Cowboy Like Me

Прошло два года. Кончина Маргарет Грант была отмечена короткой заметкой в колонке светской хроники одного швейцарского издания: «В возрасте 30 лет после долгой болезни скончалась Маргарет Грант, дочь британского промышленника. Госпожа Грант вела уединенный образ жизни после трагического инцидента в США. Семья просит уважать их частную жизнь в это трудное время». Говорили, что Леонард Восс на неделю уединился в своем поместье после получения этой новости. Никаких частных детективов он не нанимал. Возможно, понял тщетность всех попыток. А возможно, вскрытие документов «Phoenix Holdings», которое произошло через шесть месяцев после аварии Маргарет благодаря умелой утечке в прессу, создало ему достаточно проблем в настоящем, чтобы цепляться за призрак из прошлого. Шале в канадских горах пустовало. Его жители разъехались по разным уголкам планеты. Аня Щербакова открыла небольшую, но элитную школу фигурного катания в Норвегии. Её учениками становились дети, которым лёд нужен не для спортивных побед, а для радости и уверенности в себе. В свободное время Аня зачитывалась пособиями по детской и спортивной психологии, разрабатывала новые игры для поднятия благополучия у своих учеников и получала высшее образование в области физической культуры и спорта. Она медленно находила покой в ритме лезвий по льду. Саша открыла бутик в Милане. Небольшой, специализирующийся на молодых, бунтарских итальянских дизайнерах. Однажды к ней в магазин зашел худощавый, вечно озабоченный молодой человек с горящими глазами и папкой эскизов. Его звали Макар. Он был талантлив до головокружения и абсолютно беспомощен в быту. Макар вдохновлялся ею, её энергией, её прошлой жизнью, о которой она рассказывала смутно, но ярко. Он создал свою первую успешную коллекцию, навеянную её историями. А Саша постоянно улыбалась, когда ловила его лихорадочный взгляд на себе. Андрей нашел пристанище в кампусе одного из университетов в Калифорнии. Он числился приглашённым исследователем в области квантовых вычислений и кибербезопасности. Навыки программирования помогли ему в коррекции некоторых деталей своего прошлого для получения этой должности. Его домом стала лаборатория и тихая студия с видом на океан. Он всё меньше времени проводил с ноутбуком, его новой любовью стала Камила — коллега, астрофизик с тихим голосом, но громкой настойчивостью в научных вопросах. Их знакомство началось со спора по поводу алгоритмов шифрования в открытом космосе: она утверждала, что передача данных с зондов на таком расстоянии требует принципиально новой логики, он возражал с цифрами и графиками. Спор длился три дня, перекочевал из аудитории в коридор, из коридора в кафе, а потом вдруг закончился — и началось что-то другое. Андрей сначала составил для своих чувств многоуровневую модель, проанализировал вероятности и риски. А потом просто принес Камиле утром в лабораторию идеально приготовленный кофе, температура которого, как он вычислил, была оптимальной для пробуждения её когнитивных функций. Она поняла. Их жизнь в Калифорнии состояла из света. Он лился в лабораторию с утра, заливал их квартирку в полдень и уходил только к ночи, оставляя после себя тёплое, тягучее послевкусие. Андрей, привыкший к полумраку номеров и холодному свечению мониторов первое время щурился. Камила смеялась. Марк купил участок в Новой Зеландии, на Южном острове. Он построил простой дом и завёл стадо овец. Каждый день мужчина рисовал пейзажи. Невероятно детализированные, дышащие спокойствием акварели. Продавал их через небольшую галерею в Крайстчерче под псевдонимом. Внутренний порядок, которого он так долго добивался, был наконец достигнут. Женя приобрёл старую исследовательскую яхту, о которой долго мечтал. Но она большую часть года стояла в марине неподалеку от Эйвиндвика. Женя не ушёл в море, он последовал за Аней. Сначала помогал с ремонтом здания для школы, потом — с логистикой, потом стал вести уроки по общей физической подготовке для старших групп. Они почти не говорили о чувствах, просто жили в одном пространстве, и этого было достаточно. Постепенно осторожность сменилась лёгкостью. Они стали более тактильными: её рука, лежащая на его плече, пока он что-то чинил; его легкий поцелуй в висок перед сном; совместное молчание за чашкой утреннего кофе, которое было громче любых признаний. А иногда их долгие разговоры на самые личные темы мог прервать лишь поток поцелуев.

***

Раз в месяц, словно по велению незримого таймера, все пятеро собирались среди канадских гор. Это стало священным и нерушимым правилом. В одну из таких встреч, сидя у уже знакомого камина, Женя неожиданно сказал: — Вы никогда не спрашивали, кто был нашим заказчиком по делу Восса. Все перевели на него взгляды. Саша замерла с бокалом в руке, Марк оторвался от созерцания огня, Андрей вынырнул из своих мыслей, которые обычно уносили его куда-то в сторону Калифорнии. Аня сидела ближе всех к Жене, на месте, которое давно считала своим. — Профессор, — произнес Женя, глядя на огонь. — Мой бывший тренер. А потом… наставник в первых аферах. Аня замерла, чашка в её руке дрогнула. Тот самый Профессор, чьи наставления она помнила наизусть. Человек, который однажды сказал ей тихим, чуть хрипловатым голосом: «Спина — это стержень. Согнёшься — проиграешь ещё до выхода». Который верил в неё, когда никто другой уже не верил. Всегда его взгляд казался Ане особенно проницательным. — Алексей Николаевич? Неужели! Но как? Она смотрела на Женю, в голове не укладывалось. Профессор, добрый дедушка, который никогда не повышал голос, его подбадривающей улыбки она неосознанно искала на сборах, его сосредоточенности и отеческой теплоты никогда не хватало ей. Он был частью всего этого? Он стоял за операцией, которая вернула её к жизни? Женя кивнул: — Он всегда говорил, что самый большой противник — это твоё собственное отражение в стекле раздевалки перед выходом. Он… он понимал и тебя, и меня. Ещё тогда. Бился за меня до последнего. Но даже у такого человека не получилось пойти против всей системы. В комнате повисло тяжелое молчание. Руки старого манипулятора свели их вместе задолго до того, как они это осознали. Алексей Николаевич, который видел их обоих ещё там, на льду, и знал, во что превратится их боль, когда некуда будет её деть. Он дал им шанс спасти себя самих. — Он сказал, что Восс разоряет маленькие компании, которые он когда-то курировал, — продолжил Женя. — Что это дело — не только для денег. Это была… проверка. Для меня. И, видимо, не только. Он звонил месяц назад, поздравил с «выходом на пенсию». Сказал, что гордится. Как в старые времена, после чистой победы. Саша, молчавшая всё это время, тихо спросила: — Он знает, где мы? О доме? Женя покачал головой. — Не спрашивал. Сказал, что, когда будет время, сам найдёт. У него есть чутьё. Марк, сидевший у окна, усмехнулся: — Чутьё или математика. С такими, как он, никогда не разберёшь. На следующий день, перед отъездом, они стояли на крыльце. Марк раздавал каждому по маленькому рисунку: зимний пейзаж вокруг шале. — Чтобы помнили, какой здесь бывает тишина. И не терялись, — сказал он просто. Аня взяла Женю за руку. Их пальцы сплелись естественно, будто так было всегда. — До следующего месяца? Полным составом? — спросила Саша, уже садясь в машину и предвкушая, сколько новых историй расскажет Макару. — До следующего месяца, — хором ответили остальные.

***

now you hang from my lips

like the Gardens of Babylon

Женя проснулся от метаний Ани по постели. Её тело билось в немой панике, мышцы стали каменными, пальцы впились в простыню. — Анечка, — его голос, низкий и твёрдый, прорезал кошмар. Женя просто сел рядом, взял её ладонь, разжал пальцы и прижал её руку к своему сердцу. — Слушай. Я здесь. И я настоящий. Девушка открыла глаза. В первые секунды она не могла сфокусироваться на чём-то одном, глаза лихорадочно бегали по комнате, и не получалось сделать вдох. Потом зрачки сфокусировались. На нём. На его руке, держащей её ладонь у своей груди. — Лёд… — выдохнула она. — Судьи… Все смотрят. Я не могу… — Ты не на льду, — сказал он, не выпуская её руку. — Ты в нашей постели. А я — твой единственный зритель. И мне неважно, упадёшь ты или нет. Потому что я поймаю. Аня сглотнула, дрожь медленно отступала, а щёки начали гореть. Она не хотела, чтобы он видел это. Чтобы снова сталкивался с её демонами. Однако Женя заметил смену её настроения и опередил: — Не надо. Не смотри назад. Смотри на меня. И он начал её раздевать. Каждое прикосновение было чётким, безэмоциональным, но бесконечно бережным. Семененко снял с неё испачканную потом майку, стянул трусы. Аня позволила, пассивная, всё ещё не до конца оправившись от кошмара. Потом Женя встал и сделал то, чего она не ожидала. Зажёг все лампы в спальне. Яркий, почти хирургический свет залил комнату, не оставив теней и места для призраков. — Смотри, — сказал он, останавливаясь перед ней. — Никаких судей. Никакой публики. Только ты. И я. Он начал снимать одежду с себя. Медленно. Давая ей наблюдать. Повернулся, показав спину со шрамами. Аня смотрела, и её дыхание выравнивалось. Стыд таял, уступая место острой, почти болезненной близости. Он видел её в самом жалком состоянии, и теперь платил ей той же монетой. Выставлял напоказ свои шрамы в ответ на её ночные кошмары. Семененко подошёл к кровати и опустился на колени перед ней. Его руки легли на её бёдра, большие пальцы провели по выступам тазовых костей.

with your boots beneath my bed

forever is the sweetest con

— Ты думаешь, у меня нет своих призраков? — спросил он тихо. — Они здесь. Каждый день. И я научился с ними договариваться. Хочешь, научу? Аня кивнула, не в силах говорить. Тогда он наклонился и прикоснулся губами к её животу, чуть ниже пупка. Потом — к каждому старому шраму на её коленях. К тонкой белой линии на ребре. Зацеловал каждый след от падений. Он напоминал её телу, что оно принадлежит не прошлому, а настоящему. Ему. Женя заставил её встать, повернул лицом к большому зеркалу в шкафу. Встал сзади, обнял и прижал к себе. Их отражения слились в одно целое в ослепительном свете. — Видишь? — прошептал он ей в ухо. — Никаких сломанных фигуристок. Никаких аферисток. Только женщина. И мужчина, который её любит. Всю. Даже эти шрамы. Особенно их. Глядя в зеркало на их сплетённые отражения, Аня Щербакова почувствовала, как последние оковы страха разжимаются. Она обернулась к любимому. Её руки поднялись, обвили его шею. Её поцелуй стал немым приказом: докажи, что твоя реальность сильнее. Женя подхватил девушку, отнёс обратно на кровать и покрыл своим телом. Он вошёл глубоко, заставив её ахнуть, и замер, глядя ей в глаза. — Здесь, — сказал он, и каждый хриплый слог был как удар молота по наковальне. — Ты со мной. И больше нигде. Он начал двигаться. Не спеша. Нежно. Каждый толчок был утверждением его правды. Каждое движение — стиранием следов её кошмара. Женя держал её взгляд, не позволяя отвести глаза, заставляя её видеть не призраков прошлого, а его. Его глаза, его концентрацию, его абсолютную, тотальную поглощённость ею. Аня беззвучно плакала. Слёзы текли по вискам, которые Женя зацеловывал со всей нежностью этого мира. То были слёзы освобождения. Он выбивал из неё прошлое, заполняя освободившееся пространство собой. Своей силой. Своей нежностью. Своей правдой. Щербакова подняла ноги, обвила его, прижалась лбом к его плечу. Её стоны стали глубже, отчаяннее. Она слышала, как его дыхание стало тяжёлым, рваным, но контроль он не терял ни на секунду. Это был полёт. Долгий, тихий, ослепительный. Аня кричала, её тело выгибалось под его телом, а Женя держал её, не давая разбиться. Комната погрузилась в мягкую, тёплую темноту. Только свет уличного фонаря струился из-за шторы. Семененко перевернул девушку на бок, притянул к себе спиной, обнял, прикрыл одеялом. Его губы коснулись её плеча. — Спи, — прошептал Женя. — Я на шухере. Он действительно стоял на страже. На границе между её сном и реальностью. И с этой мыслью, с чувством его тела, тёплого и надёжного за её спиной, она погрузилась в сон. Глубокий, без снов. Вместо пустоты в рукаве она нашла его руку. Крепко держащую её. Навсегда.

I’ve had some tricks up my sleeve

takes one to know one

you're a cowboy like me