The Entire History of Human Desire

Щелчки зажигалок, вспышки сигарет

и мимолетный поцелуй перед тем, как сказать «доброй ночи»

Это вращается в тебе, как колесо: зеленое желтое, зеленое синее, зеленое прекрасное зеленое.

Все просто: это не конец, все только началось.

Оно зеленое. Оно все еще зеленое.

Ричард Сайкен

«Между тем»

—

      В эти последние драгоценные недели сентября Стив признает поражение.       Робин сопровождает его к окулисту и доблестно делает вид, будто огромная металлическая оправа, на которой он остановился (потому что альтернативой был пластик, в котором он был похож на чьего-то дедушку), совсем его не портит. Когда неделю спустя очки доставляют, Джонатан настаивает на том, чтобы его сфотографировать, а Уилл и Дастин заявляют, что он похож на Джона Денвера.       Стив, проявляя, по его мнению, недюжинную щедрость, везет их в комиссионку, чтобы им не пришлось тащить очередную партию вещей для пожертвования, собранную Уиллом, через весь город на велосипедах. Сдерживая желание ударить по тормозам, он ограничивается свирепым взглядом через зеркало заднего вида.       — Джон Денвер? Типа «Take Me Home, Country Roads»? Да пошли вы.       — Он вообще-то симпатичный! — протестует Уилл.       Это звучало бы убедительнее, если бы Дастин не покраснел от смеха, прикрывая рот руками.       — Ну, я стремился не совсем к этому, — невозмутимо роняет Стив.       Для пущего эффекта он поправляет злосчастные очки на переносице.       Даже если бы из-за очков его не сравнивали с Джоном Денвером, они всё равно бесят его до чертиков: весь день сползают, и их вечно приходится протирать о футболку, постоянно давят на переносицу, доставляя дискомфорт. Он даже не понимает, обо что они пачкаются — он старается не трогать линзы пальцами и с армейской дисциплиной снимает их перед тем, как поцеловать Джонатана. Всё из-за того первого раза, когда очки только мешались, в итоге и вовсе свалившись и прилетев Джонатану прямо в лоб. Вблизи-то он видит нормально, очки нужны ему, чтобы не проехать мимо знаков «Стоп», а не для поцелуев.       Разумеется, именно в этот момент Дастин подает голос:       — А Джонатану они нравятся? — Он даже поигрывает бровями. Уилл подхватывает.       — Он поставил ту фотку себе на...       Стив перебивает его:       — А давайте мы немного помолчим? Вон, посмотрите лучше на местную флору. — Он неопределенно машет рукой в сторону придорожных деревьев, стремительно проносящихся мимо. — Уилл, ты же знаешь, что в Калифорнии нет смены времен года? Может, ты видишь листья в последний раз...       — Времена года там есть, Стив, — встревает Дастин. — Там просто нет снега.       Стив снова бросает на него грозный взгляд через зеркало.       — Снег — это часть времен года, Хендерсон. Если нет снега, то это не зима. Значит, у них есть не все времена года.       Он не собирался всерьез препираться с Дастином, но не успевает и глазом моргнуть, как уже выслушивает лекцию о содержании хлорофилла в осенней листве и о том, что цвет меняется из-за сокращения светового дня, а не из-за температуры.       К тому моменту, как они доезжают до комиссионки, аргументы Стива сводятся к фразе: «Ну, это всё равно будут не листья Хоукинса».       — Листья — это листья, — фыркает Дастин, обращаясь к Уиллу, — Пришли мне листок, когда приедешь. Посмотрим, сможет ли наш главный эксперт по листьям из Индианы отличить один от другого.       Уилл ухмыляется и кивает в безмолвном, предательском согласии. По крайней мере, это заставило их замолчать и не говорить об очках в стиле Джона Денвера.

—

      Этой ночью Джонатану только и остается, что вторить Уиллу, заявляя, что Джон Денвер по-своему симпатичен.       Они сидят на полу в спальне Джонатана, сортируя фотографии по стопкам. Не то чтобы Джонатан собирался с чем-то расстаться, просто он настолько обогнал всех остальных со сборами, что мог позволить себе повалять дурака: расставлять кассеты по жанрам и аккуратно раскладывать снимки по плотным конвертам, помеченным годами.       — Я больше не буду их носить, — заявляет Стив, театральным жестом отшвыривая очки. — Я не могу быть похожим на Джона Денвера. Просто не могу.       Джонатан закатывает глаза.       — Очки на его похожи, а ты на него не похож… ну, лицом. Выглядишь так же, как и раньше, — он протягивает очки обратно Стиву. Тот нехотя надевает их. Как только он это делает, Джонатан с ухмылкой добавляет, — Но на Хэллоуин ты вполне мог бы им нарядиться.       Стив хлопает его по руке.       — А ты тогда — Мо из «Трех балбесов», придурок.       Джонатан на мгновение прижимает руку к груди, изображая притворную обиду, после чего возвращается к делу.       Стив — понятия не имеющий, в каком году Джонатан мог сфотографировать пару поношенных ботинок на пне или пустую школьную парковку — провел большую часть вечера, заглядывая Джонатану через плечо и наблюдая.       Время от времени что-то цепляет взгляд: Дастин на скамейке в парке, широко улыбающийся и хвастающийся своими временными зубами. Оди и Уилл со спины, идущие куда-то прочь от камеры. Несколько снимков Честера, когда тот был помоложе — бежит через лес или спит под наряженной елкой.       В конце концов Стив замечает и себя: он скалится как идиот, свисая вниз головой с кровати Джонатана.       — Эту я знаю, — говорит он, уже потянувшись за ней. — Восемьдесят четвертый.       — А еще говоришь, память ни к черту, — произносит Джонатан, отдавая ему снимок.       — Некоторые вещи я помню лучше других, — Стив толкает его локтем. — Например, как ты не хотел класть меня в свою коробку с фотками.       — А я помню, как ты практически умолял, чтобы я тебя снял, — парирует Джонатан. Стив пожимает плечами, не отрицая.       — Хороший снимок.       Он поднимает фотографию, рассматривая её, кажется, всего второй раз с тех пор, как она была сделана. Снимок и правда отличный: на нем человек, который до безумия счастлив находиться в комнате Джонатана Байерса и совершенно не понимает почему. Даже после всех этих лазаний в окна, засыпаний с трубкой в руке, а позже — на полу, как верный пес, лишь бы быть рядом. Стив не уверен, догадался бы он когда-нибудь, если бы не те шесть месяцев тишины, когда ему не оставалось ничего другого, кроме как напиваться и размышлять. В противном случае он мог бы и дальше списывать всё на то, как здорово иметь друга.       Вероятно, он бы и сегодня просто сортировал фото в комнате Джонатана, млея рядом с ним и вечно балансируя на грани случайного касания.       — Когда ты понял, что я тебе нравлюсь? — Джонатан отвечает рассеянным «м-м?», не поднимая глаз от конверта на коленях. Стив выхватывает конверт, поднимая его над головой, вне пределов досягаемости. — Прошу минуту внимания. Когда ты понял?       — «Прошу минуту внимания», — передразнивает Джонатан высоким капризным голосом. Он делает еще одну тщетную попытку схватить конверт. В ответ Стив перебрасывает его через плечо, на кровать. Обреченно выдохнув, Джонатан говорит, — Это прозвучит паршиво.       — Удиви меня.       — Помнишь, мы говорили о наших отцах?       Стив на миг пытается перебрать в памяти все подобные случаи, но их слишком много: за последние два года фразы вроде «в жопу твоего папашу», «в жопу моего» или «обоих в жопу» звучали раз шесть, превратившись в своего рода клятву.       — Тебе придется уточнить.       — Это когда ты сказал, что мне стоило убить своего, — выпаливает Джонатан. А затем тише, — Ты сказал, что это было бы «избавлением от мусора». Вот тогда я и понял.       Это и правда немного жутковато. Но это же Джонатан, и Стив не был настолько наивен, чтобы надеяться на историю в духе «я взглянул на тебя и увидел луч света с небес под пение ангелов». Стив помнит ту ночь, помнит взгляд, который бросил на него Джонатан. Жаль, что он тогда не знал, что тот означал. Он берет Джонатана за руку, удерживая её, но не переплетая пальцы. Всё это пока в новинку, как и всё остальное — Джонатан, кажется, почти боится этого и через минуту-другую обычно пытается высвободиться.       — Я не шутил тогда.       — Я понял, — Джонатан сглатывает. — Никто никогда не говорил мне ничего подобного. Даже мама всегда твердила: «Ну, он всё же твой отец». А после твоих слов я почувствовал, что ты... что ты реально всё понимаешь. Знаешь, как люди говорят «я бы тебя расцеловал», когда им делают одолжение? Вот что-то такое я и почувствовал.       Стив усмехается:       — Надо было целовать.       — Ага. Это бы точно закончилось просто отлично.       — Думаю, я бы воспринял это как должное.       Джонатан отнимает руку. Это кажется обычным для него поведением, пока он, не глядя на Стива, не спрашивает:       — Ты всё еще думаешь, что я сделал это с тобой специально?       Ну, блин.       Стив совсем не планировал, что разговор завернет в эту сторону. Вообще-то он хотел, чтобы это стало плавным переходом к рассказу о том, как он понял, что ему нравится Джонатан, переходом к поцелуям или хотя бы способом разбавить монотонность бесконечных сборов.       Иногда кажется, что те двое, что грызлись над могилой Честера, были людьми, о которых Стив только слышал или видел по телевизору. Он старается не зацикливаться на том, как часто они оказывались по разные стороны баррикад, как даже яростная перепалка казалась облегчением после месяцев пустоты, как раньше драка ощущалась единственным доступным им способом близости.       Теперь они оба сдались, извинились друг перед другом столько раз, сколько обычные люди извиняются за всю свою жизнь. Заводя этот разговор сегодня, Стив видел в нем спасательный круг, островок: Помнишь, как было раньше? Разве сейчас не лучше? Разве мы не должны продолжать в том же духе?       — Я не должен был этого говорить, — отвечает он на автомате. Он пару секунд наблюдает за Джонатаном, подавляя желание отчитать его за то, что тот снова принялся ковырять кутикулу освободившейся рукой. — И конечно, я так не думаю. Но я бы... мне было бы плевать, даже если бы ты это сделал. Мне нравится то, что есть сейчас. Для меня это... предпочтительнее.       — Предпочтительнее?       — Да. Предпочтительнее. Я предпочитаю это, — и Стив снова хватает его за руку, чтобы окончательно закрепить мысль, — всему остальному. — На этот раз Джонатан не отнимает руку. Напротив, он удивляет Стива, сжимая его ладонь своей и удовлетворенно хмыкая. — А что насчет тебя?       Несмотря на то, как он благодарен — пусть это и эгоистично — за смену темы, Стиву требуется мгновение, чтобы вспомнить, на чем они остановились до этого лирического отступления.       Собравшись с мыслями, он выдает Джонатану подвергнутую цензуре версию:       — Я слушал альбом «The Top» и просто... наконец-то позволил себе подумать об этом. О тебе.       — Твой вариант куда более невинный.       Смущённо Стив добавляет: — А потом меня стошнило.       — Потом? — переспрашивает Джонатан, склонив голову. Прежде чем Стив успевает что-то добавить — а ему и не хочется, он и так готов сгореть со стыда от одного воспоминания, — выражение лица Джонатана сменяется чем-то вроде понимающей гримасы. — Оу.       — Именно что «оу», — вторит Стив. — Бьюсь об заклад, ты тоже обо мне думал, Байерс. — Фотография, где он свисает с кровати, всё еще лежит на полу между ними, Стив подбирает её и машет ею в воздухе для пущего эффекта. — Ты хоть раз смотрел на неё? Ну, пока мы не общались?       Предсказуемо, Джонатан становится пунцовым.       Стив картинно закатывает глаза, хотя сам чувствует, как шею начинает припекать от смущения.       — Господи, Джонатан. Я же не в том смысле — не как на «Плейбой» смотрят. Хотя, конечно, я был бы польщен. Я про то… ну, знаешь, просто когда ты думал обо мне. Когда скучал.       Джонатан довольно быстро приходит в себя. Вскинув брови, он спрашивает:       — Когда скучал? Не «если»?       — Да-да. Ты сам признался, что подслушивал двух тринадцатилеток только ради того, чтобы узнать о моих приключениях в роли котоняни. Так что не строй из себя крутого.       Джонатан пожимает плечами, но уголки его губ дергаются вверх:       — Я смотрел на неё пару раз. Благочестиво, чисто по-христиански.       — А у меня был только Роберт Смит. И я даже не мог попросить тебя перевести мне, о чем он там поет, — скорбно произносит Стив. Он тянется через Джонатана к конверту с надписью «1984» и прячет туда фото. — Между прочим, счет два-ноль в твою пользу по количеству снимков.       В ответ Джонатан лишь непонимающе смотрит на него.       Стив откашливается.       — Я бы хотел получить одну. Твою. Прежде чем ты уедешь.       Он думал об этом уже какое-то время. У него были полоски из фотобудок с половиной девчонок Хокинса, а еще с Уиллом и Дастином. Есть даже пара полароидных снимков с Робин и Марти. Большинство из них просто свалены в ящик стола в ожидании места для постоянного хранения — места, которое, как он всё отчётливее чувствовал, находится где угодно, только не в доме его родителей. Но всё равно казалось неправильным, что в этой куче нет ни одного фото Джонатана. Он хотел бы снимок вот такого Джонатана, как сейчас: в заляпанной отбеливателем футболке и клетчатых пижамных штанах, с темными кругами под глазами и примятыми на затылке волосами от того, что он опирался головой о каркас кровати.       — Я же не на войну ухожу, — говорит Джонатан, и голос его звучит почти так же смущенно, как если бы они всё еще обсуждали «Плейбой».       Стиву хочется возразить, что в этом нельзя быть уверенным, что за последние три года они прошли как минимум через три маленькие войны.       Ему хочется сказать, что Джонатану вовсе не обязательно уходить на войну, чтобы его сфотографировали, что его можно снять просто потому, что он молод, красив и есть кто-то, кто хочет иметь этот снимок, — и этого должно быть достаточно.       — Но ты уезжаешь. Так что я бы хотел, чтобы она у меня была.

—

      На следующий день, сидя на диване, Робин уверяет его, что он ни капли не похож на Джона Денвера.       — Ну ты... максимум похож на моего дядю Дейва.       — И сколько твоему дяде Дейву лет? — он не уверен, что действительно хочет это знать.       — Ну, технически он дядя моей мамы. Так что примерно, — она делает паузу, шевеля губами и загибая пальцы, — семьдесят три. Но есть его детские фотографии, по которым видно, что когда-то он был горяч!       — Я когда-то был горяч, — страдальчески произносит Стив. — Помню это так отчетливо, будто это было неделю назад. Хотя черт, так и было.       — Перестань ломать комедию, — шипит Робин. — Раньше ты вечно щурился, а теперь все видят, что у тебя большие, прекрасные глаза, как у теленка.       Для пущего эффекта она сама вытаращивает глаза.       — От тебя никакого толку...       — Тебе уже ничем не помочь. — Робин забирается с ногами на диван, подминая их под себя, и поворачивается к нему. — Кстати о том, что тебе ничем не помочь, — начинает она, многозначительно вскинув бровь.       — С Джонатаном всё нормально.       Робин слегка кривит губу, но, по крайней мере, они уже прошли тот этап, когда она вслух называла Джонатана «юродивым» или «сопливым червем». Если бы Стив не знал её так хорошо, он бы почти подумал, что тот начинает ей нравиться.       — Рада это слышать.       Стив усмехается:       — Ну ещё бы.       — Твоё счастье — моё счастье, — монотонно произносит Робин. Она хватает со стола кружку с кофе и делает воодушевленный — Стив подозревает, что преувеличенный, чисто для акцента — глоток. И тут же шипит от боли. — Твою мать. Я только что сожгла на хрен весь верхний слой кожи на языке.       Стив цокает:       — Это Бог наказывает тебя за твою злость.       — С каких это пор ты веришь в Бога? — спрашивает она, вытирая рот тыльной стороной ладони и ставя кружку на пол, в самое подходящее место для того, чтобы её опрокинули и залили бежевый ковер в гостиной.       Родители перестали платить за уборку, когда Стиву исполнилось шестнадцать, заявив, что он и сам достаточно чистоплотен. Негласная правда заключалась в том, что они просто слишком редко бывали дома, чтобы об этом беспокоиться. А в те редкие случаи, когда они возвращались, Стив всегда успевал уничтожить любые улики еще до того, как они переступали порог.       Так что было бы «просто замечательно», если бы после стольких лет успешного сокрытия следов пива, травки и девчонок, те крохи доверия, что у них остались, погибли бы из-за кофейного пятна. Бросив на Робин неодобрительный взгляд, Стив поднимает кружку и ставит её обратно на подставку.       — Я же сказал: он наказывает меня этими чертовыми очками.       — Ну, если это правда, то у Бога слишком много свободного времени. Среди нас ходят детоубийцы. — Она подается вперед, переходя на шепот, — Среди нас ходит даже Джонатан Байерс.       — Господи, Роб.       — Ничего не могу с собой поделать! — восклицает она, в защитном жесте вскидывая руки. — Я честно пытаюсь сократить потребление: не больше одного язвительного замечания о Джонатане за беседу. Два по выходным и праздникам.       — Очень мило с твоей стороны, Бакли.       Из кухни крадучись выходит Марти — временная передышка — и запрыгивает на диван прямо между ними. Он медленно и лениво переводит взгляд со Стива на Робин, оценивая «недвижимость» их коленей, после чего направляется к Стиву. Маленькая победа, хотя Робин тут же принимается сманивать его своим «кс-кс-кс».       — Тебе повезло, — продолжает Стив, притягивая Марти поближе, — он переезжает в эти выходные. Так что сможешь устроить себе настоящий прощальный бенефис.       — Вовсе мне не везло, — протестует Робин. Она пододвигается ближе и чешет Марти за ушами, предатель тут же довольно подставляется под руку. Снова понизив голос до шепота, она спрашивает: — Вы, ребята, об этом говорили?       В самом буквальном смысле они говорят об этом почти каждый день «Можем заскочить в магазин? Мама сказала, Марв приготовил для неё стопку коробок». «И напомни мне купить пупырчатую пленку, когда буду упаковывать кассеты». Совсем недавно, прошлой ночью, они признали это открыто: Стив попросил фото, а Джонатан и не согласился, и не отказал. Он просто улыбнулся — едва заметно, сдержанно и грустно — и предложил на сегодня закончить. Так что, когда Стив отвечает «Ага», он не совсем лжет.       После того как Джонатан поцеловал его, Стив уверял Робин, что он всё понимает. И он действительно понимает — сталкивается с реальностью лицом к лицу всякий раз, когда бросает взгляд на стену напротив кровати Джонатана и видит лишь следы от кнопок там, где раньше висел постер «Зловещих мертвецов».       Но есть много вещей, о которых они не говорят. Они не обсуждают, что будет дальше, когда разбор вещей из праздного вечернего занятия превратится в погрузку этих вещей в фургон. Они не говорят о том, приедет ли Стив на День благодарения или Рождество, как планирует Майк — если, конечно, Стиву удастся найти работу и отложить каждый заработанный цент. Они даже не произносят слово «встречаемся». И уж тем более они не произносят «Ты уезжаешь через шесть дней».       — И ты всё еще в норме? — спрашивает Робин с тем скептическим надрывом в голосе, который Стиву совсем не нравится. Именно его ответное «Да, в полном порядке» доводит её до ручки.       — Стив.       — Робин.       Она каким-то образом умудряется еще сильнее влезть в его личное пространство; кончики их носов почти соприкасаются, глаза Робин сузились до щелочек.       — Каков план, а?       — В следующую пятницу будет прощальная вечеринка, — говорит Стив, потому что это звучит лучше, чем «ты же знаешь, никакого плана нет».       Это всё равно вызывает у Робин стон разочарования, она зажмуривается, сдавливая переносицу пальцами. Тщательно выговаривая каждое слово, будто Стив её не слышит, она спрашивает:       — Какой план после того, как все попрощаются? Когда «прощание» уже свершится?       — Эм… «Церебро»? Хендерсон показал нам, как им пользоваться, но предупредил, что нельзя юзать его для заигрываний по телефону.       Он выдает ей самую широкую улыбку, надеясь хотя бы рассмешить её.       — Тебе не поможет никакой «Церебро», если он пропадёт с радаров — а он, я бы сказала, в этом большой мастер, — отрезает Робин, совершенно не разделяя его веселья. — И неужели ты правда хочешь… я имею в виду, ради кого-то, кто будет жить аж в Калифорнии… ради того, кто… кто…       Стив перебивает её:       — Дай угадаю: неужели я хочу всё это затевать ради Джонатана Байерса, из всех людей на свете, ведь он — сопливый, юридивый и жалкий червь. Так?       — Я собиралась найти способ сказать это помягче! — огрызается Робин. — Но да. Я просто не понимаю, зачем это делать именно для Джонатана, ведь у него… ну, у него плохая репутация, разве нет? И я щас не беру в учёт мою вполне обоснованную неприязнь к нему.       — У меня плохая репутация. Четыре месяца назад ты меня терпеть не могла.       — Это другое! — настаивает Робин. — Во-первых, я не планирую строить с тобой отношения на расстоянии, а во-вторых, ты другой. Ты способен меняться. Просто я тогда об этом еще не знала.       — Джонатан тоже способен меняться, Роб. Ты ведешь себя так, будто он Сатана. Он уже извинился! Я имею в виду, я знаю, ты его не знала, но поверь мне — два года назад он бы никогда этого не сделал, даже если бы в глубине души считал, что неправ.       — Он извинился, потому что подбивал к тебе клинья! И это сработало, — Робин стонет, запуская руку в волосы. — Слушай, я знаю, ты не хочешь слышать это снова. Но я просто…       — Ты просто за меня переживаешь, — заканчивает за неё Стив.       Он не то чтобы этим гордится, но за последние несколько недель он в совершенстве овладел искусством перенаправлять именно этот разговор в другое русло. По ответу Робин он слышит, что это снова сработало.       Со вздохом она произносит:       — Да, балда. Я за тебя переживаю.       — Все потому что ты меня любишь, — пропел Стив, дотягиваясь до неё, чтобы легонько ткнуть в бок.       — И потому что ты мой самый лучший друган, — говорит она, закатывая глаза. Фыркнув, она снова отступает на свой край дивана — на время сдувшаяся, хоть и не до конца удовлетворенная. — Я знаю, что твоя религия запрещает тебе планировать наперед, но тебе понадобятся деньги на все эти междугородние звонки. В «Фэмили Видео» как раз набирают сотрудников.       Даже если смена темы была желанной, Стив не может не сморщить нос.       — Там разве не тот странный парень работает?       В ответ Робин склоняет голову набок.       — Который из?       — Не знаю… Кеннет-как-то-там? Он выпустился на год раньше меня. Хендерсон говорит, он проводит слишком много времени у игровых автоматов. И вроде как выглядит так, будто у него та самая болезнь Авраама Линкольна?       Стив выпрямляется, изо всех сил стараясь изобразить кого-то очень высокого, очень сутулого и очень, очень странного.       — Ты имеешь в виду синдром Марфана? — недоверчиво спрашивает Робин. — Стив, у него нет синдрома Марфана.       — Ну что-то типа того! — восклицает он, обиженный тем, что его так быстро осадили, хотя Робин, может, даже не понимает, о ком он. — Суть в том, что он странный. Дастин мне так сказал.       — Я думала, тебе нравятся странные парни, — язвит Робин. — К тому же, если только «Фэмили Видео» не является прикрытием для отмывания денег мафии, это шаг вперед. И я уже попросила маму взять два бланка заявления.

—

      На следующий день, наспех заполнив анкету за кухонным столом Бакли, они едут в видеопрокат.       Сама анкета была плевым делом. Мозги Стива не были всмятку настолько, чтобы забыть, в каком месяце он начал работать в «Scoops», или свой номер соцстрахования, но вот над тремя рекомендателями пришлось попотеть, пока он наконец не вписал миссис Байерс, миссис Хендерсон и мисс Клик.       — Трио женщин средних лет, — прокомментировала Робин, читая через плечо. — Какой добропорядочный молодой человек.       Тем не менее, как только до нее доходит, что их босс из «Scoops» либо погиб при взрыве в торговом центре, либо сбежал из страны сразу после случившегося, Робин утаскивает имена мисс Клик и миссис Байерс из его списка в свой. Не то чтобы это имело значение в итоге — Кеннет с синдромом Марфана, которого на самом деле зовут Кит, на анкеты почти и не смотрит. Он отшвыривает их в сторону и по очереди сверлит взглядом Стива и Робин.       — Три любимых фильма. У обоих. Живо.       Робин запинается:       — Эм, в анкете этого не...       — Три. Любимых. Фильма, — цедит Кит.       Сначала Стив видит только его гигантские ручища размером с бейсбольную ловушку, которыми тот вцепился в край прилавка так, что костяшки побелели. «Да уж», — думает Стив, — «у него точно что-то не так». Если не Марфан, то гены неандертальца. Судя по тому, что Стив помнит из учебника биологии за десятый класс, Кит вполне подходит под описание.       Но когда Робин просто застывает в оцепенении, Стив выпаливает:       — «Бегущий по лезвию». Тот фильм с Алексом Китоном, который вышел этим летом. И, эм... а, новые «Звездные войны».       Презрительно фыркнув, Кит отрезает:       — Нет никаких новых «Звездных войн».       — Самые новые, — уточняет Стив. Когда Кит продолжает просто пялиться, он добавляет, — Где принцесса Лея в бикини?       После этого Кит поворачивается к Робин, явно не впечатленный познаниями Стива в кино. Если бы Стив знал, что будет тест, он бы спросил у Джонатана название какой-нибудь из тех черно-белых депрессивных лент, от которых тот так фанатеет.       К счастью, сообразив, Робин быстро находится:       — «Доктор Живаго». «Волшебник страны Оз». «Суспирия»... Кит, можно тебя на пару слов? С глазу на глаз?       Она спроваживает Стива легким толчком в бок и многозначительным взглядом, прошипев ему под нос, чтобы шел смотреть новинки. Почему-то он слушается и даже не задумывается об этом, пока не оказывается вне зоны слышимости. Наконец он решается оглянуться на Робин, стараясь делать это незаметно, и чуть не врезается в картонную фигуру той девчонки в красном бикини из «Беспечных времен в Риджмонт Хай».       Все это было бы унизительно, если бы слова Робин не закончились тем, что у Стива спросили размер жилетки и велели — пусть и крайне неохотно — явиться в понедельник к одиннадцати.

—

      Уже на парковке Робин поворачивается к нему с ухмылкой:       — Тебе не интересно, как я это провернула?       Стив кивает, ухмылка Робин становится совсем уж маниакальной.       — Я сказала Киту, что дамочки повалят в его магазинчик толпами, лишь бы поглазеть на твои легендарные волосы. Он мигом сменил пластинку.       — Дамочки ко мне уже два года как не валят, — замечает Стив, придерживая для неё дверь машины.       — Нашему новому другу Киту об этом знать не обязательно, верно? — Она сияет, плюхаясь на пассажирское сиденье. — И три пятьдесят в час за то, что весь день перематываешь кассеты — это не так уж плохо. Мы официально переросли минималку.       — Три пятьдесят? Станем миллионерами.       — Будем жить как самые богатые короли, — щебечет Робин. Она победно закидывает ноги на панель и откидывается назад, сложив руки за головой. Стив, понимая, что обязан этой работой ей (хотя, если подумать, они оба обязаны сказочной силе его шевелюры), даже не находит в себе сил отругать её за грязные следы, которые наверняка останутся на приборной панели. — Ну, я-то точно буду. Билеты на самолет нынче недешевы.       Как и грязные следы, Стив решает демонстративно проигнорировать многозначительный взгляд, который Робин бросает в его сторону.       Позже, когда они уже с Байерсом сидят в машине на тускло освещенной парковке «China Dragon», Джонатан говорит:       — Три пятьдесят — это и правда неплохо. Я работал и за меньшее.       — Ты звучишь прямо как Робин, — Джонатан поджимает губы, Стив добавляет — Ты всегда звучишь как Робин.       — Уверен, ей было бы приятно это слышать, — не без сарказма отвечает он.       Стив тянется к нему, хватает за колено и встряхивает — расслабься, Байерс.       Вряд ли кто-то мог это увидеть. Кроме машины владельца заведения, здесь только машина Стива, припаркованная в стороне, пока они ждут положенные полчаса до готовности заказа. Тем не менее Джонатан тут же напрягается, оглядываясь через плечо в окно. Стив убирает руку.       Но в уединении машины он всё еще может говорить что хочет — даже Джонатан не настолько параноик, чтобы думать, будто их кто-то подслушает. И если он слегка подастся вперед, опершись локтем на консоль... что ж, никто, кроме Джонатана, не находится достаточно близко, чтобы это заметить.       — Есть причина, по которой вы оба мне так нравитесь. И по этой же причине вы друг друга ненавидите: вы абсолютно одинаковые.       — Эм, это она меня ненавидит.       Бакли и вправду в открытую ненавидит его. Джонатан же абсолютно неконфликтен, поэтому максимум, что он делает — это едва заметно дергает бровью, когда она навязывается на киновечер или поездку к Дэну. Даже сейчас, наедине в машине — пока Робин дома, и Дастин заставляет её учить правила «Риска», чтобы она заменила Уилла, — он в этом не признается.       Вместо того чтобы давить на тему, Стив говорит:       — Знаешь, чем добрее ты будешь ко мне, тем меньше у неё будет причин для ненависти.       — Я добр, — возражает Джонатан.       Стив подавляет желание сказать что-то, что уведет вечер в другое русло, что-то вроде «не всегда» или «теперь-то да», к тому же — даже если Робин свято уверена в его невиновности во всём — он знает, что Джонатан может тут же припомнить ему старое.       Он поудобнее устраивается в кресле, поворачиваясь к Джонатану почти лицом к лицу. Он подпирает подбородок рукой, изображая на лице абсолютную невинность, как у одной из тех фарфоровых статуэток, которые коллекционирует бабушка Дот, и спрашивает:       — Кстати, о доброте ко мне. Когда ты уже позволишь мне тебя сфотографировать?       Кажется, Джонатан выбирает тактику игнорирования или делает вид, что не расслышал. Его взгляд скользит мимо Стива еще до того, как вопрос до конца слетает с губ — скорее всего, он высматривает стойку выдачи в надежде, что заказ готов и разговор можно будет свернуть. Затем он тихо произносит: «Стив», — будто это целое законченное предложение.       — Джонатан, — парирует Харрингтон. Это вызов, хотя он и сам пока не понимает, на что именно. Джонатан сжимается, почти подтянув ноги под себя и скрестив руки на груди. Исторически сложилось, что Стив не считает это хорошим знаком.       — Ты правда... я имею в виду, ты правда этого хочешь?       — Почему нет? — спрашивает Стив.       — Ну, я просто... что ты будешь с ним делать? Повесишь в шкафчик?       Стиву почти хочется рассмеяться, если это всё, о чем тот беспокоится.       — У меня больше нет шкафчика, чудик. Буду просто смотреть на него, не знаю, когда буду думать о тебе — как мы и обсуждали. В этом же смысл фотографий.       — И ты думаешь, что будешь делать это часто? — спрашивает Джонатан, сдвинув брови.       — В это так трудно поверить?       Без малейших колебаний Джонатан отвечает:       — Да.       — Почему?       — Я буду очень далеко.       — И что?       Джонатан вздыхает, сдувая челку с глаз.       — Ну и что мы будем делать? Разговаривать по телефону? Писать письма? Отправлять голубиную почту?       — Мне нравится говорить по телефону, — протестует Стив, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Мы же делали это раньше. Я мог бы приехать — я всегда хотел побывать в Калифорнии. — Не стоит торопиться с выводами. Не стоит додумывать то, чего Джонатан не сказал вслух, и о чем он, возможно, даже не собирается говорить. — Раз или два в год, может быть.       Джонатан невесело усмехается. Раздраженный и внезапно вымотанный, Стив откидывается на сиденье, закрывая лицо руками.       — Что в моих словах такого смешного? Почему ты ставишь на нас крест?       — Потому что мне кажется это безнадёжным.       Вот оно. Так происходит всегда, черт возьми, что бы Стив ни делал. Что бы ни говорил, как бы ни старался.       — Боже, Джонатан...       — Не начинай, — огрызается Джонатан.       — Что не начинать?       — «Боже, Джонатан» так, будто я несу чушь. Потому что в этот раз я точно знаю, что я прав. — Наконец он смотрит на Стива прямо. — Я уезжаю. Я уезжаю чертовски далеко и, скорее всего, не вернусь. И я не думаю, что это честно, ждать от тебя...       — Не тебе решать, что честно по отношению ко мне, — перебивает Стив. — Я знаю, чего хочу, я давно это знаю. Так что не надо выставлять это так, будто ты заботишься о моем благе, не строй из себя мученика. Если ты сам этого не хочешь — так и скажи.       — Конечно, я хочу. Просто это кажется... эгоистичным. Ждать этого от тебя... чего-то, думать, что ты сможешь быть счастлив при таком раскладе.       — Я не счастлив, что ты уезжаешь. Я этого не жду с нетерпением. Мне не хочется менять возможность вот так сидеть рядом, — Стив жестикулирует между ними и почти хватает Джонатана за руку, чтобы доказать свою правоту, но вовремя передумывает, — на одни лишь разговоры по телефону. Но мне кажется, что альтернатива — в разы печальнее.       — Я не пытаюсь быть мучеником. Правда, — бормочет Джонатан, сдувшись. Он смотрит себе на колени, заламывая пальцы, но когда он смотрит на Стива из-под отросшей челки, в его глазах читается смущение. Или робость. — Мне всегда нравилось говорить по телефону. Я просто... не хочу...       — Мне тоже нравится, чудик. Так что не думай, что делаешь мне какое-то великое одолжение. — Стив бросает взгляд на часы, 20:17. Он уверен, что тот бумажный пакет на стойке — их, и он уже остыл. Но он не хочет выходить из машины на такой ноте, — Ты мне всегда нравился.       Джонатан недоверчиво хмыкает:       — Мгм, конечно.       — Я серьезно. Даже когда сам этого не понимал. — И, поддразнивая, добавляет, — Даже когда ты меня всем сердцем ненавидел.       Когда Джонатан в ответ пытается в шутку оттолкнуть Стива с коротким «заткнись», он позволяет своей руке задержаться на предплечье Стива слишком долго для одной секунды.

—

      В ту ночь Джонатан засыпает, нахмурив брови — наверняка во сне придумывает новые аргументы. Что-то, что заставит Стива признать: ради общего блага им лучше больше никогда не общаться. И все же он счастливо вздыхает, когда Стив целует его в лоб, и тянется к нему, когда тот выбирается из постели за стаканом воды, так что пока Стив считает это, если не победой в войне, то хотя бы в выигранной битве. Он шаркает по коридору, касаясь рукой стены и нащупывая дорогу к лестнице (он конечно знает свой дом, но очки остались в футляре где-то за пределами досягаемости). Ему удается пройти мимо гостевой комнаты, где спит Робин — которая вышла бы из себя, узнай она, что он шатается тут вслепую. С лестницей сложнее: она изгибается буквой «Г» и прерывается площадкой, но он справляется без происшествий, лишь раз едва не оступившись в самом низу.       Гостиная превратилась в полосу препятствий, заваленную рюкзаками Уилла, Дастина и атрибутами всевозможных настолок. По крайней мере, Стив думает, что это они — с тем же успехом это могут быть кассеты или пустые контейнеры из-под еды. Как бы то ни было, он пробирается сквозь завалы с привычной ловкостью, пока — как раз когда ему кажется, что путь свободен — что-то маленькое и пластмассовое не впивается ему в босую ногу.       — Черт, — шипит он.       Он скачет на одной ноге, пока не вытаскивает занозу, и прищуривается, чтобы рассмотреть: пластиковый пехотинец, видимо, выпавший во время сегодняшней игры.       Это должно было бы раздражать его, но он не может злиться — не сейчас, когда его пронзает мысль, что скоро этого хлама станет вдвое меньше. Он подносит фигурку ближе и видит, что она желтая — одна из фишек Уилла.       Если бы Стив не знал, что Дастин тут же заметит пропажу и раздует из этого трагедию вселенского масштаба, его сентиментальная натура не позволила бы ему расстаться с фигуркой. Смирившись, он сует пехотинца в карман пижамных штанов. Либо вернет в коробку перед сном, либо забудет о нем, пока случайно не постирает и не высушит через пару дней.       На кухне уже кто-то есть — силуэт в свете открытого холодильника. Доносящийся из гостиной храп подсказывает, что это не Дастин. Через секунду глаза привыкают настолько, что он узнает профиль Уилла.       — Не спится? — спрашивает Стив, в основном чтобы не напугать его. Байерсы — народ пугливый, но Уилл, чье зрение явно работает получше, наверняка заметил его раньше.       — Ага. — Он поворачивается, помахивая чем-то в воздухе — кажется, это спринг-ролл. — Хочешь?       Стив качает головой:       — Думаю, с меня на сегодня глутамата хватит.       Уилл понимающе хмыкает и закрывает холодильник. Кухня погружается во тьму, которую прорезает лишь мерцание уличного фонаря со двора.       Стив проходит мимо Уилла, стараясь не подавать вида, что нащупывает путь вдоль столешницы и кухонного острова, достает стакан и включает воду. Не решаясь подниматься по лестнице со стаканом в руке, он присаживается на табурет. Уилл все еще стоит у холодильника, грызя холодный ролл и подставив под него свободную ладонь лодочкой — будто боится, что на пол упадет хоть кусочек капусты. Кивнув в сторону гостиной, Стив говорит:       — Ну и храпит он там. Ты из-за него не спишь?       — Нет, я к этому привык. Просто кошмар приснился, — Прежде чем Стив успевает вставить «сочувствую» или «что приснилось», Уилл поясняет, — Ничего особенного. Забыл собрать вещи и пришел в первый день в старшую школу в грязных штанах, не самое страшное из того, что со мной случалось. Проснулся и подумал «Слава богу, это не по-настоящему. Можно и ролл съесть».       — Можно и ролл съесть, — эхом отзывается Стив, кивая.       Уилл доедает в тишине, вытирая испачканные маслом пальцы о пижамные штаны, пока Стив осушает стакан, ни один из них не торопится уходить с кухни. Весь последний месяц Стив изводил себя из-за отъезда Джонатана — и у него почти не осталось сил осознать, что Уилл тоже уезжает.       Несмотря на то, что они всегда шли в комплекте, за два года знакомства в сознании Стива они оставались отдельными личностями. Наверное, помогало то, что до недавнего времени Стив видел Уилла в основном за плаванием или настолками, а с Джонатаном они убивали монстров и орали друг на друга, но это оставалось правдой и сейчас, когда Джонатан ошивался рядом почти постоянно. Кажется, им обоим нравилось, что их воспринимают как кого-то большего, чем просто «братья Байерс» или «мальчики Джойс».       Стива не раз посещал параноидальный страх: вдруг Уилл подумает, что вся их дружба была лишь средством для того, чтобы подобраться к Джонатану. Но потом он вспоминает, как Уилл соглашался, что они — «Три мушкетера», как доверял Стиву свою жизнь в «Старкорте», как там же и спасал его самого. В жизни Стива сейчас многое сводится к Джонатану — и он не против, — но Уилл больше этого. Он за пределами этого.       Ему хотелось бы сказать Уиллу столько всего, что не имеет отношения к Джонатану, но касается той разношерстной компании друзей, которую они со Стивом и Дастином собрали, когда казалось, что миру конец. Ему хотелось бы сказать: «У меня никогда не было брата. Раньше я очень хотел. А потом встретил вас».       Но вслух получается менее красноречиво:       — Паршиво всё это, да?       — Еще как, — вздыхает Уилл. — Реально паршиво.       Стив тоже вздыхает, опираясь спиной о кухонный остров. Ему не хочется, чтобы всё это превратилось в фестиваль нытья — хватит с него слез.       Напуская на себя бодрость, которую на самом деле не чувствует, он говорит:       — Ну, мы же всё равно останемся Тремя Мушкетерами, так? — Уилл согласно кивает. — Я буду приходить каждый раз, когда Хендерсон будет вызывать тебя по своей «Церебро». И ты должен позвонить мне после первого учебного дня — расскажешь, правда ли в Калифорнии старшая школа такая крутая, как показывают в кино. И я приеду в гости, как только накоплю достаточно денег.       Стив достаточно наслушался рассказов Уилла и Хендерсона об их отцах, чтобы понимать: они сыты по горло пустыми обещаниями — походами, бейсбольными матчами и визитами на праздники, которые так и не случились. Это научило его относиться к своим словам серьезнее: брать напрокат именно те фильмы, которые обещал, и приходить туда, куда обещал прийти.       Поэтому, произнося всё это вслух Уиллу — озвучивая свои намерения так четко, как только возможно, — он словно высекает их в камне.       Я буду звонить. Я приеду. Я не исчезну.       Уилл выдавливает сдержанную улыбку:       — Это было бы здорово.       — Это было бы очумосхитительно, — настаивает Стив, — Ты так загоришь, что я тебя и не узнаю. Вам придется стоять в аэропорту с табличкой с моим именем. Будем на Рождество в шортах и шлепках ходить.       Кажется, это сработало. Уилл ухмыляется:       — И ты сможешь сам посмотреть на те листья.       — Ага, засранец. И я прихвачу один из дома — для сравнения.

—

      Прощальную вечеринку Байерсов Стив, как и когда-то их похороны, назвал бы «сдержанной».       Уилл проводит вечер на диване — одной из немногих вещей в доме, которую еще не прибили к полу и не упаковали, — обмениваясь несчастными взглядами с Дастином и Лукасом. Оди сидит, зажатая между Майком и Макс, её огромные, блестящие от слез глаза устремлены куда-то в пустоту. Джонатан предлагает сфотографировать ребят, но сдается, когда понимает, что никто не собирается улыбаться. Потерпев поражение, он опускается на пол и садится рядом со Стивом, скрестив ноги.       Даже Робин, Барб и Нэнси заглянули на огонек. Робин непоколебимо замерла по другую сторону от Стива, время от времени сжимая его руку, а Барб и Нэнси нерешительно топтались у порога.       Только Джойс честно старается: она возвращается домой с бутылкой шипучки и охапкой пицц из «Gino’s».       — За новые начинания! — провозглашает она, поднимая стаканчик (пластиковый, потому что всё бьющееся упаковали еще два дня назад) с приклеенной к лицу лучезарной улыбкой.       Уилл дожидается, пока она уйдет обратно на кухню, чтобы проворчать:       — Теперь нам не хватает только праздничных колпаков.       Джонатан лениво толкает его в плечо. Дастин безмолвно кивает в знак согласия. Майк и Макс препираются из-за того, кто подаст Оди кусок пиццы, пока та не отстраняется от обоих и не берет его сама. Стив со своей стороны находит силы крикнуть:       — Спасибо, мисс Джойс!       Но он не может заставить себя съесть ни кусочка — только ковыряет пиццу, обрывая корочку в клочья. Рядом с ним Джонатан всё так же нервно крутит объектив камеры, словно собирается сделать еще одну попытку.       Наклонившись, Стив шепчет:       — Эту карточку можно назвать «Несчастные дети».       — Часть серии «Моя кошмарная вечеринка», — шепчет Джонатан в ответ. — А потом я сниму продолжение вот с этими двумя, — он делает паузу, указывая на Уилла и Оди по очереди, — как они выглядят подавленными в каждом национальном парке и у каждой придорожной забегаловки. Роджер Миник обзавидуется.       — Кто? — спрашивает Стив, не ожидая ответа.       Джонатан большую часть ночи провел в одном из своих созерцательных молчаний и на сей раз у Стива нет сил его оттуда вытягивать.       Несмотря ни на что, Джонатан на полном серьезе принимается объяснять, кто такой Роджер Миник, сбивчиво тараторя о какой-то серии фотографий под названием «Турист». Робин — видимо, не выдержав момента, когда Джонатан переходит к теме «фиксации повседневности американцев», — отсаживается к Дастину и Уиллу. Стив понимает, что уже видел это раньше: Джонатан хватается за свои энциклопедические знания о чем-то малоизвестном просто ради того, чтобы было о чем поговорить — о чем угодно, кроме очевидного.       В конце концов Стив вставляет:       — Расскажешь остальное, пока я покурю?       Похоже, рассказывать особо больше нечего. К тому моменту, когда дверь кухни за ними закрывается, Джонатан замолкает, пожимая плечами и всплескивая руками.       — Как-то так. На самом деле, это интересно.       После нескольких минут тишины Джонатан удивляет Стива, прислоняясь к нему так, что они оказываются прижаты друг к другу плечом к плечу. Медленно — осторожно, будто боясь, что его оттолкнут, — он опускает голову, пока не утыкается лицом в изгиб шеи Стива.       Харрингтон старается выдыхать дым в сторону, хотя Джонатан никак не показывает, что ему это мешает или что он вообще это заметил. Когда сигарета докурена и затушена о стену дома, Джонатан остается на месте. Стив чувствует его дыхание — ровное и неглубокое.       Он думает о том, как они стояли здесь в первый раз. О временах, когда он хотел этого, сам не зная, что это такое. О смехе, флирте, колечках дыма. О Джонатане, вечно дрожащем и закипающем в том другом, негодующем молчании, которого Стив привык от него ждать.       Он и сам не знает, когда выучил все виды молчания Джонатана, когда начал их различать. Он просто знает, что между той невысказанной враждебностью сгорбившегося Джонатана за похоронным бюро и тем, что он делает сейчас — почти зарываясь в Стива, — пролегают сотни других, едва заметных пауз.       Ожидание Демогоргона, когда дыхание перехватывает в горле, прослушивание «Japanese Whispers» — Джонатан с крепко зажмуренными глазами, а Стив с открытыми, наблюдающий. Даже тот первый телефонный звонок из Огайо, когда Стив засыпал под звук замедляющегося дыхания Джонатана.       Как они стягивали футболки у бассейна, как переплетались ногами в заброшенном автобусе. Как сидели, не касаясь друг друга, хотя отчаянно этого хотели — на ступенях церкви, на кладбище, на полу в спальне.       Месяцы тишины, ожидание звонков, которые не поступали, и паника, когда они наконец раздавались.       Стиву хочется сказать что-то, спросить, чувствует ли Джонатан то же самое — эту зияющую пропасть в два года, которая привела их к этому моменту. Хочется спросить, думает ли он об этом сейчас. Он хочет знать, жалеет ли Джонатан, что они не сделали этого раньше. Стал бы он что-то менять, променял бы он дюжину этих игр в молчанку на еще несколько месяцев вот такого.       Впервые Стив не уверен, что стал бы.       Он не уверен, что променял бы этот самый миг, когда они жмутся друг к другу за домом, хоть на что-то в мире. Слова не идут, поэтому вместо них он поворачивается и прижимается губами к макушке Джонатана. Он целует его снова — в лоб, в скулу, в мочку уха, и каждый поцелуй — это обещание «Привет, я тебя не забуду. Ты мне нравишься».       Похоже, послание доходит. В ткань футболки Стива Джонатан шепчет:       — Привет.       — Привет, Байерс. — Джонатан поднимает голову, — Байерс? Ой, тоесть Хоровиц, — поправляется Стив. — Мне пора начать щелкать себя резинкой по запястью за каждую ошибку или типа того.       Звонок раздался два дня назад — «сильные мира сего» велели Джойс взять псевдоним для всех них, даже для Оди, чтобы использовать его в Леноре. «Хоровиц» не то чтобы дает много анонимности, учитывая, что это девичья фамилия Джойс, но на данный момент это сочли удовлетворительным. Скоро эта фамилия будет увековечена на всех их школьных документах, в телефонной книге Леноры и на калифорнийских правах Джонатана и Джойс, когда они их получат.       Единственное, что смущает Стива — она слетает с языка не так легко, как «Байерс».       Он пробует снова:       — Эй, Хоровиц. Хочешь вернуться внутрь?       — Через минуту.       Сразу после этого голова Джонатана снова опускается на плечо Стива. Второй обнимает его, чувствует, как тот дышит и вздрагивает под своей толстовкой. Джонатан берет его за руку, и Стив рисует круги на его ладони, и каждый круг — это повторение прежней мантры. Это слова:       Я всегда тебя любил.

—

      В ту ночь Стив обзаводится двумя снимками Джонатана, сделанными на полароид.       Первый — постановочный: Джонатан сидит на диване, сдержанно улыбается, не разжимая губ, и показывает в камеру большой палец. Вид у него, может, и скованный, но не несчастный. Стив не упускает случая заявить, что это величайший кадр всех времен и что он распечатает его размером с плакат.       О существовании второй фотографии Стив узнает, только когда Робин подсовывает её ему — снимок еще даже толком не проявился. На нем они с Джонатаном снова на своем месте на полу, ведут оживленную беседу с Лукасом и Дастином. Лукас как раз обмолвился, что хочет весной пойти в баскетбольную команду, против чего Дастин яростно протестует. Стив — за, а Джонатан втолковывает им, что обоим стоит подумать о вступлении в фотокружок, аргументируя это тем, что «баскетболисты найдутся всегда, а как я уеду, в кружке останется всего три человека».       На фото они сидят, скрестив ноги и развернувшись лицом друг к другу. Стив что-то активно доказывает, жестикулируя прямо перед носом Джонатана (наверняка приводит убийственный аргумент), а Джонатан закатил глаза к потолку и упрямо скрестил руки на груди.       Но даже в разгар спора — а по их меркам это и спором-то назвать сложно — они оба хитро ухмыляются, будто между ними есть какая-то тайна, недоступная остальным.

—

      Даже на такой паршивой вечеринке никто не спешит уходить. Дети стащили одеяла и подушки на пол в гостиной, засыпая вповалку — Нэнси сравнила это с гнездом бельчат. Даже Робин осталась до двух, то и дело засыпая и резко просыпаясь, когда понимала, что её голова соскользнула на плечо Джонатана, а не Стива. Барб и Нэнси предложили подвезти её до дома, но прежде пообещали Джонатану вернуться завтра и помочь.       Уже почти выйдя за дверь, Нэнси оборачивается и встряхивает ключами перед Стивом.       — Тебя подбросить?       Пока остальные засыпали или расходились, Джонатан принялся перекладывать пиццу в одну коробку и собирать мусор. Стив, чувствуя одновременно прилив щедрости и страх, что если он присядет хоть на минуту, то уснет прямо здесь на полу, присоединился к нему. Он отвлекается от сбора стаканов и заляпанных жиром бумажных тарелок ровно настолько, чтобы отмахнуться от Нэнси.       — Я сам приехал.       Нэнси поджимает губы. И говорит как о само собой разумеющемся:       — Робин рассказала мне о твоей куриной слепоте.       — Для этого я и купил эти чертовы очки, чего вам еще от меня надо? — Нэнси продолжает стоять, уперев руку в бок, явно не веря ему. — Я, скорее всего, останусь здесь на ночь.       Стиву хотелось бы думать, что даже спустя столько времени он знает Нэнси достаточно хорошо, чтобы отличить искреннее удивление от притворства.       Её ответное «Оу?» и вскинутые брови кажутся вторым вариантом. Стив опускает взгляд на свои ботинки, внезапно смутившись.       — Да. Так что, увидимся завтра?       — Завтра, — соглашается она, кивая.       Стив оглядывается через плечо: дети спят, Джонатана не видно, но слышно, как он возится на кухне — то льется вода в раковине, то хлопает дверца холодильника. Нэнси стоит к нему спиной, задержавшись в дверях ровно настолько, чтобы застегнуть пальто.       Стив и сам не понимает, что на него нашло. Может, волна ностальгии, скорее всего — недосып. Но если он не скажет этого сейчас, то, возможно, не скажет никогда. Оно и так слишком долго гремело у него в голове.       Он прочищает горло.       — Эй, Нэнс?       Раздается небрежное «хм?» в знак внимания, хотя она не оборачивается. Она же не может знать, что он собирается сказать. На её месте Стив бы решил, что речь пойдет о лишнем скотче на завтра или о коробках от Марва. Он обходит её справа, стараясь встать к ней лицом настолько близко, насколько это возможно, пока она не повернулась.       — Знаю, это как-то ни с того ни с сего, но... в общем, я хотел тебе сказать, я никогда тебе не изменял, ясно? И мне всегда было чертовски больно от того, что я заставил тебя так плакать. — Он затихает, чтобы перевести дух, неловко переминаясь с ноги на ногу. Нэнси все еще стоит лицом к двери, но по тому, как напряглась её спина, он понимает: она слушает. Ждет чего-то большего, чего-то лучшего, наверное. Но он не может этого дать. Он сам едва понимает, что, черт возьми, несёт. Он снова прочищает горло. — Но там было... кое-что. Кое-что, что я тогда был слишком глуп, чтобы понять. И я просто хотел, чтобы ты знала — мне жаль.       Они уже давно в нормальных отношениях, обмениваются улыбками и кивками в перерывах между битвами с монстрами. Он всегда делал ей и Барб дружескую скидку в «Scoops». Он не знал, какой реакции ожидать: «Так ты мне не изменял, ты просто гей? В таком случае, для меня честь быть жертвой на твоем пути самопознания»? Наконец, спустя несколько мучительных секунд, она повернувается к нему. Он внутренне сжимается.       — Ты помнишь Мюррея Баумана? — Стив не понимает, к чему она клонит, но утвердительно кивает. — Когда мы с Барб ходили к нему, он сказал, что я — самый зажатый человек из всех, кого он встречал. — Её рот сжимается в тонкую прямую линию. — Так что я хочу сказать... наверное, ты был такой не один.       До этого момента Стив списывал то, что их отношения с Нэнси напоминали ситуацию с Робин, на свои личные странности. В отличие от Нэнси, Стиву не приходится притворяться шокированным. У него возникает миллион вопросов: Ты знаешь про Робин? Робин знает про тебя? Погоди — Барб. Это Барб? Теперь, когда он думает об этом, Нэнси всегда как-то слишком сильно любила Барб, а Барб ненавидела Стива сильнее, чем ему казалось справедливым.       Рыбак рыбака видит издалека, как говорят — может, в этом есть доля правды.       Ему определенно нужно будет расспросить об этом позже. А пока он поднимает один из пустых пластиковых стаканчиков в руке, словно произнося тост:       — За то, чтобы больше не быть зажатыми.       Нэнси улыбается, на этот раз шире, и чокается ключами о стакан.       — За то, чтобы не быть зажатыми, — повторяет она. — Спокойной ночи, Стив.       Она приподнимается на цыпочки и быстро целует его в щеку, странное чувство — быть так близко к ней спустя столько времени, пусть даже на долю секунды.       Во многом это напоминает те первые поцелуи в лоб от Робин: он не против, но он к этому еще не привык.       Когда-нибудь привыкнет.

—

      Только когда с последней бумажной тарелкой, пластиковым стаканом и завалявшейся корочкой от пиццы было покончено, Стив и Джонатан отправились в постель.       Но, конечно, это не самое точное описание, они не ложились спать. Они не забирались под одеяло.       Они даже не выключили свет. Стив и Джонатан просто рухнули на кровать и замерли, лежа друг напротив друга, лоб ко лбу, нос к носу, в тишине.       Первым молчание прервал Джонатан. Он сел и сказал:       — Кое-что хочу тебе показать.       Стив поднялся следом, положив руку ему на плечо.       — Решил оставить что-то на память о себе?       — Не будь мерзким, — бросил Джонатан с притворным рвотным позывом, высвобождая плечо. Он пробрался через лабиринт из чемоданов и коробок к своему недавно разобранному архиву снимков. Прищурившись, Стив увидел, что тот выудил конверт с надписью «1983». Год, когда пропал Уилл, год, когда погиб Томми, год демогоргона. Стив внутренне приготовился увидеть что угодно.       Но когда фотография опустилась к нему на колени, на ней был не Уилл и не монстр.       Там был он сам.       Чертов Стив Харрингтон в последнюю ночь своей жизни, когда это имя еще хоть что-то значило.       Он сидел, ссутулившись, в шезлонге, промокший до нитки после прыжка в воду. На снимке не было видно никого в бассейне или рядом, должно быть, все уже ушли в дом. Только он один, сверлящий взглядом воду — отсутствующим взглядом, как ему показалось, хотя фото было недостаточно четким, чтобы утверждать наверняка. В одной руке у него была банка «Будвайзера», в другой — сигарета.       Джонатан опустился рядом с ним. Первым делом он сказал:       — Да-да, знаю, это выглядит как снимок извращенца.       На самом деле — нет, но Стиву всё равно не хотелось долго на него смотреть. Он положил фото на кровать лицом вниз.       — Это когда ты искал Уилла, да?       Джонатан покачал головой.       — Ага. Я так далеко забрел в лес, что оказался за вашим домом.       — Решил, что это я похититель или типа того? — спросил Стив, пытаясь придать голосу легкости, но вышло совершенно монотонно.       — Нет, — Джонатан закатил глаза. Он поднял фото с кровати и перевернул, изучая его. — Я просто увидел, как ты сидишь там, ну знаешь, весь из себя такой Одинокий Маленький Принц, пока я разыскивал пропавшего брата. И я просто... возненавидел тебя в тот момент. Я и так тебя постоянно ненавидел, но тогда подумал: у меня хотя бы есть кого искать. По крайней мере, моя жизнь не ограничивается этим. Так что я снял тебя, чтобы доказать себе, что в жизни есть какой-то смысл, ну и потому что был заносчивым придурком.       Всё, за что зацепился Стив, было про принца. Он так и сказал:       — Мой образ Одинокого Маленького Принца?       — Да брось, «Король Стив»? — недоверчиво переспросил Джонатан. — Только не говори, что ты об этом забыл.       — Я не забыл про это. Просто... дело не в короле. А в одиночестве. — Стив забрал фотографию обратно. Переводя взгляд с неё на Джонатана, он спросил: — Ты правда думал, что я выгляжу одиноким?       Джонатан смущенно потер шею сзади.       — Именно в тот момент — да. Ты выглядел чертовски жалко.       Стив снова посмотрел на себя. Он лишь смутно помнил тот момент: как присел перевести дух и допить пиво, прежде чем идти в дом за Нэнси. Вечер прошел без сучка и задоринки, и он уже знал, что ночь ему практически обеспечена. Но этот парень на фото — сжавшийся, понурый, с потухшим взглядом — совсем не походил на того, кого можно назвать королем чего бы там ни было.       Стив не помнил себя таким.       Как только он поднес фото ближе к лицу, чтобы рассмотреть получше, Джонатан перебил его.       — Когда ты начал ко мне приставать, я сначала решил, что ты узнал о снимке. Всё ждал, когда ты набьешь мне морду. — Он осторожно положил руку Стиву на колено. — Я всё собирался её выбросить, потом она так долго у меня валялась, что я про неё и думать забыл, пока мы не начали разбирать вещи на прошлой неделе. Подумал, что буду чувствовать себя меньшим извращенцем, если хотя бы покажу её тебе, прежде чем уничтожить.       — Не уничтожай, — выпалил Стив. — Ты был прав. Я был одинок. Просто... я тогда этого еще не понимал.       Джонатан прищурился, явно ему не поверив.       — Ни черта я не был прав. Я был козлом, который ткнул пальцем в небо. — Он побарабанил пальцами по колену Стива и тише добавил: — Я тоже был одинок, пока не встретил тебя. По-настоящему не встретил.       На этот раз Стив сам положил голову на плечо теперь-не-Байерсу. Тот сначала замер, но потом удивил Стива: свободной рукой он начал перебирать его волосы, заправляя пряди за ухо и накручивая их на пальцы.       — Будет одиноко, когда ты уедешь, — пробормотал Стив.Джонатан согласно хмыкнул.       — Но именно поэтому ты будешь меня навещать. — Джонатан убрал челку со лба Стива, открывая его глаза, и заставил посмотреть на себя. — Так ведь?       Стиву удалось улыбнуться — этому признанию будущих встреч, их общего будущего. Он готов был выбрать путь вперед, в неизвестность, лишь бы не возвращаться к той жизни, что была у него в ночь, когда был сделан этот снимок.       — Верно.

—

      Харрингтон всё еще ко многому привыкает.       Он привыкает к миру, где его лучший друг погиб два года назад, и он один из немногих, кто знает — почему. Где его другая лучшая подруга больше никогда с ним не заговорит из-за этого. К миру, где есть монстры, секретные лаборатории и ужасы, не поддающиеся осмыслению.       Он также привыкает к тому, что больше не убивает муравьев и больше не одинок. Он учится принимать компанию помоечных котов и девчонок-панков с родителями-хиппи. Мисс Клик и Дэна из музыкального магазина. Мальчишек, побывавших в параллельных мирах, и сверхсильных девочек, которые любят Мадонну.       Он привыкает к Джонатану Байерсу, который крепко спит рядом, закинув руку ему на грудь.       Стив обводит черты его лица взглядом, наблюдая за дыханием. Он старается запечатлеть его в памяти — чтобы этого хватило до самого Рождества.       Ему это не нравится, но он знает, что сможет привыкнуть и к этому. Он будет находить радость в телефонных звонках и открытках, в сеансах связи по «Церебро» с Дастином по выходным и в битком набитых праздничных рейсах из аэропорта Форт-Уэйна. Он всегда хотел увидеть Калифорнию, когда-то давно он даже подумывал о переезде туда ради колледжа. Он знает, что произнести это вслух было бы безумием — поэтому не говорит, пока что — но он думает, что теперь есть и другие вещи, ради которых он бы туда переехал.       Если до этого дойдет.       Это была бы огромная перемена: из сухопутной Индианы на Западное побережье. Никакого снега и зимних курток, а океан — в нескольких часах езды.       Стив мог бы к этому привыкнуть.