Наследие Монтока

Пролог

28 октября 1943 года

США. Штат Пенсильвания, город Филадельфия.

      Я шел вперед. Какая-то неведомая сила вела меня через весь хаос, который царил вокруг. Мои коллеги кричали, я не мог распознать их слова. Где-то смог выловить обрывки фраз, например: «Потрясающе!», «У нас получилось!», а кто-то вовсе кричал, но крики были истошные, от которых по моим рукам шли мурашки. Наконец-то я остановился, мои ноги были ватными, перед глазами застыла белая пелена. Мужчина закричал: «Отойди! Отойди!» — но я продолжал стоять на месте. Гул окружил мою голову, в ушах появился звон будильника, и я резко проснулся.       Это был лишь сон, очень жуткий сон. Я выключил свой старый будильник, который показывал 6:42, затем потянулся к носкам, чтобы натянуть их на холодные ноги. Я просидел так с одним надетым носком еще какое-то время, пытаясь перевести свой разум в реальность, но меня быстро прервал звон телефона. Вздрогнув, я резко потянулся к трубке и даже удивился тому, что мне кто-то звонит в это время.       — Алло? Я слушаю, — сказал я, прижав трубку к уху плечом.       — Это Джеймс, — прозвучал мужской басистый голос. — Извини, что в такое время звоню, сам понимаешь, в канун такого дня я не мог тебе не позвонить. Ты как, проснулся уже?       Я протер глаза, слушая на другом конце гул мотора и шелест листвы.       — Да, уже начал собираться, — выдохнув, сказал я.       — Признаюсь честно, для меня это большая честь участвовать в таком проекте, я даже немного волнуюсь. Представляешь, скурил две сигареты подряд! — сказал Джеймс, смеясь. — Еще, чуть не забыл напомнить, сегодня ужасный туман, так что будь аккуратнее на дороге. Давай, удачи!       Я не успел попрощаться с ним, как он уже повесил трубку, и я услышал глухие гудки. Видимо, он звонил с таксофона, и время закончилось. На самом деле, в Филадельфии очень редко бывает такая погода, в основном пару раз осенью. И как назло этот день настал сегодня.       Я выехал из квартала для семейных, глуша двигатель «Плимута» 39-го года. Мотор работал неровно, с подтупливанием, бензин третьего сорта, «военный», разбавленный бог знает чем. В связи с последними событиями мне нравилось ехать в тишине, не включая радио. Город просыпался в режиме затемнения. Фары были закрашены синей краской, оставлены лишь тонкие щелочки света, бьющие в асфальт на пару метров вперед. Уличные фонари не горели. Окна домов были плотно зашторены синими или черными шторами. Я свернул на Коламбус-авеню. В этой предрассветной тишине звук мотора казался неприлично громким. Изредка встречались другие машины — темные, приземистые, с такими же синими фарами-щелями. Окно было приоткрыто. Воздух был холодным, влажным, резким, с почти химическим запахом казенного мыла с ближайшей фабрики, работавшей на армейские нужды. Дорога стала хуже. Асфальт сменился на брусчатку, от которой «Плимут» начинало трясти. Я ехал мимо бесконечных заборов с колючей проволокой, за которыми угадывались силуэты цехов и складов. На одном повороте я на мгновение задержал взгляд на здании с гигантской неоновой вывеской «BENDIX» — она, конечно, не горела. Но я знал, что там делают автопилоты для бомбардировщиков. Впереди показался КПП. Полосатая шлагбаумная доска, два часовых в шинелях, с винтовками «Спрингфилд». Один из них, молодой парень с лицом, еще не знающим сомнений, шагнул к машине. Я молча протянул ему свой пропуск с фотографией и грифом «MOST SECRET». Часовой посветил на него синим фонариком (белый свет использовать было запрещено), кивнул и отдал честь. Шлагбаум поднялся. И тут дорога вывела меня на набережную.       Я здесь уже был, раза три, может. Мне провели экскурсию, и я проверял работу оборудования. Открывшееся пространство было огромным и пугающим. Не из-за размеров, а из-за напряженной, неестественной тишины, нарушаемой лишь далеким лязгом крана и приглушенными гудками буксира. В доки не лился привычный утренний свет. Все работало при скудном красном или синем освещении, безопасном для режима затемнения. Гигантские силуэты грузовых судов, «Либерти», стояли, как черные бумажные вырезки на фоне чуть светлеющего неба. Воздух висел плотный, пропитанный запахами мазута, сырой пакли и окисляющегося металла.       И там, в доке №5, пришвартованный к пирсу, стоял он.       «Элдридж».       DE-173. Эскортный эсминец. На фоне грузовых гигантов он казался изящным, даже хрупким. Я заглушил двигатель и вышел из машины. Тишина, наступившая после треска мотора, оказалась еще громче. В ушах зазвенело. Я достал сигарету, но так и не закурил, руки дрожали. Я задумался о том, что мог бы прямо сейчас сесть в машину и уехать. Не навсегда, а просто проехать куда-нибудь к реке, смотреть на воду и ждать, пока всё кончится. Меня бы, конечно, нашли. Судили. Но я был бы жив. И, возможно, чист. Мои раздумья прервала сильная рука, которая легла мне на плечо. Это был доктор Симмонс, главный руководитель проекта.       — Джордж, как дела? Мы недавно установили ферромагнитные «якоря», и здесь лучше не курить.       Я сразу же убрал сигарету в портсигар.       — Эти так называемые «якоря», — продолжил он, — призваны «удерживать» геометрию поля, не давая ему «соскользнуть» с корабля. Они, кстати, нагреваются до красна во время работы. Ты готов? Мы скоро начинаем.       Я не хотел говорить ему «нет». Симмонс бы сразу подумал даже не то, что я трус, а что могу предать их, сдать властям и тому подобное.       — Да, вполне, — сухо ответил я и начал неосознанно теребить правый рукав своей куртки.       — Поверь мне, у нас точно все получится, — заверил меня доктор Симмонс. — Власти так хорошо профинансировали наш проект, что он не может не получиться. Тем более с нами Тесла и сам Эйнштейн.       Я лишь молча кивнул ему. Если честно, идея Филадельфийского проекта, в узких кругах он назывался «Радуга», меня очень пугала, и я стал его соучастником исключительно из-за денег. Хотя, будь я моложе, я бы наплевал на эти деньги, услышав только про малую часть этого проекта. В тот день, когда я только устраивался здесь на работу, мне объяснили, что это только «в сугубо научных целях», «прорывное применение электродинамики для флота», но, поработав здесь пару недель, понял, как же сильно я ошибался. Они хотели создать вокруг корабля искусственную, управляемую аномалию пространства-времени с помощью чудовищных электромагнитных полей. Их целью было спрятать корабль от радаров, сделать его невидимым для врага, и даже цель была не просто спрятать корабль, а доказать возможность радикального изменения свойств материи и света в локальном объеме.       Доктор Симмонс дал мне последнее указание — проверить все приборы на исправность. Это заняло около часа, и все собрались у берега, чтобы наконец запустить механизм. Вдалеке я увидел Джеймса Бреннера. Он был капитаном флота, его глаза были полны энтузиазма, жаль только, что он не знал, на что шел. Сотрудникам было запрещено обсуждать этот проект даже в пределах лаборатории. Уж не буду говорить про обстановку вне работы, везде была прослушка.       Наконец все загудели, что пора начинать. Со мной рядом стоял доктор Симмонс. Моя голова начала болеть из-за гула моих коллег. Все в последний раз проверили исправность своих приборов и дружно помахали экипажу, который был на корабле. И наконец — запуск.       Тишину порубили три сигнала ревуна. Тревога. Непорочная, механическая. В этой тишине — нарастающий звук, которого я ждал и боялся.       Сперва гудение. Низкое, из самого чрева корабля, как будто «Элдридж» пробудился и застонал сквозь сон. Вибрация прошла по палубе, по пирсу, вгрызлась в подошвы. Потом гул стал расти. Перешел в вой. Не один, а много голосов, генераторы выходили на мощность. Звук был не просто громким. Он был плотным. Он давил на барабанные перепонки, вытеснял воздух из легких. И тогда воздух ответил. Вокруг корпуса, по контуру катушек, вспыхнули синие огни. Не пламя, а холодные, пульсирующие сгустки энергии. Они шипели, как змеи. В воздухе запахло озоном — резко, химически чисто. Я видел на приборах, как стрелки срывались с нулей и упирались в ограничители. Магнитное поле росло. Оно уже было не полем, а стеной, невидимой глазу, но ощутимой на клеточном уровне. Волосы на руках встали дыбом. Металлическая застёжка на планшете жгла пальцы холодным жжением. Корабль начал терять четкость. Не таять, нет. Края стали дрожать, как в сильнейшей жаре. Мачты поплыли. Стальная громада стала похожа на отражение в воде. Гул генераторов достиг единого, пронзительного тона, который резал мозг. И наступила белая тишина. Звук не исчез, он будто схлопнулся внутрь явления. Воздух над палубой заколебался, затянулся маревом, как над раскаленным асфальтом. Это марево сгущалось, становилось молочной пеленой, обволакивающей корабль. Потом пелена вспыхнула слепяще-зеленым. Одним, кратким, ядовитым всполохом, осветившим док, лица коллег, застывшие в ужасе и восторге. И погасла. Я моргнул, пытаясь стереть зеленый ожог с сетчатки. Когда я снова открыл глаза, на месте «Элдриджа», пришвартованного к пирсу, была только вмятина в воде. Чистая, гладкая, как будто гигантский палец надавил на поверхность залива. От корабля не осталось ничего. Ни силуэта, ни шума, ни тени.       Только легкий, сладковатый запах озона и тихий треск — звук пустоты, которая что-то проглотила. Машина работала. Она не просто сделала корабль невидимым. Она стерла его из этой точки бытия.

ГЛАВА 1

Засохшая кровь.

Штат Индиана, Хоукинс. 1987 год.

      «Утро. 29 сентября 1987 год. Я начал вести дневник по совету моей мамы, она сказала, что в моем возрасте тоже его вела, но по большей части она использовала его, чтобы писать идеи для своей пьесы. Сегодня мне снился очень странный сон. Не знаю, я будто наблюдал за происходящим со стороны, не от первого лица. Я помню его смутно: был какой-то корабль, туман, зеленое свечение. Короче, бред полный.       Наверное, хватит про мой сон, расскажу про последние новости. Прошел год, может, даже больше с тех пор, как мы живем у Уиллеров. Иногда становится неловко от того, что мы живем у них, но я, Джонатан или моя мама стараемся помогать им хотя бы по дому, чтобы миссис Уиллер было не так сложно. Похоже, я сегодня встал позднее всех, так как только что включилась любимая песня миссис Уиллер “Heart of Glass”. Майк мне давно рассказывал, что впервые его мама услышала эту песню по радио, когда везла его в школу. Она расплакалась и с тех пор слушает ее хотя бы раз в день.       Кстати, про Майка. Еще тогда, в Калифорнии, в аэропорту, мне показалось, что я потерял связь с ним, что мы не понимаем друг друга. Но с тех пор, как мы вернулись в Хоукинс, все изменилось. Мы стали, как раньше, лучшими друзьями, проводили чаще время вместе, гуляли с компанией, иногда мы сбегали вдвоем из дома ночью, чтобы посидеть на берегу у озера влюбленных и поболтать обо всем. Правда, потом мы получали от моей и его мамы, но думаю, это того стоило. Я даже думал признаться ему в какой-то из этих ночей, но не стал, потому что так нельзя, но, несмотря на запреты и осуждение, я все равно хочу сделать это. И мне стыдно от этой мысли. Мне стыдно и даже обидно, что я не могу говорить или выражать, что я чувствую или думаю, в полной мере, как есть.       Короче, наверное, это все бред, перейду к другому. Робин и Стив теперь работают на радиостанции, и, честно говоря, слушать их эфиры — одно большое удовольствие. Когда я понимаю, что уже слишком много думаю и мне нужно забить мысли другим, то включаю радио и слушаю ее шутки и песни, у Робин восхитительный вкус в музыке. Холли уже пошла в среднюю школу, я ей дал несколько советов по типу “будь собой”, “не обращай внимания на то, что говорят другие” и тому подобное.       У Дастина и Лукаса в отношениях застой полный. Макс все еще в коме, а Сьюзи не выходила на связь очень долгое время, но Хендерсон не теряет надежду, он говорит: “Майк же ждал Оди больше года, вот и я дождусь, если нужно”. Я лишь нахожу это забавным и даже милым, просто надеюсь, что с ней все хорошо. И... Оди. Мы с ней видимся редко, но метко. Можем очень долго сидеть и обсуждать нашу общую больную тему, предположительный план или в целом жизнь. В последний раз, когда я видел ее, она была слегка подавленной или даже потерянной. Я решил не давить на нее, она знает, что мне можно довериться.»       — Байерс, хватит спать! Иди уже за стол, завтрак остывает! — раздался голос Майка с первого этажа.       Скрип ручки по бумаге прервался. Уилл протер сонные глаза и хриплым голосом сказал:       — Иду!       «Майк меня уже зовет завтракать. Кстати, у него очень забавно срывается голос, когда он кричит. Ну, я пойду, может быть, еще что-нибудь сюда напишу.»       Он натянул на себя красный свитер и решил остаться в черных пижамных штанах, затем положил свой дневник с потрескавшейся обложкой в навлочку под подушку и аккуратно застелил свою еще теплую после сна постель.       Уилл быстрым шагом поднялся на первый этаж. Из обеденной раздавался гул двух семей. Байерс нашел свое место рядом с Джонатаном и сел.       — Ты сегодня поздно встал, — сказал Джонатан, протягивая ему тарелку с омлетом. — Надеюсь, мы тебя не прервали от чего-то важного.       Уилл принял тарелку, кивнув ему.       — Нет, но смотрю, вас прервали, — он вытер щеку Джонатана, на которой был след от помады Нэнси, и подмигнул.       Он лишь в ответ усмехнулся. Атмосфера грядущего выходного дня наполняла комнату. Из открытого окна дул легкий прохладный ветер, который перемешал запахи еды между собой. Те, кто сидел перед окном, жмурились от солнца. За столом обсуждали всё, начиная с карантина, который был в Хоукинсе, заканчивая бытовыми вопросами.       После завтрака Уилл спустился в подвал и переоделся в более повседневную одежду. Он складывал в аккуратную стопку штаны и красный свитер, напевая под нос песню The Beatles “Yesterday”.       — Ты же не забыл, что мы сегодня едем в архив Хоукинса? — раздался голос Майка, который спускался вниз в подвал. Он подошел к пыльному шкафу и стал копаться в нем. — Нас, если что, Джонатан и Нэнси отвезут, а Дастин и Лукас своим ходом поедут.       — Да, я помню, — сказал Байерс, подходя к нему. — Что ты ищешь?       — Листы, ручки и подобный мусор. Мало ли, надо будет написать что-то или нарисовать, — он перевел взгляд на своего друга. — Эй, это кофта, которую я тебе дарил на день рождения? А ну-ка, покрутись! — его глаза невольно засияли, и он отошел подальше, чтобы рассмотреть Уилла.       Уилл же смущенно покрутился. Улыбка сама расплылась на его лице.       — Ну, жених! — Майк смеялся и трепал Уилла по голове.       — Все, хватит!

***

      Два крошечных смежных зала, заваленных техникой и жизнью. В студии царил полумрак, горела только лампа над пультом, отбрасывающая желтый круг на рычаги, слайдеры и мигающие зеленые глазки эквалайзеров. Виниловые пластинки в беспорядке лежали рядом с проигрывателем, их обложки с выцветшими рок-звездами и психоделическими узорами прислонились к стене. В комнате пахло старой электроникой: теплый запах пыли, нагретых приборов и озона.       На старом кресле с продавленными пружинами растянулся Стив. В одной руке он держал выпуск журнала “Playboy” (не для картинок, как он клялся, а для “культурной статьи”), а в другой — банку “Coca-Cola”. Робин сидела на стуле заварочным способом: задом наперед, обхватив спинку руками и положив на нее подбородок. Перед ней на столе лежала разобранная кассетная дека, ее внутренности — мелкие винтики, шестеренки, блестящая лента — были аккуратно разложены на газете. Она что-то сосредоточенно протирала ватной палочкой, смоченной в спирте. Из динамиков в стене, приглушенно, лилась песня The Smiths “There Is a Light That Never Goes Out”. Морриси выл о своих меланхоличных желаниях, а в комнате стояла своя, комфортная тишина.       — Опять этот нытик, — пробурчал Стив, не отрывая взгляда от журнала.       — Это голос поколения, Харрингтон, — не поднимая головы, парировала Робин.       — Голос парня, которому следовало бы выспаться, — сказал он, закатывая глаза.       Стив фыркнул, но ухмыльнулся. Он отпил из банки, поставил ее на пол, где уже образовалась маленькая пирамидка из пустых.       — Ладно. Тогда давай про новую пластинку The Cure поговорим. Та, что с девочкой, которая плачет.       — Это уже шестой раз за неделю, Стив. Наши пять слушателей, включая твою бабушку, наизусть выучили твое мнение, — сказала Робин, утрируя.       — А вдруг шестой сегодня подключился? Надо дать ему шанс приобщиться.       Робин наконец подняла на него глаза, закатив их так, что стали видны только белки.       — Ты — социальное чмо. Знаешь это?       — Ой, заткнись, Бакли!       Музыка в эфире плавно перетекла в меланхоличный синт-поп. Стив ворочался на кресле, пытаясь найти позу, в которой пружины не впиваются в ребра.       — Ладно, а если серьезно. Вот ты, умная. Почему все песни о любви такие... тоскливые? Или про расставание. Где позитив?       — А ты много знаешь счастливых, нетоксичных отношений? — спросила Робин, поднимая бровь.       — Ну, я и Нэнси...       — ...были ходячей рекламой того, почему нужно оставаться одному. Следующий вопрос от звонящего, — перебив, сказала она, делая стоп-жест паяльником.       — Да уж. Может, мне стоило попробовать с парнем. Кажется, это проще. У вас, у лесбиянок, наверное, все гладко. Две девушки — двойное понимание, половина драм.       Робин замирает, паяльник застывает в воздухе. Она медленно, очень медленно поворачивает к нему голову.       — Стивен, дорогой. Ты сейчас взял всю свою невероятную, планетарную тупость, сконцентрировал ее в одной мысли и... высказал ее вслух. Поздравляю.       — Что? Я же поддержал! — возразил Стив.       — Представь: две ядерные бомбы с нестабильным характером, тоннами неразрешенных травм и менструальными циклами, которые, будь уверен, всегда синхронизируются в самый неподходящий момент! И все это умножить на два. Еще мы вынуждены скрываться буквально от всех, даже от близких. Это не «проще». Это сложнее в геометрической прогрессии, просто наши драмы обернуты в более слащавую упаковку.       — Я не думал об этом, — честно признался он, почесывая затылок.       — О да, это твой девиз. «Не думал об этом». Его можно выбить на твоем надгробье.       — Боже, да что с тобой сегодня такое? — раздраженно спросил Стив.       Музыка в эфире затихла, наступила короткая пауза перед следующей песней. Робин ничего не ответила. Она притянула микрофон к себе поближе и начала говорить своим немного хриплым голосом:       — Хей, Хоукинс, что-то много сегодня про неудавшуюся любовь. Песня для тех пар, кто сейчас испытывает трудности в жизни. Знайте, с вами ваша любовь и песня Bon Jovi — “Livin’ on a Prayer”.

***

      Дом стоял на самом краю Хоукинса, там, где асфальт сдавался в плен гравию, а гравий — хвойному лесу. Это было строение, которое давно перестало ждать гостей. Оно просто существовало. Облупившаяся краска, просевшая крыша веранды, одно окно гостиной было открыто нараспашку, и ветер сдувал шторы в дом. Жилище заполнил звук старого вентилятора, в гостиной на магнитофоне была включена песня Нэнси Синатры “Bang Bang”. Из-за сквозняка в воздухе была видна пыль. В крохотной комнате, в которой были зашторены окна, на одноместной кровати лежала девушка, на вид лет пятнадцати или шестнадцати. Она была одета в короткие пижамные шорты красного цвета и черную футболку, которая была не по размеру. Ее рука лежала на животе, который поднимался по мере ее дыхания. Кудри, которые были ей по подбородок, падали на лицо. Она смотрела в потолок и была полностью поглощена своими мыслями:       «Кто я? Что же я такое? Мне многие говорили, что я монстр, даже мой возлюбленный на это намекнул. Неужели я и вправду заслужила все это? За какие грехи я страдаю с самого рождения? Или, может, логичнее спросить “за чьи”? Мы с Хоппером часто сидели вечером вместе за фильмом, и после могли часами обсуждать мораль, смерть, жизнь и тому подобное. И после таких разговоров я начала думать, морально ли я поступала всю жизнь? Наверное, нет. Я убивала людей, за свою осознанную жизнь я убила слишком много людей. С одной стороны, мне стыдно. У многих могли быть семьи, их ждали жены и дети. И я лишила этих семей кормильца и любящего отца. С другой стороны, я не считаю себя до конца виноватой. Я оборонялась, спасала весь мир. Что же ценнее, жизнь всей планеты или десятка людей? Наверное, всей планеты. Я не могу найти Генри уже год. Я пыталась залезть ему в голову еще тогда, в Калифорнии, но была слишком слаба. Мне нужно больше практики, но просить друзей или Хоппера я не хочу, потому что с моей стороны это было бы слишком... Слишком ужасно, я не могу это по-другому описать.»       Наконец она приподнялась с кровати и взяла с прикроватной тумбочки повязку. Аккуратными шагами она прошла босыми ногами по холодному полу в сторону ванной комнаты. Зайдя внутрь, она оставила дверь открытой и включила свет, который тускло осветил комнату. Закрыв слив пробкой, она включила воду и присела на край ванны, ожидая, пока та заполнится водой. Спустя недолгое время вода дошла до нужного уровня. Девушка погрузилась туда прямо в одежде. Глаза завязала повязкой. Тело было расслабленным. Медленный вдох и выдох, она фокусировалась на пустоте за закрытыми веками. Сначала это были просто пятна цвета, остаточные изображения. Она ждала, пока они не растворятся в ровной, бархатистой черноте.       Перед ней появились три белые двери. Это были ее воспоминания. На первой двери было написано “Детство”, на второй — “Раскаленное лето”, на третьей — “Выжженное поле”. Поморщившись от первой двери, она решила все же шагнуть ко второй. Ее рука немного дрожала, пальцы медленно тянулись к металлической круглой ручке. От холода металла она отдернула руку. Все же, набравшись смелости, она схватила ее и резко открыла. Перед ней открылся вид на ее же комнату. Она удивленно вошла туда. Перед ней на полу в пижамах сидела она же, но ей тут было тринадцать или четырнадцать, и ее подруга Макс. Комната пахла лаком для ногтей, попкорном и свободой, тем особым запахом, которого давно не было в доме Хоппера. Одеяло было сброшено на пол, а они сидели в пижамах, спиной к кровати. На магнитофоне играла песня “Girls Just Want to Have Fun”. Присев рядом на пол, она начала слушать их диалог.       — Держи, это теперь твое, — сказала Макс, протягивая Оди лиловый лак для ногтей.       Оди рассмотрела баночку лака, затем перевела взгляд на свои чистые ногти.       — Я... Но я не умею.       — Расслабься, никто не умеет. С первого раза всегда получается так, будто ты красила во время землетрясения. Но это часть кайфа, — она фыркнула и взяла баночку с красным лаком. — Смотри, главное — не бояться. И не слушать, если кто-то скажет, что это «не твой цвет». Все цвета твои. Поняла?       Джейн кивает, концентрированно нанося первый робкий мазок. Получается криво, и она хмурится.       — А Майк... — начала Макс. — Он хорошо целуется?       — Я не знаю... — смущенно ответила Оди. — Наверное? Я больше ни с кем не целовалась.       — Не волнуйся, он точно не будет единственным парнем в твоей жизни.       — Почему ты так думаешь? — немного возмущенно спросила она.       — Потому что мальчики в нашем возрасте ведут себя как идиоты. Даже через пару лет ничего не изменится, мой брат Билли — тебе в пример, — сказала Макс, открывая пачку с кислыми мармеладками. — Ты не его собственность и не обязана быть с ним всегда. — Она положила в рот мармеладку и протянула Оди, чтобы она тоже угостилась. — Джейн, — обратилась Макс к ней по имени, — зачем тебе парень, ты же и без него очень крутая, честно. Ты несколько раз спасала мир, сбежала из лаборатории, ты как Чудо-женщина! — сказала она, улыбаясь и показывая картинку в комиксе.       — Как кто? — переспросила Оди.       — Как Чудо-женщина, — гордо повторила подруга. — Ты знала, что она как древнегреческая богиня Диана? В мифологии женщинам, уничтоженными мужчинами, боги Олимпа даровали новые жизни, превратив их в бессмертных амазонок. Воскресить удалось души всех представительниц прекрасного пола, кроме одной. Ипполита, царица амазонок, вылепила из глины девочку, которая получила единственную потерянную душу. Шесть богов во главе с Зевсом наделили ребёнка чудесными способностями и качествами. Диана обладала силой и храбростью, военными навыками, умела приручать животных, — рассказывала Макс, моментами жестикулируя руками. — По твоему лицу вижу, что Майк тебе никогда про женщин-супергероев не рассказывал.       — Нет, не рассказывал, — выдохнув, сказала Оди.       — А он рассказывал, что от этих мармеладок язык синеет?       — Что? Ты шутишь? — Джейн слегка нахмурила брови и усмехнулась.       — Нет, не шучу! — Макс показала Оди свой синий язык и засмеялась.       Девочки сидели и смеялись над своими языками.       Оди, которая наблюдала за своей прежней версией себя и за подругой, которую так долго не видела, улыбнулась сквозь тоску. Встав с пола, она осмотрела комнату. Шкаф был не такой, как обычно. Он был белого цвета, а не коричневого. Заправив кудри за уши, она подошла к этому шкафу и открыла дверь. Вдалеке она увидела белый свет, который куда-то вёл. Ей было очень страшно лезть в шкаф. Джейн думала про себя: «Это же мои воспоминания... В них нет ничего страшного». Минут пять она себя так успокаивала и подбадривала. Был все тот же страх из детства, когда она впервые залезала в чужую голову, но в этот раз Оди копалась в своей голове, и это было вдвойне страшнее. «Джейн, ты как Чудо-женщина!» — вспомнила девушка слова своей подруги. «Макс верила в меня изначально, и сейчас, не будь она в коме, она бы сказала это», — подумала она.       Взяв силы в кулак, Оди решилась и вошла в шкаф. Вокруг все было черным, лишь свет впереди освещал ей дорогу. Она бежала к нему, бежала так, будто за ней гонится монстр. Добежав до света, она вошла в него и вышла через сточную трубу. Джейн оказалась на улице, позади своего дома. Она насторожилась. Даже в воспоминаниях лес пах хвоей, был слышен шелест травы и шуршание волн озера, которое было в нескольких метрах от дома, и громкий смех Хоппера. Как только Джейн услышала его голос, она последовала за ним. Она замедлила шаг, когда увидела между деревьями знакомую потертую рубашку и маленькую себя.       Хоппер и Джейн сидели у берега озера. Рядом лежали ведра, удочки, закинутые в воду. Она притаилась за деревом, чтобы послушать их диалог.       — Ты чуть не уронила нашу прикормку из-за страха! — сказал Джим, смеясь.       — Червяки напоминают мне... — Оди не успела закончить предложение, как увидела пропавшую улыбку Хоппера. Он сразу же убрал баночку в сторону.       — Прости. Давай сегодня проведем обычный день? Как папа с дочкой. Без изнанки, без прошлых воспоминаний, просто будем жить моментом, — сказал он и потрепал ее по коротким кудряшкам. Джейн отвела свой взгляд в сторону, оставив Хоппера без ответа.       — Я тебе сейчас скажу одну вещь и очень хочу, чтобы ты ее запомнила, хорошо? — спросил он, беря ее ладони в свои. — У плохих воспоминаний есть и плюсы тоже. Они нас закаляют, показывают неидеальную сторону жизни, и после каждого плохого воспоминания обязательно следует хорошее, и я тебе это докажу, обещаю. Я сделаю так, чтобы после всех этих тяжелых лет у тебя были только добрые воспоминания, чтобы, когда ты выросла, вспоминала свою жизнь с улыбкой, — сказал он, глядя ей в глаза.       Оди лишь молча слушала Хоппера. Она смотрела на него с надеждой, хотела что-то спросить, как удочка заклевала.       — Оди, у тебя клюет! — с восторгом прошептал Хоппер, его стул тихо скрипнул. Он придвинулся ближе. — Не дёргай. Жди.       Поплавок замер, обманывая. Потом еще раз. И еще. Оди почувствовала, как рука сама хочет дёрнуть удочку на себя.       — Это он пробует, — голос Хоппера был низким, натянутым, как леска. — Нюхает. Сейчас...       Поплавок нырнул. Не просто наклонился, а резко ушёл под воду, оставив на поверхности лишь расходящиеся круги. Все произошло в долю секунды.       — Подсекай! — рявкнул Хоппер, и его команда сработала как пружина.       Она рванула удилище вверх и назад, изо всех сил. На другом конце лески что-то ожило. Забилось, затрепыхало, превратилось в тяжесть, которая тянула вниз. Раздался короткий, резкий звук — жжжж — фрикцион катушки запел, отпуская леску.       — Есть! Держи! Держи крепче! — Хоппер вскочил. Он не хватал удочку, а стоял сзади, как страховка, его тень накрыла её. — Не давай слабину! Он побежит — отпускай, но держи натяжку! Вот так! Теперь подматывай.       Она начала крутить катушку. Руки дрожали. Леска то натягивалась струной, то слабела. Из воды на мгновение показался бок, тёмный, с зеленоватым отливом, и мощный хвост, ударивший по воде с громким шлепком, забрызгавшим их обоих.       — О, да это же басс! — в голосе Хоппера прорвалось чистое, детское восхищение. — Красавец! Не зевай!       Последние метры были самыми тяжёлыми. Рыба, уставшая, но не сдавшаяся, делала последние круги у самого берега. Оди, задыхаясь, подтягивала её, упираясь ногами в мягкую землю. Хоппер уже присел на корточки у воды, приготовившись.       — Посмотри, какой красавец, — он снял с басса крючок и взял рыбу на руки, показывая ее Оди.       — Мы что, съедим ее? — спросила она круглыми глазами.       — Вообще, необязательно, — сказал Хоппер, ставя рыбу в ведро с водой. — Но если не хочешь, то не будем. — Он присел обратно на свой стул и улыбнулся ей. — Я очень горжусь тобой.       У Джейн, стоящей за деревом, в груди стоял тяжёлый, сладкий ком. Не комок слёз, а что-то плотное и ценное, будто она проглотила слиток того самого летнего солнца. От него разливалось тепло, настоящее. В пальцах она всё ещё чувствовала призрачную тяжесть той удочки и живое биение рыбы на леске. Это было ощущение не силы-насилия, которая ломает и кидает. Это была сила, которая не уничтожает, а добывает. И эта сила была признана. «Ты сделала. Без посторонней помощи». И это рождало самое странное чувство — нежность к себе самой. К той маленькой, диковатой, коротковолосой девочке в старой куртке Хоппера.       Джейн провела по своему лицу ладонями и присела на землю, прижимаясь к дереву. Ее щеки были мокрыми от слез, которые вызвала ностальгия. Было лишь больно от того, что она давно не испытывала таких же теплых чувств, как раньше. Было больно от того, что ее голова сейчас была забита страхом, проблемами в личной жизни, тоской по прошлому. Сердце настолько разрывалось от боли, что ее накрыла ярость, ярость из-за своего настоящего отца, который обрек ее на вечные страдания. Она ударила по дереву кулаком, чтобы выплеснуть всю боль, но тут же вскрикнула. После ее удара раздался звонкий дребезг металла. Джейн потерла свою руку, на которой остались ссадины, и постучала по дереву. Снова раздался звук металла. Дерево было фальшивым, значит, она нашла вход в другое воспоминание.       Встав с земли, она осмотрела дерево по кругу. Ее взгляд зацепился за еле заметную щель, и с помощью телекинеза она открыла «дверь». Утерев кровь рукой, Джейн без колебаний зашла через проход, она снова оказалась в черном коридоре. Вдалеке она увидела щели света, к которому Оди решительно направилась. Дойдя до света, она надавила на дверь и вылезла из школьного шкафчика.       Она застыла на месте, не понимая, где оказалась. Джейн хоть и была в школе Хоукинса, но она вообще не выглядела так. На стенах коридора преобладал оранжевый цвет, металлические шкафчики были красного цвета. Она медленно прошла вперед, сквозь толпу учеников. Где-то сплетничали девушки, мимо нее пролетели двое парней, которые играли в догонялки. Вдалеке Джейн увидела девушку с аккуратно уложенной короткой стрижкой и в красной клетчатой рубашке. В ее руках была толстая стопка листов. Стоя с милой улыбкой, она раздавала их и приговаривала: «Приходите посмотреть на "Темная сторона луны" через неделю!» или «Состоится спектакль 6 ноября! Подходите, не стесняйтесь!»       — Мальдонадо, не надоело страдать фигней? — спросил парень с каштановыми уложенными волосами в виде волны. Он закатил глаза и взял листовку, чтобы рассмотреть. — Сценка? Серьезно? Джойс, ты себя режиссером возомнить решила? — задал вопрос парень, издав смешок.       — Это не просто сценка, а пьеса, Харрингтон! — возразила ему в ответ Джойс.       — Это бред полный, спорим, что никто не придёт? — сказал Харрингтон с вызовом.       — А я думаю, что народу будет много, — воодушевленно сказала она.       — Ну, вот и думай дальше, — он смял листок и выкинул в сторону, проходя вперед по коридору.       — Вот засранец! — тихо выругалась Джойс и продолжила дальше раздавать объявления.       Джейн, не понимая, в чем дело, подошла и подняла листок, разгладив его. Ее глаза быстро пробежались по нему. Было написано:

Пьеса "Темная сторона луны"

Под редакцией Джойс Мальдонадо

Пятница, 6 ноября 1959 год

В ролях:

Джим Хоппер

Тэд Уиллер

Алан Мансон

...

      Джейн ахнула, отбросив листок в сторону, увидев лишь год. Она поняла, что находится не в своих воспоминаниях. Ее охватила паника, капелька пота поползла по ее лбу вниз. Она подумала: «Надо бежать».       Развернувшись, она побежала в сторону шкафчика, из которого вышла. Джейн бежала изо всех сил и, наконец добравшись до него, увидела, что он уже сам по себе закрывался, но Оди не дала этому произойти. Джейн силой схватила ручку и, открыв дверцу, быстро запрыгнула в черную пустоту. Свет тут же пропал. Она тяжело дышала, паника настигала ее. «Джейн, успокойся, нужно всего лишь сосредоточиться и выйти из воспоминаний», — думала про себя Джейн.       Она встряхнула свои руки, пытаясь хоть немного расслабиться. Оди глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь сосредоточиться на себе и на своих силах, но ничего не получалось. Какая-то тяжесть ей мешала. Джейн снова запаниковала.       — Джейн Хоппер, без паники... — говорила она себе вслух.       Щелчок. Над ее головой загорелся люминесцентный светильник. Она вздрогнула от неожиданности. Лампа продолжала гореть и трещать. Оди, понимая, что не может никак выйти из своих воспоминаний, решила пройти вперед, пытаясь найти другой выход. Сделав пару шагов вперед, над ней загорелся еще один светильник, а затем еще и еще. Они будто показывали ей путь. Оди замедлила свой шаг и решила идти по направлению света. Когда она прошла еще несколько шагов, то свет прекратил появляться, тогда она вернулась к последнему светильнику. Вдруг, когда она встала на месте, этот свет стал появляться на потолке везде. Он появлялся по очереди с характерным щелчком, что заставляло ее сердце биться с каждым разом сильнее. Джейн окружили белые стены, вокруг которых была нарисована радуга, а впереди была дверь. В комнате сидели дети с выбритыми головами и в белых больничных халатах, которые развлекали себя игрушками, пытались неловко контактировать друг с другом.       Поняв, где она находится, ее накрыл ледяной ужас. Мышцы забыли про тонус, мысли перестали быть предложениями. Она застыла на месте. Все окружающие звуки доносились до нее обрывисто. Голова была забита звуком ее учащенного дыхания и стуком сердца, оно билось басом.       — Ты заблудилась? — раздался за ее спиной спокойный мужской голос.       Тело Оди вздрогнуло от чужого голоса, который прорезал ей слух. Она медленно повернула свою голову, чтобы посмотреть, кто ее позвал, и глаза Оди расширились. Перед ней спокойно стоял Генри в белом костюме.       — Тебе точно не нужна помощь? — еще раз с таким же спокойным тоном спросил Генри.       Адреналин закипел в ее крови. Оди закричала и убежала в сторону двери. Она протолкнулась через нее и оказалась снова в той же комнате. Быстро окинув комнату взглядом, Джейн побежала к двери. И так бежала снова и снова, пока не оказывалась в той же комнате. Уже задыхаясь от слез и нехватки воздуха в легких, она упала на пол в середину очередной комнаты и зарыдала, понимая, что находится в безвыходном положении. Оди обняла себя за колени и зажмурила глаза, надеясь, что весь этот ужас исчезнет и она очнется в своей ванной. Она сделала несколько глубоких вдохов и на последнем открыла глаза, но лучше бы она этого не делала. Оди громко закричала от увиденного ужаса и резко отпрянула назад. Ее окружала кровь, мертвые тела невинных детей, у которых были выколоты глаза. Вкус металла застыл на ее языке. Она прижалась к стене, пытаясь найти себе безопасное место, но это было бесполезно.       — Не ожидала меня здесь встретить? — спросил Генри, подходя к ней ближе медленными шагами.       Оди, которая давилась своими слезами, направила в его сторону свою руку, чтобы использовать телекинез и защититься, но Генри опередил ее. Он захватил воздух направленной рукой, и ощутилось, как воздух вокруг стал гуще. Оди перестала чувствовать свое тело. Она ещё видела свои руки, ноги, но они больше не отвечали. Они были просто привязанным к ней грузом. Началось движение. Оно было неестественно плавным и безжизненным. Ноги волочились по земле. Тело приняло позу полной покорности, слегка согнутое, безвольное, голова запрокинута, обнажая уязвимость горла. Он взглянул на нее. В его взгляде не было злобы, лишь холодное, аналитическое любопытство.       — Одиннадцать, ты так напугана, я даже еще не старался, — монотонно сказал он. — Я знал и чувствовал, что ты меня ищешь, думала, я не замечу? — он сузил глаза, смотря ей в душу.       — Генри, ты все равно не сможешь напугать, — с дрожащим голосом начала Оди, — потому что все это дерьмо сделал ты. Это ты убил этих детей! Из-за тебя все подумали, что это сделала я, но теперь, зная правду, я не чувствую себя виноватой...       — Правда? — его голос оставался все таким же ровным. — Тогда готовься увидеть то, из-за чего ты винишь себя до сих пор, — строго сказал Генри.       Щелчок. Комната резко испарилась и сменилась на ночную дорогу вдоль леса. Оди все также висела в воздухе, она сначала не поняла, что это за воспоминание, затем она услышала скрежет спиц велосипеда и увидела свет. Маленький мальчик в красно-желтом жилете ехал на велосипеде, Оди узнала его и не смогла сдержать слез.       — Нет! — вскрикнула она, попытавшись отвернуть голову в сторону или закрыть глаза, но у нее не получалось.       — Смотри, Одиннадцать, смотри! — злобно сказал Генри.       Оди начало давить в груди. Страх, вина, голос совести — все это перемешалось в ней. Перед Оди появилась картина, как мальчик бежал от демогоргона в свой дом. Казалось бы, он в безопасности, но нет. Генри направил ее голову в ту сторону, где, затаившись за деревьями, стояла маленькая Оди, только что сбежавшая из лаборатории.       — Посмотри. Это твой первый выбор, Одиннадцать, — начал Генри холодным голосом, пока Оди проживала этот ужас снова. — Не Бреннера. Не лаборатории. Твой. Ты открыла дверь. Ты впустила его в этот мир. И когда он пришёл... ты выбрала себя. Ты закрыла дверь. И отдала ему другого. Уильяма, невинного мальчика.       От тяжести этих слов ей скрутило живот. Пронзительно точным был кадр — её испуганное лицо в щель закрывающейся двери и широко открытые глаза Уилла по ту сторону.       — Ты думаешь, Хоппер любит тебя? Или Уилл? Или друзья? — продолжил Генри. — Они любят ту, кого придумали. Героиню. Спасительницу. Они не знают тебя настоящую. Они не видели этого. А я видел. Я всегда видел. Мы с тобой... знаем правду. Мы те, кто делает выбор. Кто закрывает двери. Кто оставляет других снаружи, в темноте.       — Нет, я совсем не такая! — кричала Оди, пытаясь брыкаться в воздухе.       — Не такая? — с вызовом спросил Генри. — То, что нас отличает, это то, что я понял и принял свою сущность, а ты нет. Ты пытаешься до сих пор быть хорошенькой для всех, игнорируя свои желания, свои чувства. Думаешь, почему к тебе он так относится? — провокационно подметил Генри.       — Заткнись! Заткнись! — хриплым голосом кричала ему Оди.       — Не беги от этого. Не замазывай это фальшивой краской их «доброты». Это твой фундамент. Самая честная часть тебя. И она ждёт тебя не в их объятиях. Она ждёт тебя здесь, в правде, где тебя не нужно целовать в макушку по ночам, чтобы отогнать кошмары. Где кошмары — это и есть реальность. И в этой реальности... ты больше не одна. В ней есть я. Тот, кто видит тебя настоящую и говорит: «Добро пожаловать домой, сестра». Твой выбор тогда был дверью. И она всё ещё открыта. Просто... перестань сопротивляться. И шагни наконец внутрь. Или продолжай играть в спасённую для них. Но мы оба знаем, каждая дверь, которую ты закроешь отныне, будет тем самым выбором. Снова и снова. Ты обречена быть собой. А я... я просто напомнил тебе, кто ты есть. Спи спокойно, Одиннадцать. Со своим новым старым знанием.       Воспоминание стало потихоньку сыпаться, как песок. Облик Генри начал исчезать, и Оди упала на землю.       Вдох. Выдох. Звук воды, песня Нэнси Синатры на фоне.       Оди резко вдохнула воздух легкими и сняла с себя повязку. Она тяжело дышала, руки дрожали, было ощущение, будто сердце скоро выпрыгнет из грудной клетки. В голову тут же ударил отвратительный запах металла, кровь хлынула из ее ноздрей. Заметив, что она сидит у себя дома в ванной, в той же обстановке, что раньше, Оди лихорадочно вышла из ванны. Она взмыла из воды одним резким, некоординированным движением. Мокрое тело, тяжелое от воды, проигнорировало законы равновесия. Стопы, скользкие от воды, шлепнулись на кафельный пол, но не зацепились за него. Ноги поехали вперёд, но Оди успела схватиться за раковину и предотвратить нелепое падение. Обмотав себя полотенцем, она прошла в гостиную и выключила магнитофон.       Теперь ее окружал лишь звук вентилятора. Тишина и скрежет начали давить на нее. Джейн казалось, что на нее до сих пор смотрит Генри. Паника настигла снова. Дрожащими руками она вновь включила магнитофон, затем побежала к телевизору и включила его тоже. На одном из каналов крутили «Назад в будущее». Закрыв все окна и зашторив шторы, она села на кресло, которое стояло перед телевизором. Из-за страха, пожирающего ее изнутри, она заплакала. Теперь осталось ждать только прихода Хоппера. Она просидела так минут двадцать, может больше, вполуха слушая фильм, но в какой-то момент свет везде погас, выключился телевизор и вентилятор. Играла лишь песня Нэнси Синатры.

«Bang bang, my baby shot me down...»