Наследие Монтока

ГЛАВА 2

Голос прошлого.

      В доме осталось только звучание магнитофона и тиканье часов, остальное будто по щелчку выключилось. Оди напряглась. Она откинула с себя влажное полотенце и взяла магнитофон в руки, прижимая к себе. Даже если это будет Векна, Оди знала, что музыка её спасет.       Джейн убежала в свою комнату и спряталась в шкафу. Ей очень хотелось плакать, кричать, истерить, но нет, в таких ситуациях нужно оставаться максимально хладнокровной. Вдруг раздались несколько громких стуков в дверь. От страха она прижалась к стенке шкафа. В нём было темно, лишь через маленькую щель были видны несколько лучей света. Оди плакала, не в силах сдержать слезы. Входная дверь с грохотом открылась, и послышались шаги.       — Оди, ты где? — послышался басистый голос Хоппера. — Что это за срач? — пробубнил он, обходя дом.       Джейн слышала его голос, но не отвечала. «Нет! Это может быть Векна!» — подумала она и закрыла глаза.       — Оди? — он увидел открытую нараспашку дверь ванной и подошёл к ней быстрыми и громкими шагами. Хоппер поднял руку, чтобы включить свет, но он не включался. — Что за хрень тут произошла? — он нахмурился и достал из нагрудного кармана куртки небольшой фонарик, посветил им в ванную, которая была наполнена мутной водой. — Оди, хватит игнорировать меня!       Хоппер толкнул дверь, уже предвкушая ссору с Оди. В этот раз ощущение казалось совершенно другим. Он хоть и не верил в интуицию, в знаки судьбы и тому подобное, но сейчас не мог отрицать то, что чувствовал — произойдёт что-то ужасное. Дверь поддалась легко. Слишком легко.       Комната была пустой. Хоппер застыл на пороге, словно наткнулся на невидимую стену. Его взгляд, привыкший выхватывать угрозы, метнулся по углам, под кровать, к шкафу, из которого доносилась музыка. Он открыл дверь.       Внутри, на куче сброшенных вещей, сидела Оди. Она была свернута калачиком, обхватив магнитофон руками так, будто это был единственный якорь во вселенной. Пластиковый корпус был прижат к её груди, динамик упирался в подбородок, и музыка выходила искажённой, глухой и булькающей, как голос из-под воды. Лицо её было запёкшейся картой страдания. Глаза красные, опухшие, веки отёкшие и полупрозрачные. Из носа тянулись засохшие, тёмные дорожки крови, смешавшиеся со слезами в грязные разводы на щеках. Она дышала ртом, короткими прерывистыми всхлипами, которые не могли перекрыть навязчивый припев.       Джим едва раскрыл рот, чтобы спросить, что случилось, но не успел. Воздух в комнате сжался и рванул. Невидимый кулак силы ударил его в центр груди. Он не успел даже вскрикнуть, только увидел, как её глаза, на мгновение встретившиеся с его взглядом, вспыхнули мокрым, животным ужасом. Его отбросило через всю комнату. Хоппер влетел в кровать спиной, с глухим треском сломав спинку и завалившись на матрас вместе с обломками дерева и скомканным одеялом. Воздух вырвался из лёгких с сиплым, беззвучным выдохом. Он лежал, оглушённый, пытаясь втянуть в себя хоть глоток. В ушах гудело. Перед глазами плыли тёмные пятна. А из шкафа донёсся шорох, топот босых ног, и через секунду в дверном проёме комнаты мелькнула её тень.       — Что за хрень? — громко спросил Хоппер, потирая спину. Он встал и направился за ней. Его взгляд метнулся к дочери, которая уже собиралась убегать через входную дверь. — Оди, не уходи! — слова давили на грудь, вырываясь с хрипом. В этот раз Джим решил держаться на расстоянии.       — Нет, не подходи! — кричала она хриплым голосом, направив на него руку. — Сколько у тебя смелости, что после всего этого дерьма в моей голове ты направился сюда? Как ты вышел из этой чёртовой изнанки?       Хоппер застыл на месте, не понимая, о чём говорит Оди.       — О чём ты? Это я, Хоппер! — он хотел подойти к ней, но не мог, ноги не шли, они будто прилипли к полу.       — Нет! Ты врёшь... — со слезами на глазах говорила она. — Я видела Генри в своей голове! И теперь он пришёл за мной!       — Что за Генри? — попытался спокойно спросить Хоппер.       — Генри! Векна! Не притворяйся, что ты не знаешь, это не ты! — продолжала истерить Оди.       — Прошу, успокойся! — крикнул Хоппер, размахнув руками. — И я докажу тебе это! Не забывай: «Хрусти, как будто завтра не наступит», — хрипло сказал он, смотря на Оди с надеждой.       «Хрусти, как будто завтра не наступит...» Этот глупый слоган был их кодом на случай паники. Они услышали его, когда вместе ехали на машине куда глядят глаза.       В её голове что-то щёлкнуло. Как кассета, которую перемотали до нужного момента. И вот она опять маленькая, в носу стоит запах хвои, сигарет «Camel», рядом с ней сидит Хоппер за рулём, и звучит этот тупой слоган. «Кто это дерьмо вообще придумал?» — спросил Джим, смеясь. — «Хрусти, как будто завтра не наступит... Слышала, Оди?»       Ужас в её глазах стал постепенно пропадать. Её рука, всё ещё поднятая в защитном жесте, медленно опустилась.       — Хоппер... — тихо произнесла она и упала коленями на пол.       Он быстро подошёл к ней и обнял, крепко прижимая к себе.       — Всё хорошо, я здесь, — Джим успокаивающе гладил Оди по спине.       — Генри был в моей голове, он... Я не знаю, как это произошло! — её голос дрожал.       — Всё хорошо, дыши спокойно, и потом мне всё расскажешь.       Звук телевизора заставил их вздрогнуть, а Оди вскрикнуть. Электричество вернулось, и всё было так, будто ничего не произошло.       — Это просто сбой в электричестве... — сказал Хоппер и прижал её к себе сильнее.

***

      Передние окна бежевого «Форда» были открыты до конца. Радио громко звучало, играя песню The Fly-Bi-Nights — «Found Love».       — Что за старьё сейчас крутят? — недовольно спросил Майк, сидя на заднем сиденье.       — Это классика, тугодум, — Нэнси закатила глаза.       — А можно что-то нормальное включить?       — Майк, это радио. Лучше заткнись и потерпи, потому что мы почти доехали!       — Сама заткнись! — съязвил он.       Она терпеливо вдохнула, переводя свой взгляд на Джонатана, который сидел за рулём и жмурился от солнца. Открыв бардачок, Нэнси достала солнцезащитные очки.       — Надень их, пожалуйста, мне больно смотреть на то, как ты слепишь свои глаза.       — Нет, всё нормально, — кивнул Джонатан.       — Надень, потому что я не хочу, чтобы мы попали в аварию.       Устало выдохнув, он всё же надел очки, когда остановился на красный свет.       — Мы заберём вас через два часа, потом поедем к Хопперу и поделимся новой информацией, — сказал Джонатан, останавливаясь у архива Хоукинса. — Смотрите всё. Странные происшествия, что-то про учёных, хватайтесь за всё, что только можно.       Майк и Уилл кивнули и, попрощавшись, вышли из машины, оставив Нэнси и Джонатана наедине.       — Знаешь, я до сих пор не могу поверить, что Майк вырос. В моих глазах ему до сих пор двенадцать, и я всё жду, что в один из дней он подойдёт и попросит что-то купить для их игры или попытается выпросить у меня совет, но... я не знаю, мы так сильно отдалились друг от друга, — сказала она, потирая висок. — Когда я вижу тебя и Уилла вместе, то я так радуюсь. Я так рада тому, что вы друг с другом так близки, и я бы даже сказала — неразлучны...       — Всё не так легко. Мама говорит, что мы дружны с детства. Но, думаю, мы с ним очень сроднились после того, как он нашёлся, — ответил Джонатан, после чего громко сглотнул так, будто внутри встал ком. — Как бы банально это ни звучало, Нэнс, нужно просто говорить друг с другом. Да, вы сразу с Майком не станете неразлучны, но это даст какой-то прогресс.       «Форд» двинулся с места, и Джонатан завернул в обратную сторону. Нэнси, которая перевела свой взгляд в сторону правого окна, пыталась переварить его слова.       — Почему ты об этом спрашиваешь?       — Просто... — начала она, тяжело выдохнув, — мама постоянно говорит, что мы с братом — единственное, что друг у друга есть. И если они умрут, то я, Майк и Холли — это всё, что останется от нашей семьи. Из-за последних событий эти её слова не дают мне покоя, — на последних словах у неё дрогнул голос.       Джонатан лишь беспокойно на неё посмотрел и перевёл свой взгляд обратно на дорогу.       Машина свернула на Черри-Лейн. Слева ещё цеплялись за жизнь последние домики рабочего квартала с проржавевшими качелями во дворах. Справа уже начинался лес. Не ухоженный парк, а настоящий, индианский лес — плотная стена из клёнов, дубов и сосен, которая медленно, но верно отвоевывала территорию у асфальта. Корни взламывали тротуарную плитку, ветви сплетались над дорогой, создавая зелёный, дрожащий туннель. Воздух за окном сразу стал гуще и прохладнее, пахнул хвоей, влажной землёй и тишиной. Через минут десять пейзаж снова поменялся. Вокруг были пустые луга с засохшей травой. Вдали ветер качал высокие сосны, заставляя их шелестеть, словно они перешёптываются на древнем, забытом языке.       Нэнси замолчала, и тишина в салоне стала вдруг слишком громкой. Даже радио, игравшее теперь какую-то безликую синт-поп-песню, не могло её заполнить.       — Мы всё делаем правильно, да? — внезапно спросила она, и её голос прозвучал совсем по-детски. — Ищем старые бумажки. А что, если это всё просто самовнушение? Что, если мы просто не можем жить без очередной тайны?       Джонатан собирался что-то ответить, но в этот момент радио захрипело. Мелодия пропала, сменившись на пару секунд густым, шипящим белым шумом, из которого на мгновение вырвался чёткий, механический щелчок — один, два, три. Потом музыка вернулась, как ни в чём не бывало. Они переглянулись. В воздухе повис невысказанный вопрос. Ни слова не сказав больше, Джонатан прибавил газ. Теперь его взгляд был прикован не к дороге, а к той самой точке на горизонте, где над соснами возвышалась решётчатая стальная мачта вышки. Их личный разговор был окончен.

***

      Зал архива был завален картонными коробками, пахнущими пылью, плесенью и старой бумагой. Воздух стоял неподвижный, густой, будто его не проветривали со времён, когда эти документы ещё имели значение. Единственный луч света, пробивавшийся сквозь грязное оконце под потолком, освещал клубящуюся взвесь пылинок. Каждый искал информацию по отдельности.       Лукас стоял у стеллажа «Инфраструктура». Отыскав опись, он методично, как хирург, извлёк нужную папку. Он сел за единственный стол, поставил перед собой графики энергопотребления за 1979–1985 годы и начал сравнивать. Его карандаш скользил по столбцам цифр, выискивая аномалии.       — Скачок в августе 83-го. В три раза выше нормы. И пометка: «ошибка счетчика», — бормотал он, не отрывая глаз. — В 78 году в четыре раза выше нормы... — он отчаянно почесал свой затылок, отложив папку в сторону.       Встав со стула, он снова направился к этому стеллажу. Вдали от других бумаг, на краю стеллажа, лежала самая толстая папка. Её обложка была настолько старой, что бумага по краям уже рассыпалась. Лукас медленно, стараясь не поднимать пыль, снял папку с полки. Она была невероятно тяжёлой, как будто в неё вложили не бумаги, а кирпичи. Он вернулся за стол, отодвинул свои аккуратные графики и положил перед собой эту тёмную книгу прошлого. Со скрипом он развернул обложку.       Прозрачным скотчем была заклеена надпись «Энергопотребление США 1940-1970». Лукас потянулся к чистому листу и ручке и начал листать страницы. Было написано 50 штатов. У каждого штата была указана энергоактивность за год и месяц. «Аляска — декабрь 1940 года. Потребление в пределах нормы».       После долгих поисков Лукасу замылило глаза. Он протёр их и вышел из-за стола, чтобы перевести дух и дать глазам отдохнуть от колонок цифр. Он потянулся, костяшки хрустнули в тишине. Лукас взял лист, на котором он написал несколько штатов с наиболее активным энергопотреблением. Его взгляд быстро метнулся по нему.

«Штат Пенсильвания, город Филадельфия. Октябрь 1943»

«Штат Нью-Йорк, город Брукхейвен. Июнь 1950»

«Штат Нью-Йорк, город Брукхейвен. Декабрь 1940»

      — Твою мать… — тихо выругался он, предвкушая, что столько же времени нужно будет искать информацию по этим годам.       Сидя на полу, Майк машинально листал подшивку пожелтевших газет «Хоукинс Пост». Он почти не видел текста. Перед его глазами плыли размытые заголовки о сборе урожая, открытии нового молочного бара и школьных спортивных победах — фоновый шум жизни маленького городка. Его пальцы остановились на выпуске от октября 1959 года. Не заголовок привлёк его внимание сначала. Сначала — фотография. Чёрно-белая, плохо пропечатанная, сделанная в полевых сумерках. На ней лежала корова. Не просто мёртвая, а обезображенная с немым, методичным ужасом. Её глаза, точнее, тёмные впадины на их месте, смотрели в небо пустотой. Ноги были вывернуты под неестественными, резкими углами, будто какая-то нечеловеческая сила переломила кости не из злобы, а из любопытства, чтобы посмотреть, как всё устроено изнутри. Майк медленно перевёл взгляд на заголовок, и буквы, казалось, впились в сетчатку: «ТАИНСТВЕННЫЙ МОРА: НА ФЕРМЕ У МОРМОНОВ ПОГИБЛО ВСЕ ПОГОЛОВЬЕ».       Он начал читать, и воздух в архиве стал гуще и холоднее.

      «...владелец, мистер Элмер Хэнсон, обнаружил животных утром 14 октября. По его словам, они не были растерзаны хищниками. Признаков борьбы не обнаружено. Трава вокруг не помята. Поражает характер увечий: у всех особей... отсутствуют глазные яблоки. Шейные позвонки и крупные кости конечностей... сломаны с невероятной силой, но без внешних рваных ран, будто давление шло изнутри... Местный ветеринар, доктор Эдвардс, разводит руками: «В своей практике я не сталкивался ни с чем подобным. Это не болезнь. Это... что-то другое»».

      Майк зачем-то оглянулся по сторонам, будто ища в пыльном полумраке архива того, чьё присутствие внезапно ощутил кожей, но никого вокруг не было.       Дастин нырнул в груду бумаги, которую он образовал за минут сорок. Он даже не искал, а выдёргивал папки наугад и сканировал их со скоростью света. — «Отклонения в миграции птиц, 1982»! Есть! — произнёс он с энтузиазмом. — «Протоколы о низкочастотном гуме в секторе С»!       Вокруг него быстро рос бумажный ландшашат: стопка «Космос/Энергия», куча «Био-аномалии», груда «Люди-загадки».       — Хендерсон, может, ты будешь внимательнее смотреть? Такими темпами мы можем пропустить что-то важное, — устало сказал Уилл.       — Внимательность — это для тех, у кого нет системы, Байерс! — воодушевлённо говорил Дастин, не отрываясь от стопки. — А моя система — это тотальный охват. Чем больше странного мусора мы соберём, тем выше шанс, что пазл сложится! Вот, смотри!       Он с торжеством протянул Уиллу пожелтевший листок. Тот был покрыт не машинописным текстом, а нервными, скачущими рукописными заметками, сделанными разными чернилами и карандашами. Они обрывались на полуслове.

«...частота 7.83 Гц подтверждается, но модуляция идёт в обратную фазу, как будто это не излучение, а... отклик. ...настаивает на продолжении, но если резонанс Шумана...»

      — Тут всё обрывается... А что такое частота Шумана? — спросил Уилл, протирая глаза руками.       — Так называют явление образования стоячих электромагнитных волн сверхнизких частот между поверхностью Земли и ионосферой. Грубо говоря, это пульс Земли.       Уилл кивнул, но слова Дастина прозвучали для него как далёкое эхо. «Пульс Земли». Эта фраза отозвалась внутри чем-то глубинным, смутным ощущением, что где-то под ногами действительно что-то бьётся, мерцает, живёт своей чужой жизнью.       Он встал, оставив Дастина разбираться с его «тотальным охватом». Ему нужно было двигаться. Неподвижность в этом пыльном склепе прошлого стала невыносимой. Уилл медленно пошёл вдоль стеллажей, пальцы скользили по корешкам папок, не читая названий. Он искал не глазами, а внутренним чутьём.       В какой-то момент все посторонние звуки отошли на второй план. Теперь он слышал только своё дыхание и сердцебиение. Чем дальше Байерс проходил вдоль стеллажей, тем уже становился проход. Безотчётно, почти против воли, он остановился у предпоследнего стеллажа, который поглотила тьма. На низком подоконнике стояла одинокая коробка. Медленными шагами Уилл подошёл к ней. Он протянул руку. Картон был холодным и слегка влажным на ощупь, будто впитал в себя сырость каменных стен. Он снял крышку.       Внутри была лишь одна тонкая папка. Взяв её, Уилл начал листать шершавые листы.       Первым был оборванный лист газеты 1943 года. На нём был только заголовок: «ПРИЗРАК ВОЙНЫ: ПРОПАВШИЙ ЭСМИНЕЦ «ЭЛДРИДЖ» МАТЕРИАЛИЗОВАЛСЯ В НОРФОЛКЕ! Почти весь экипаж погиб, некоторые пропали без вести».       Под ним, аккуратным канцелярским почерком, была сделана выцветшими чернилами пометка: «Истинный отчёт см. в деле «РАДУГА/Итог», стр. 44–47». Уилл перевернул лист. Следующим шла фотокопия той самой страницы 44 из «истинного отчёта». Это был сухой, убористый текст, но слова прыгали перед глазами.

«...координаты материализации не соответствуют расчётным. Сдвиг составил 340 морских миль к юго-западу. Бортовые журналы отсутствуют. Хронометры остановились в момент начала эксперимента в Филадельфии и вновь пошли в момент появления в Норфолке, показав, что для корабля не прошло ни секунды. Наиболее тревожным является состояние палубного настила в районе кормовых кают. Металл не корродирован, но истощён. Твёрдость снижена на 80%, структура зернистая, хрупкая, будто подверглась ускоренному старению в агрессивной среде. Анализ показал следы органического вещества неземного происхождения, вплавленного в сталь на молекулярном уровне».

      Уилл листал дальше, и пальцы его начали дрожать. Далее шли не официальные бумаги, а вырезки из разных газет за 1944–46 годы, собранные в хронологическом порядке. Все они были обведены красным карандашом.

«Март 1944, Норфолк: «Вспышка неизвестной болезни среди докеров. Симптомы: кровотечения из слизистых, слуховые галлюцинации («шёпот из стен»), агрессия»».

«Август 1945, Ричмонд: «Серия необъяснимых самоубийств бывших моряков. В предсмертных записках одни и те же слова: «Он везде»».

      Дыхание участилось. Необъяснимое волнение накрыло его волной. Под всеми вырезками остался только один белый лист. Смазанными чернилами был написан год «1943».       Страх, который обрушился на Уилла, был глубинным и тектоническим. Ледяными пальцами, дрожащими от предчувствия, он медленно перевернул листок. На обратной стороне была не надпись, а фотография. Старая, чёрно-белая, с волнистыми краями и потёртостями, будто её много раз вынимали и снова прятали.       Уилл ахнул, и воздух застрял у него в горле. Это был снимок корабля, сделанный с пирса в предрассветных сумерках. Высокая, изящная тень эсминца, ощетинившаяся мачтами и орудиями, на фоне чуть светлеющего, свинцового неба. У корпуса, у самой ватерлинии, был виден номер: DE-173. «Элдридж». Тот самый корабль из его сна. Тот самый силуэт, что растворялся в зелёном мареве. Каждый контур, каждый изгиб был узнаваем с болезненной, кошмарной точностью. Страх отшиб дыхание, выжег мысли, оставив только чистый, необработанный ужас узнавания. Ноги стали ватными. В глазах потемнело, и на секунду он увидел не архив, а зелёный свет, заливающий всё вокруг. Вкус меди и озона встал комом в горле. Его дыхание стало рваным. Воздуха категорически не хватало. Его ноги сами попятились назад, ударившись о ножку стула. Ему отчаянно хотелось отбросить проклятый листок, развернуться и бежать, оставив всё это в пыльном аду архива. Но страх сковал мышцы ледяным панцирем. Он мог только стоять и смотреть, как чёрный силуэт корабля на фото медленно расплывается в его слезящихся глазах.       И в этот момент, когда его разум висел на волоске, тишину архива разорвал звук. Резкий, металлический, безжизненный. Противный женский голос, доносящийся из старинного репродуктора под потолком, прозвучал как выстрел в тихом храме.       «ВНИМАНИЕ. АРХИВ ЗАКРЫВАЕТСЯ ЧЕРЕЗ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ. ПОСЕТИТЕЛЯМ ПРЕДЛАГАЕТСЯ ЗАКОНЧИТЬ РАБОТУ И ПРОСЛЕДОВАТЬ К ВЫХОДУ. ПОВТОРЯЮ: АРХИВ ЗАКРЫВАЕТСЯ...»       Зов разума вернулся к нему в виде острого, животного инстинкта самосохранения. Страх перед близким мраком пересилил парализующий ужас прошлого. Он судорожно взял и скомкал листы из папки и фотографию, затем спрятал их в кармане кофты. Спотыкаясь, Уилл бросился назад, к свету и голосам.       — Ребята! — его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Ребята, нам надо... Нам надо идти. Сейчас.       Он почти врезался в Лукаса, его глаза были дикими, полными неосознанной паники.       — Они закрываются. Через пятнадцать минут. Нас закроют.       — Да... Мы слышали, — сказал Лукас, не понимая реакции своего друга, но уже чувствуя ледяную дрожь, исходящую от его плеч. — Уилл, с тобой всё...?       — Нет! — вырвалось у Уилла, и он вырвался из его хватки, оглядываясь по сторонам диким взглядом, будто стены уже начали сдвигаться. — Ты не понимаешь. Они не просто «закроются». Здесь... здесь нельзя оставаться. Нельзя оставаться в темноте!       Его голос сорвался на высокой, истеричной ноте. Дастин оторвался от своей стопки «Био-аномалий», на лице сначала раздражение, затем замешательство.       — Эй, Байерс, остынь. Мы же не в Парижских катакомбах. Смотри, — он ткнул пальцем в груду. — Я только нашёл отчёт о странных...       — НЕТ! — Уилл перебил его с силой, которой в нём никто не ожидал. Он подошёл вплотную, его лицо, бледное и влажное от холодного пота, было в сантиметрах от лица Дастина. — Ты слушаешь? Ты ВИДИШЬ? — Он судорожно потряс смятой фотографией, которую вытащил из кармана, не разворачивая. — Это не бумажки! Это... это приманка! Она здесь лежит, чтобы её нашли. И когда свет погаснет, она... оно... проснётся!       Он говорил бессвязно, но в его паническом бормотании проскальзывали обрывки жуткого смысла: «корабль... зелёный свет... спирали везде... он знал, он знал, что мы придём...».       Майк, который всё это время сидел у далёкого стеллажа, встал и подошёл к ним. В его руках была газета. Сначала на его лице была лёгкая улыбка, но когда увидел выражение лица Уилла, Майк помрачнел. Пока Уилл продолжал уговаривать друзей, он перебил его.       — Всё, — тихо, но твёрдо сказал Майк, собирая свои немногие, но страшные находки. — Мы уходим. Сейчас же. Хендерсон, хватит. Лукас, помоги ему собрать самое важное. Всё остальное нахуй.       — Но... — начал было Дастин.       — СЕЙЧАС! — рявкнул Майк, и в его голосе прозвучала командная сталь, отчего Дастин вздрогнул и безропотно начал сгребать свои «самые-самые» находки в сумку.       Лукас, всё ещё не до конца понимая, но доверяя инстинкту Уилла и внезапной решимости Майка, быстро сложил свои схемы и блокноты. В воздухе висела не просто спешка, висел страх, перекинувшийся с Уилла на всех.       И когда они, спотыкаясь, понеслись к выходу, обжигая плечи о стеллажи, Уилл бросил последний взгляд вглубь умирающего архива. Ему почудилось, что в самом дальнем углу, там, где он нашёл коробку, тень пошевелилась сама по себе.

***

      Приземистое здание радиостанции WSQK тонуло в лучах солнца. На расчищенном пятачке перед дверью, на кривых раскладных стульях, сидели Робин и Стив.       — …и потом она говорит, серьёзно так: «Ты что, сначала переспал со мной, потом с моей сестрой?». И тут я понимаю, что меня прижали. Я начал оправдываться, говорить что-то типа «да я был в хлам в тот день, и вы настолько похожи, что я вас перепутал».       — Спорю на десять баксов, та девушка дала тебе пощёчину, — она прищурилась от солнца и сделала из жестяной банки глоток газировки.       — Да, блять! Прикинь! Не понимаю, за что мне всё это.       — Ты серьёзно сейчас?       — Ну да, почему нет?       — Стив, потому что это реально очень тупо! Каким бы хорошим другом ты мне ни был, я не могу тебе это не сказать. Типа, ты, мягко говоря, очень низко поступил по отношению к ней. Вот, представь, твоя дочь…       — Ой, нет, прошу! Только не начинай!       — Нет, я буду про это говорить! Представь: так поступили с твоей дочерью, даже двумя! Что бы ты сделал с тем парнем?       — Скрутил бы уши…       — Вот! Об этом я и говорю! Нахрена тогда ты так поступаешь, если сам считаешь, что это неподобающе?       — Робин, просто это очень сложно.       — Да ну! Не было ещё такого, что я не могла бы понять. Раз начал, то выкладывай.       — Просто… просто я ещё не нашёл свой идеал и… — Стив замешкался, и его взгляд забегал.       — Это всё равно не оправдывает твоё мудацкое отношение к девушкам. Слушай, может, ты…?       — Нет, я точно не гей!       — Ну, я вообще-то имела в виду другое, но хорошо.       — Хей, ну хватит шутить!       — Тогда в чём дело?       Стив не ответил. Он уставился куда-то в сторону дороги, его лицо стало странно закрытым и напряжённым.       — Нет, Стивен… Только не говори, что ты до сих пор…       — До сих пор что? — раздражённо спросил он.       — До сих пор любишь Нэнси… — Робин выдохнула и устало посмотрела на своего друга. — Пойми уже, вы не сможете быть вместе, как минимум потому что она встречается с Джонатаном.       — Но почему? Почему она не может бросить эту лохматую бродягу? Почему она выбрала его, а не меня?       — Стив, я не знаю, что у неё в голове и их полную историю отношений, поэтому не могу сказать. Просто, какая нахрен разница? Перестань разрушать себе и им жизнь и живи настоящим!       Стив хотел что-то возразить, но в этот момент по гравийной дороге к радиостанции, медленно поднимая облако серой пыли, подъехал знакомый «Форд». Машина притормозила прямо напротив их пятачка. Он замер, как подстреленный.       — А вот и наши почётные гости, — сказала Робин, делая последний глоток напитка.       Дверь со стороны пассажира распахнулась первой. Нэнси вышла, будто выплыла лёгким, целеустремлённым движением. Она откинула прядь волос, сразу оглядываясь, оценивая обстановку. На её лице лежала тень усталого раздражения, словно последняя часть поездки прошла в не самом приятном разговоре. Собранность, которая в её образе была всегда, будто испарилась. Затем, медленнее, вышел Джонатан. Он потянулся к заднему сиденью, достал коробку с катушками, неуклюже придерживая её одной рукой, а другой закрывая дверь.       — Посмотрите, кто приехал, — сказала Робин, подходя к Нэнси, чтобы поправить воротник её джинсовой куртки. — Выглядит симпатично.       — Спасибо… — смущённо ответила она. — Мы привезли вам катушки, подумали, что они могут вам понадобиться.       — Молодцы, что вспомнили! У нас как раз несколько уже стали заедать. Давай помогу.       — Нет, всё нормально, я сам отнесу, — Джонатан неловко улыбнулся и зашагал к радиостанции.       — Ну и ладно, пусть сам геройствует, — Робин пожала плечами, следя за удаляющейся спиной Джонатана, а затем обернулась к Нэнси. — А ты присаживайся. На солнце выжаришься.       Нэнси без лишних слов опустилась на освободившийся складной стул рядом со Стивом. Она положила сумку на колени и тихо вздохнула, глядя куда-то вдаль поверх поля.       Стив, до сих пор молчавший, наблюдал за ней боковым зрением. Он видел эту усталую опустошённость в её позе и в том, как она безвольно перебирала ремешок сумки.       — Эй, Уилер. Что случилось? Ты какая-то… не такая.       — Да ничего. Просто устала… — в её голосе не было обычной деловой резкости, только плоский, выцветший тон.       Робин, стоявшая чуть поодаль, переводила взгляд с Нэнси на захлопнувшуюся дверь радиостанции. Она тоже чувствовала это напряжение, которое приехало вместе с ними в стареньком «Форде». Но лезть с расспросами сейчас было бы только хуже.       — О, чёрт, точно! Я ж хотела вам показать! — она подбежала к своему рюкзаку, который валялся у стула, и достала оттуда ярко-оранжевую летающую тарелку. — Мне её вчера во двор бросили. Летела такая, жужжала, а потом влетела в мой палисадник. Ребята с соседней улицы гоняли, видимо. Я крикнула, мол, ваша тарелка у меня! А они как дали дёру! Вот нахальство, да? Ну я и решила, раз теперь она моя, то возьму её с собой. А тут, гляньте, какое поле идеальное!       Она с размаху швырнула тарелку в сторону Стива. Тот инстинктивно поймал её, удивлённо моргая.       — Давайте сыграем! Вчетвером! Мы разомнёмся, а то сидим тут, киснем. Нэнси, а? Стив, вставай, давай!       Нэнси посмотрела на оранжевый диск в руках Стива, потом на оживлённое лицо Робин. Уголки её губ дрогнули. Это было слабое, едва заметное движение, но в её глазах на миг появилась тень былой живости.       Расчищенный пятачок перед радиостанцией резко обрывался, переходя в огромное, слегка холмистое поле. Трава здесь была скошена лишь местами, и её длинные, пожухлые на солнце стебли перемежались с участками голой, потрескавшейся земли. Поле упиралось в тёмную стену соснового леса, откуда доносилось монотонное стрекотание кузнечиков. Сама вышка, ржавая и ажурная, отбрасывала на траву длинную, узкую тень, словно гигантские солнечные часы. Сначала игра шла не гладко. Броски сбивались, тарелка падала на землю.       Джонатан вышел из здания, услышав смех. Он постоял в тени вышки, наблюдая, его лицо оставалось непроницаемым. Но потом Робин, не глядя, швырнула тарелку прямо ему. Он инстинктивно поймал её, и все замолчали, глядя на него.       — Эй, Байерс, не стой как столб! Кидай, давай! — кричала ему Робин. Джонатан на секунду замер, затем, всё так же молча, но с лёгким, почти невидимым вздохом, сделал аккуратный, точный бросок в сторону Нэнси. Тарелка плавно и ровно пошла по воздуху.       Игра оживилась. Они бегали, смеялись, спотыкались о кочки. Пыль вздымалась из-под кед. Солнце било в лицо, заливая мир слепящим светом, стирая тени и делая всё вокруг нереально ярким и простым. На мгновение не было прошлого, обид, сложных чувств. Было только жаркое поле, летящий оранжевый диск, четыре фигуры, сбежавшиеся в его центр, и общий, беззаботный смех, который разносило ветром над пожухлой травой. Робин, разбежавшись с края поля, с силой запустила оранжевый диск по высокой, плавной дуге. Он завис на мгновение в ослепительной вышине, прямо против солнца, а затем резко пошёл вниз, прямо в точку, где стояли Стив и Нэнси. Оба, ослеплённые светом, бросились вперёд. Стив пытался поймать тарелку сверху, а Нэнси снизу. Они столкнулись с глухим стуком, сплелись и рухнули в сухую, пыльную траву. Тарелка с жалобным пластмассовым шлёпком упала рядом. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием. А потом их накрыло волной смеха — смущённого, взрывного, настоящего. Стив лежал на боку, Нэнси — наполовину на нём, наполовину на земле. От неожиданности и привычки Стив инстинктивно обхватил её талию рукой, чтобы стабилизировать их обоих. Его смех смешался с её.       — Ты как танк! — сказала Нэнси, разрываясь от смеха.       — А ты куда шла? Я же ловил!       Они неловко встали, оттряхивая свою одежду.       — Нет, ты определись: ты метеорит или девушка? — Стив отряхнул с плеча прилипший сухой стебелёк, всё ещё ухмыляясь.       Но его улыбка застыла, когда он увидел Джонатана. Тот не подошёл. Он стоял в той же позе, что и мгновение назад. Только теперь его лицо было не просто тёмным пятном — оно было абсолютно пустым, закрытым. Он смотрел на них, точнее, на руку Стива, которая только что лежала на талии Нэнси, будто видел не падение, а что-то совсем другое. Воздух между ними стал густым и ледяным.       Робин, добежавшая до них, окинула взглядом эту картину: смущённых друзей и статую Джонатана на фоне ослепительного поля. Веселье в её глазах погасло, сменившись быстрой, практичной оценкой.       — Так, народ! Отлично размялись! Но веселье весельем, а долг зовёт, — сказала Робин, хлопнув в ладоши, затем наклоняясь, подобрала тарелку и ткнула ею в сторону здания. — Нам с диктором-любителем тут через двадцать минут в эфир выходить. Новости Хоукинса сами себя не озвучат. Она говорила быстро, нарочито деловито, создавая спасительную стену из слов между тремя людьми и нависшим молчанием.       Внутри станции царила густая, липкая тишина, нарушаемая только треском старых динамиков и приглушённым гудением аппаратуры. Воздух был спёртым, пахнущим пылью, нагретым пластиком и непроговорёнными словами.       Стив и Робин сидели за пультом перед микрофоном. Стив, натянув наушник на одно ухо, монотонно читал со шпаргалки про украденный велосипед и предстоящий сбор макулатуры. Его голос звучал ровно, но в нём не было ни капли его обычной развязности. Он был слишком отчётливо слышен в этой тишине.       — ...а напоминаем, что субботник во дворе школы Хоукинса начнётся в девять утра. Берите грабли, хорошее настроение и... э-э... запасные носки. Он бросил быстрый взгляд поверх пульта. Позади них, в полумраке, на двух старых кожаных креслах, уставившихся в стену с архивными стеллажами, сидели Нэнси и Джонатан. Они не смотрели друг на друга. Нэнси, скрестив руки, уставилась в пол. Джонатан делал вид, что изучает этикетки на катушках, которые он так и не отнёс вглубь. Между ними висело ледяное поле молчания. — Чёртов сбор макулатуры. Кто это вообще слушает? — тихо возразила Робин, отводя губы от микрофона, включённого на паузу. Она щёлкнула переключателем. — А теперь — минутка ностальгии с группой «The Clash». Играет песня «Should I Stay Or Should I Go».       Из динамиков полилась знакомая гитарная риффа. Музыка, обычно бодрящая, сейчас лишь подчёркивала неловкость.       И тут тихо, сквозь зубы, прозвучал голос Нэнси.       — Я просто упала. Это была случайность.       — Я видел, — пробубнил Джонатан, не поднимая головы от катушек.       — И что «видел»? Там был смех, Джон. Просто смех. Ты же помнишь?       — Помню. Но я также помню, как он на тебя смотрит. Всегда смотрел. И это не «просто смех».       Робин и Стив переглянулись. Стив сглотнул и потянулся к регулятору громкости музыки, сделав её чуть громче, пытаясь заглушить этот разговор. Но тщетно.       — Так что, теперь мне нельзя смеяться? Нельзя случайно упасть? Я должна ходить, оглядываясь на твою ревность?       Джонатан поднял на неё глаза, и в них вспыхнула редкая для него вспышка гнева.       — Это не ревность, Нэнси! Это... уважение. К нам. К тому, что у нас есть. А ты ведёшь себя так, будто ничего не было. Будто он...       Он не договорил. В этот самый момент музыка из динамиков — яростный, чёткий ритм «The Clash» — внезапно оборвалась, словно кто-то перерезал горло звуку.       Воцарилась абсолютная, мёртвая тишина, в которой ещё отдавался гул в ушах. И затем из всех динамиков, из наушников Стива, из старых колонок под потолком — послышался сигнал. Это был чёткий, размеренный, механический звук. Короткие и длинные последовательности.       — Что это за хрень? — обеспокоенно спросила Робин.       — Я не знаю! — Стив сорвал с себя наушники, из которых трещал этот звук. Они замерли, вглядываясь в пульт, будто ожидая, что из него сейчас вылезет призрак. Нэнси и Джонатан вскочили с кресел, их ссора мгновенно забыта. Они оба подошли ближе, лица бледные, напряжённые. Сигнал продолжался. Джонатан первым пришёл в себя, его технический ум включился на автомате.       — Его нужно записать.       — На чём? На катушки? Это займёт вечность! — сказала Нэнси, бегая глазами по пульту управления.       Рука Робин потянулась к портативному диктофону. Она судорожно нажала кнопку записи и поднесла микрофон к главному динамику на пульте. Красная лампочка замигала. В комнате не было слышно ничего, кроме мерного щёлканья механизма диктофона и этого проклятого, леденящего душу стука, пришедшего из ниоткуда прямо в эфир их маленькой, сонной радиостанции. Сигнал оборвался так же внезапно, как и начался. Последняя последовательность сигнала растворилась в шипении пустого эфира, которое после гипнотического ритма казалось оглушительным.       Четверо стояли вокруг пульта, ошеломлённые, как после удара. Стив первым выдохнул, ломая тишину.       — Что это, блять, только что было?       Никто не ответил. Нэнси обхватила себя за плечи, её взгляд был прикован к динамику. Джонатан, бледный, машинально перебирал кнопки на пульте, как будто пытаясь найти источник. Робин посмотрела на микрофон, который всё ещё был включён для эфира. Внезапно она наклонилась к микрофону и включила его.       — Ну что, дорогие слушатели? — её голос слегка дрогнул. — Надеемся, вам понравился наш... экспериментальный аудиоперформанс «Сигнал из глубин эфира». Напоминаем, это была постановка. Не паникуйте. А теперь — для поднятия настроения после такого хоррора — весёлая песенка от Madonna! Она вырубила микрофон и запустила первую попавшуюся пластинку с полки. Весёлая синтезаторная мелодия заполнила помещение, звуча нелепо и кощунственно после леденящего душу послания.       — Боже, Робин, что ты делаешь? Люди могли это услышать! — сказала Нэнси, прикрывая лицо руками.       — А что, по-твоему, было лучше — выпустить в эфир мёртвую тишину и панику в студии? Я купила нам время!       Пока они спорили, с пояса Джонатана раздался резкий, знакомый треск рации. Все вздрогнули. Он сорвал её с клипсы.       — Джонатан. Ты меня слышишь? Джонатан? Вы у Робин? — раздался грубый голос Хоппера.       Он нажал кнопку.       — Да, мы все здесь. Что случилось?       — Слушайте внимательно. Бросайте всё. Едете ко мне. Сейчас же.       — Хоп, это Стив. В чём дело? Там опять...? — спросил Стив, наклонившись к рации.       — Не по рации! Просто езжайте. И... возьмите с собой Джойс. По дороге заедете, заберёте её обязательно. Она должна быть с вами.       В его тоне прозвучала та самая стальная интонация, которая не терпела возражений. Но за ней слышалась и тень тревоги, выходящей за рамки обычной опасности.       — Маму? Зачем? Хоппер, она...       Голос Хоппера стал ещё жёстче, почти отчаянным.       — Я сказал: ЗАБЕРИТЕ ДЖОЙС! И привезите её сюда. Это не обсуждается. Конец связи.       Рация замолчала, оставив после себя лишь статический шум. В студии воцарилась новая, ещё более гнетущая тишина. Весёлая музыка из колонок теперь звучала как насмешка.       — Ну что, народ? — начала Робин, выключая пластинку. — Похоже, наш славный, скучный день на радиостанции официально закончился. Поехали разбираться. Сначала — за твоей мамой и спиногрызами, — она кивнула Джонатану. — Потом — к нашему любимому бывшему шерифу.       Они переглянулись. Вопросов было больше, чем ответов: таинственный сигнал, панический вызов Хоппера, необъяснимая настойчивость насчёт Джойс. Но одно было ясно: их маленькая, сонная радиостанция только что стала эпицентром чего-то нового, большого и очень, очень страшного. И отступать было некуда.