд используют человеческие кишки. Последователи той женщины, которую Чонгук прикончил щелчком пальцев, не смогли на истинного палача выйти — слишком слабы, чтобы соперничать с высшими существами. Но вот поквитаться с охотником, даже если тот уже погиб… Чонгук не был свидетелем кровавой расплаты, потому что смотался из Испании сразу же, как выплакал все слезы в подушку, но слухами земля полнится. Однажды он услышал поганые вести и моментально понял, кого обвинит Тэхен. Если так подумать, в мире охотника Чонгук не несет ответственности разве что за Вторую мировую войну. Хотя и тут не наверняка, ведьма не удивится даже тому, что Гитлера могут считать его иллюзией. Утомительно быть антагонистом в чей-то Вселенной. Особенно когда на деле ты всего лишь алкоголик с вековым экзистенциальным кризисом. — Как жаль, что тогда еще не придумали фейсбук, — у Чонгука нет сил на яд в тоне, так что реплика звучит с глухим равнодушием. — Не пришлось бы мотаться через полсвета, чтобы поклониться заколосившейся земле. Два клика мышкой, грустный смайлик на некрологе и дело сделано. — Я нашел и могилу Маркуса, — не оценивает дебильного юмора Тэхен, продолжая ковырять в сердце ведьмы очередные кратеры репликами в точку. — Так странно, его почему-то погребли по всем традициям. Понятия не имею, кто это сделал. Чонгук не может удержать маски равнодушия — она трескается, когда он морщит нос. Столько любви ему слышится во фразах Тэхена, что от этого физически больно. Столько скорби. И ненависти к тому, кто поганую месть совершил. Чонгук никогда не признается, кто поспособствовал поиску тела четырехлетнего мальчишки. Он и себе никогда не пытался объяснить, на кой черт сделал это сразу же, как узнал о мести темных ведьм. Просто вернулся в Испанию под конец жизни в пятнадцатом веке и потратил месяцы на достойное захоронение. А потом переродился в шестнадцатом и еще два века огребал за смерть ребенка Тэхена и его женщины испанских кровей. Много лет назад Чонгуку до дрожи хотелось, чтобы охотник, который сжег его на костре, страдал, но он всегда считал личину монстра себе чуждой, потому не использовал информацию, способную Кима морально убить. Тем более не сделает этого сейчас, ведь теперь ему расплаты уже не нужно. Он просто хочет, чтобы они оставили друг друга в покое. Хватит с них и семи веков страданий. — Ты не сказал, — укоряет после затяжного молчания Тэхен, будто мысли ведьмовские давно научился читать. Чонгук упорно играется в незаинтересованного и равнодушного, потому отвечает не сразу — сначала он наклоняется вперед, хватает бокал со стола и обновляет в нем градус, стараясь вернуться в состояние легкого тумана. — Не сказал что? — косит он под идиота и припадает губами к стеклу, ощущая пристальный взгляд на щеке противным зудом. — Что не имеешь отношения к тому, что произошло с охотниками Испании в пятнадцатом веке, — Тэхен говорит чуть грубее, будто реально обижен. Словно имеет какое-то право хоть что-то предъявлять после всего. — А с чего ты взял, что я не имею к этому отношения? — откинувшись обратно спиной на диван, Чонгук позволяет себе посмотреть в глаза Тэхену и изгибает бровь, покручивая бокалом. — Уважаешь концепт жизни, я уже сказал, — настаивает на своем Тэхен, и хочется цыкнуть на то, как много он успел о Чонгуке за столетия узнать, пусть они никогда, кроме тринадцатого и восемнадцатого, особо и не контактировали. — Не в твоем стиле. — Ты ничего обо мне… — Чонгук, — перебивает Тэхен, впервые за сегодняшний вечер не пытаясь лебезить, подколоть или нагло пофлиртовать; отчего-то именно этот тон заставляет поумерить гонор. — Почему ты не сказал? Чонгук тяжело вздыхает, шумно выпуская скопившийся воздух носом, и горько усмехается. Он не прерывает зрительный контакт, когда вновь ищет храбрость в алкоголе — в воображении Ирбис в очередной раз кличет его главным представителем сверхъестественных алкоголиков, — и только потом отвечает несколько сипло: — А зачем? И для Чонгука в этом коротком вопросе кроется вся их история. Что бы он ни делал… Смысла нет. — Ты бы поверил? Пригласил бы меня на барбекю, где главным блюдом наконец стал бы не я? Извинился бы за то, что посчитал меня серийным убийцей из сверхъестественного, и предложил подружиться? — спрашивает Чонгук и расплывается в улыбке, которая совсем не про веселье, но он тратит весь запал на фальшивую иронию. — Спешу тебя расстроить — я бы не согласился, — его глаза полыхают красными оттенками магии на миг. — Тогда мне была принципиальна твоя смерть. — Я бы не был так категоричен, — несет какую-то чушь Тэхен. Чонгук не сдерживается — снова смеется. Тэхен действительно в два последующих после пятнадцатого столетия воплощения прыгнул выше головы, пытаясь ведьме отомстить. Он перестал действовать, кося под героя, которым, если быть честным, не был никогда. Забыл о любых принципах гуманности, используя других охотников и даже обычных людей, чтобы застать Чонгука врасплох. — Я бы не попытался стереть проклятие нашей общей смертью, — рассказывает Тэхен о своих мотивах, вновь провоцируя ведьму на сухие смешки. В шестнадцатом веке он подготовил очередную площадку связующих чар, куда Чонгук снова попался, ведь думал — выберется из любой передряги. Но он просто и предположить не мог, что его персональная головная боль решится на самоубийство, лишь бы своего вечного визави с лица земли стереть. Тэхен слукавил, сказав, что прикончил Чонгука единожды. Но, похоже, для него парный суицид совсем не покушение. — Даже если бы ты нас не подорвал, я бы все равно тебя убил, — прогнозирует исход одной из их общей жизни Чонгук, ведь он останавливаться тогда не спешил. — Что бы мои слова принципиально изменили? Ответ вслух не звучит, но они оба его знают. Семнадцатый век тому доказательство. Тогда Тэхен натравил на ведьму целый китайский клан, причем задолго до того, как проклятием их встреча была назначена — впервые Чонгуку пришлось спасаться от своры живодеров в двенадцать. Конечно, он и тот раунд оставил за собой, потому что его все еще недооценивали, но жизнь вышла, прямо скажем, отвратной, потому что тогда ему совсем не оставили возможности стать тем, кто выслеживает жертву. Логичного ответа не звучит. Но тишину разрезает голосом охотника то, что окончательно ломает всю выдержку Чонгука: — Ты не сказал, потому что все еще ревнуешь? И пусть Тэхен не пытается придать тону сарказма, не играется мимикой и вроде даже звучит серьезно, Чонгук… он просто не вывозит всей этой поганой вечеринки. Чонгук опрокидывает залпом иллюзорное вино, что бьет по разуму опьянением куда хуже натурального продукта, с громким стуком ставит бокал на низкий столик, когда хочется бросить в стену. Он поднимается, оттягивает ошейник немного, чтобы не врезался в кожу при глубоком вдохе, и смотрит на охотника сверху. — Хватит, — говорит он жестче, забыв о любой постиронии. — Рад был видеть, но давай больше не повторять, — предлагает он даже миролюбиво, если забить на стальной тон. — Ни тебе, ни мне это не нужно. Живи до дряхлости и растрачивай проклятие на убийства. Или чем там охотники на пенсии занимаются? Марки собирают? — Чонгук выдерживает паузу, прежде чем сказать роковое: — С этой секунды я официально от тебя отъебался. Будь другом, — а тут кривит губы, ведь они, если так подумать, друзьями не были, даже когда ими прикидывались, — сделай то же самое. Ему действительно хочется, чтобы все между ними кончилось здесь. Хватит ублюдской драмы, она хороша только дозированно. Вот только Тэхен все еще упорный, наглый и далее по списку, так что у Чонгука даже удивиться не выходит, когда его запястье окольцовывают железной хваткой. Его резко дергают назад, и это шутки Судьбы, не иначе, но корпус заносит точно так, что уже через секунду он оказывается у Тэхена на коленях в той самой провокационной позе, которую любой сценарист порно назвал бы потенциальной. Чонгуку тяжело дышать оттого, как сильно его обнимают. Его передергивает, когда Тэхен утыкается носом ему в шею — ровно над кожаной цацкой, нареченной охотником орудием пыток. И дышит еще, сука, так жарко, что мысли все здравые напрочь сдувает, заставляя паниковать. Чонгуку неудобно, но поерзать и сесть комфортнее — что-то из попытки медленного самоубийства. Он неловко замирает с приподнятыми руками и тупо пялится вперед — в пошарпанную стену, где декоративные узоры идут рябью из-за шалящей иллюзии. Он сухо сглатывает, глубоко вдыхает, наполняя легкие под завязку, и сипит: — Пусти. — Тшш, — закономерно не слушается Тэхен, он лишь крепче обнимает, безбожно сминая мягкую ткань утонченной рубашки. Он ведет носом выше вдоль сонной артерии, где точно чувствуется участившийся пульс, бьющий молотками по вискам. — Дай мне минуту, — безбожно хрипит он. — Пожалуйста. Чонгук в ахуе. В тотальном. Он понятия не имеет, как поступить — он к такому не привык. Демонстративно брошенная на стол пушка — это в их стиле. Вечные подъебы, выстроенные на обиде и ненависти, — тоже. А вот сейчас что прикажете делать? — Ты ведь хотел, чтобы я не гнобил себя за то, что оказался херовым отцом и подставил свою семью, связавшись с чудовищами. Но мы оба знаем, что все погибли из-за меня. Из-за того, что я увлекся возмездием, забыв о здравом смысле, — Тэхен не спрашивает, он утверждает, словно не просто о чем-то догадывается, а сам лично в голове Чонгука покопался. Вот прям пальцами, черепушку вскрыв и все извилины переворошив. — Маркус не мой сын. А Лиза никакого отношения не имеет к моему сердцу. А? В смысле? — В смысле? — повторяет Чонгук вслед за внутренним голосом. Он успел упомянуть, что в ахуе? Теперь он вообще не шевелится, боится и вдохнуть. На своем веку знавал он ведьму, с которой мифологи списали Медузу Горгону, и вот даже та сучья мадам, обожающая проклинать на постепенное окаменение, восхитилась бы умением Тэхена превращать людей в метафорические скульптуры. — Лиза была женой моего наставника, — говорит Тэхен глухо, так и не отрываясь от шеи и не смея посмотреть в глаза, как если бы опасался от расплывшейся по красной радужке муки в крошку рассыпаться. — Он погиб за три года до нашей с тобой встречи. Маркусу тогда едва исполнился год, — руки охотника сильнее сжимаются на талии ведьмы, и Чонгук на миг отвлекается от душевного апокалипсиса, почуяв грядущие синяки. — Я поклялся ему всегда о них заботиться. И не справился. Чонгук вцепляется ногтями в плечи Тэхена и шумно сглатывает, ощущая, насколько те напряжены. За него хватаются, как за последний якорь, и не будь он по-прежнему в ахуе, обязательно бы вспомнил, что еще секунду назад хотел свалить, чтобы больше никогда со своей главной травмой в одной локации не пересекаться. — Ты тоже не сказал, — Чонгук адски хрипит горлом, собирая ногтями ворс с черной ткани. Он не знает, какую эмоцию срочно нужно заюзать: то ли сочувствовать чужим утрате и вине, то ли радоваться оказавшейся ложной ревности, то ли злиться за то, что его специально держали в неведении, чтобы посильнее задеть — Тэхен ведь все века напролет прекрасно понимал, в чем их главная проблема, но на протяжении шестнадцатого и семнадцатого ни словом не обмолвился. Конечно, в запале попыток друг друга угробить сложновато найти время на пару предложений, но все же… Чонгук судит со своей колокольни, и вот он Тэхена от многих знаний оберегал, даже если после травил ядом и резал ножом между четвертым и пятым ребрами. — Я винил тебя в их смерти, — Тэхен продолжает жарить дыханием на шее и стискивает объятия совсем уж удушающе, чуя, как ведьму в его руках в очередной раз сковывает тяжесть обиды. — Мне жаль, — он трется носом о покрывающуюся мурашками кожу, задевая края ошейника. — Мне так жаль, mi hechicero. И это контрольный. Выстрел в висок — на поражение. Самая острая стрела — прямиком в сердце. И навернувшимися слезами на алых глазах. Тэхен наконец поднимает голову, смещается левой рукой Чонгуку на шею и давит, вынуждая на себя посмотреть. Он тут же хмурится, телом весь напрягается, стоит ему увидеть лицо мужчины, что сидит на нем сверху. — Пусти, — повторяется Чонгук, и это первый раз, когда он звучит в их истории сломленно. Даже в тринадцатом веке, когда Тэхен перестал следить за его фигурой восхищенным взглядом, сменив любовь жжением огня, ему не было так. Паршиво. Погано. Просто немыслимо. Чонгук смирился с тем, что Тэхен рубеж восемнадцатого и девятнадцатого веков не помнит. Он принял, что его близкий-заклятый, служивший главным королевским охотником, не признал его в лучший период ведьмовской жизни. Он распял себя сотни раз за то, что сам же свое счастье смертью Тэхена оборвал, и впаял клеймом в разум полный отказ от попыток вернуть прошлое, потому что больше не мог. Ему было больно — каждый день за последние сотни лет. Он смешал коктейль из несчастной любви, самобичевания и обиды, впрыснул его себе внутривенно и заставил себя в этой агонии жить, чтобы никогда не решить вновь к Тэхену вернуться. И вот Тэхен смотрит на него ровно так, как тогда, когда наслаждался жаром ведьмовского тела, разрывая дорогое кружево, и шептал слова о вечном. Как тогда, когда столетием позже, едва не умерев от разрыва китайской гранаты, молил не уходить. Тэхен впитывает облик Чонгука точно так, как в тринадцатом веке, когда между ними все только закрутилось, а у Чонгука… У него фантомный жар по коже, вонь паленых волос под носом и шкворчание мяса — на карающем костре. — Отпусти меня, — теперь Чонгук уже не приказывает и даже не просит, он умоляет: — Пожалуйста, пусти. Но Тэхен все еще наглая сука, а не быстро сдающийся человек. Он сам двигает Чонгука, чтобы сел близко к паху удобнее. Он ползет пальцами по обтянутым шелком плечам, задевает вызывающий ошейник и обнимает ладонями щеки Чонгука. Гладит нежно большими пальцами под скулами, смотрит так, что хоть прямо сейчас в ад, и категорично отрезает: — Ты сможешь уйти, только если убьешь меня. Снова. Сам. А Чонгук — он ведь все еще любит спасать, просто разум ненадолго помутился. Он прожил много жизней, ставив во главу угла ненависть, но в последние воплощения… Он слишком ярко сначала вспомнил, каково быть кому-то нужным, а потом провел много лет на самой жестокой войне человечества, не позволив умереть сотням и тысячам тех, чьи потомки сейчас рулят прогрессом. До клятого костра Чонгук не видел смысла в отнимании чужих судеб, да и после мнение сменил ненадолго. Сейчас он не хочет никого убивать — не после всего. И тем паче он не хочет вредить Тэхену. Он с удовольствием вынесет охотнику мозг. Спрячется где-нибудь в российской тундре, где его точно веками не сыщут. Но он не отберет у Тэхена право наслаждаться рассветами — больше никогда. И что самое во всем это поганое — Тэхен сей факт точно знает. Сколько бы Чонгук ни называл его тупым дебилом, его любимый охотник никогда таковым не был. Он упрямый. Упертый. Умеющий смотреть между строк, когда не застлан эмоциями взгляд. А еще до ужаса наглый и непосредственный, чему Чонгук вновь находит подтверждение, когда его щеки касаются влажные губы, ведя от скулы ближе к уху, чтобы прошептать: — Покажи мне ее снова. — Чонгук все еще в ступоре, потому отстраниться не может, лишь слушает тягучую просьбу, прикрыв обессиленно глаза. — Покажи нашу лучшую жизнь. Ему не стоит вестись. Ему не стоит опрометчиво сдаваться. Но Тэхен вновь зовет его до боли любимым «mi hechicero». И Чонгук позволяет тишине бара раствориться в мелодиях королевского карнавала.